Артемий Ульянов 
Останкино. Зона проклятых

АНОМАЛИЯ – 1

- Посейдон-М; OCR, ReadCheck - Ergo80
«Артемий Ульянов  Останкино. Зона проклятых»: Астрель, Полиграфиздат; Москва; 2012
ISBN 978-5-271-37765-5, 978-5-4215-3534-8
Аннотация

Останкино. 16 век. В окрестностях лютует банда опричника Орна. Поджоги, грабежи, пытки… Неудавшееся жертвоприношение заканчивается для опричника таинственной и страшной гибелью на болотах.
Останкино. Наши дни… В районе начинают необъяснимым образом пропадать люди. С каждым днем их число увеличивается. В городе начинается паника. Детектив Кирилл Васютин пытается разобраться в происходящем, но все меняется, когда пропадают его жена и сын. Вот тут-то и начинается самое интересное.

Артемий Ульянов
Останкино. Зона проклятых

Моей любимой жене Оле с благодарностью за каждодневное счастье посвящаю я эту книгу.

Пролог

Васька опять сорвался. Уже несколько недель он вел себя исключительно прилично, на радость семье и всех, кто его знал. Но то ли весна сбила его с пути истинного своим бесстыжим цветением, то ли просто истек ресурс положительного поведения… Как бы то ни было, поутру в субботу, переделав неотложные дела, Василий внезапно сбросил с себя ярмо всяческих приличий, так тяготившее его в последнее время. Домашние, кстати сказать, ждали от него чего-то подобного. Решительно обнажив свою истинную натуру, Васька во весь дух бросился за изящной дымчатой кошкой, согревавшейся первым весенним теплом. Всецело отдавшись яростной погоне, он, как и подобает настоящему породистому бультерьеру, не внял гневному окрику хозяйки. В считаные секунды женщина осталась далеко позади, держа в руках бесполезный поводок со сломанной застежкой. А впереди была желанная кошачья плоть, старательно улепетывающая от верной смерти. Серая шкурка становилась все ближе, а ее пронзительный запах настойчиво дразнил Васькины охотничьи инстинкты.
Казалось, бедная киса обречена. Спасти ее могли только деревья, растущие за пределами асфальтированного городского двора, вплотную прижатого к Звездному бульвару, зеленевшему в районе Останкино.
Пес почти настиг кошку, когда та на полном ходу юркнула за угол дома. Через несколько мгновений мощная бойцовская пасть вонзит в кошачье тельце два ряда зубов, смыкая их с давлением в несколько атмосфер. Изменить исход погони могло только чудо. И хотя Муська, не первый год живущая нелегкой дворовой жизнью, решительно не верила в чудеса, оно все-таки произошло.
Васькина хозяйка не могла этого видеть. А жаль! Было бы что рассказать друзьям и соседям. Почти догнав жертву, бультерьер вдруг резко затормозил, намертво упершись в асфальт всеми четырьмя лапами. Муська тоже встала как вкопанная, выгнувшись дугой и отчаянно шипя. Теперь кошка и собака находились рядом, мгновенно позабывшие об исконной вражде перед лицом невиданной общей угрозы. Однако напротив них был только грязный весенний газон с редкими островками молодой травы. И более ничего! Стоя рядом с несостоявшейся жертвой, свирепо шипящей на оградку газона, Васька утробно зарычал, пряча леденящий страх, столь редкий для бультерьера. А после…
После произошло нечто такое, во что невозможно поверить, не будучи очевидцем. Бойцовый пес и кошка в синхронном прыжке бросились прочь от газона. Пробежав несколько метров, они ловко юркнули под мебельный фургон, стоявший неподалеку. И затаились под ним, припав друг к другу.
Извлеченный хозяйкой из-под кузова, Васька весь оставшийся день был сам не свой. Пинки и вопли женщины меркли перед небывалым происшествием. Не доев вечернюю порцию каши с мясом, пес забрался под письменный стол главы семейства и просидел там весь вечер, не обращая внимания на удивленных домочадцев.
С тех пор Василий обходил злополучный газон стороной, стараясь даже не смотреть в его сторону. Да и к кошкам стал относиться с почтительным равнодушием, восхищая хозяев своей воспитанностью. Правда, стал чаще рычать во сне, что было сушей ерундой по сравнению с его прошлыми провинностями.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЕРВОЕ

Валерка Троекуров сидел в своем кабинете и нещадно клял Министерство внутренних дел. Делал он это жестко, забористо и со вкусом. Честно говоря, имел право. Как имеет право афроамериканец назвать ниггером другого афроамериканца. И министерство на него не обижалось, как не обижается афроамериканец, если его называет ниггером другой афроамериканец.
Валерка был крепким коренастым брюнетом, стремящимся к пропорциям квадрата, с массивным добродушным лицом, на котором красовался мясистый, неоднократно сломанный нос. Он служил в ОВД «Останкино» в звании капитана. Занимался делами граждан, пропавших без вести. На родную контору Валерка не на шутку осерчал. Причиной тому была кадровая политика. Из месяца в месяц к нему приходили сопливые лейтенанты, которых он терпеливо вводил в курс дела, после чего они увольнялись. В результате — лавина бумажной работы, которая грозилась похоронить под собой личную жизнь Троекурова. Жена психовала и ревновала его, упрекая в наплевательстве на семейные насущные дела. Сын первоклассник заявил в школе, что папа у него точно есть, потому что так говорит мама, но сам отпрыск его видит очень редко. Кроме того, общение с родственниками людей, бесследно пропавших на просторах бескрайней родины, значительно превосходило по уровню стресса борьбу с матерыми уголовниками. Родня некоторых запойных алкоголиков, раз в месяц уходивших в хмельной загул, имела обыкновение требовать масштабных розыскных мероприятий. Желательно с применением вертолетов. При этом Троекурову, который отказывался поднимать на уши всю милицию города, закатывались такие истерики, что тот прятал табельный ствол в сейф. От греха подальше.
Впрочем, к таким банальностям он привык. Но вот бабуля, пришедшая с заявлением о пропаже Михаила Сергеевича Банина, который, по ее словам, приходился ей сыном, была тиха и печальна. Не хамила, не угрожала сорвать погоны и засунуть их Валерке в жопу. Ее было жалко. Ей хотелось помочь. Хотелось быть настоящим ментом, спасающим и защищающим. Троекуров уже принялся запускать дело в производство, но… бабушка никак не могла вспомнить год рождения сына. Число помнила, а год нет. И не могла вспомнить, сколько же ее сыну Мишке полных лет. В паспортном столе города утверждали, что таковой по указанному адресу не числится. Старушка пустила горькую слезу. Вскоре за ней пришел грустный дедушка, оказавшийся ее мужем. Уводя законную жену домой, он вкратце пояснил Валерке, что Михаил действительно пропал. Скорее всего ушел через форточку, влекомый первым весенним теплом. С котами такое случается, и с их Мишкой — весьма регулярно. А любимая жена уже который год не в себе. И весной у нее обострение.
Попрощавшись с хозяевами пушистого Михаила Сергеевича Банина, Валерка в очередной раз признался себе, что его благородная и нужная работа сильно смахивает на бюрократическую рутину, щедро приправленную пустыми скандалами и психиатрическими диагнозами. В настоящее большое расследование, требующее дедукции и полное неожиданных поворотов, о котором он так мечтал несколько лет назад, Троекуров больше не верил.
А тут-то оно и пожаловало. Началось все весьма заурядно. Уходя с работы в одиннадцатом часу вечера, Валерка игриво попрощался с Маринкой, которая дежурила в справочной службе ОВД. Та посетовала, что приняла кучу звонков от родственников, которые сообщали о пропавших. Но так как положенных трех суток с момента исчезновения еще не прошло, заявления написать они не могут.
— Да, бывает такое, — улыбнувшись, ответил Валерка. — Но толпа народа пропасть не могла. Пропали двое-трое, да и те завтра объявятся. Просто все их родственники, от мам до двоюродных дядь, кинулись нам звонить, вот и все.
Послав грудастому старлею Марине воздушный поцелуй, он поплелся домой. Жил он «на своей земле». И через десять минут уже был дома, на Звездном бульваре.
А через пару дней… Вот тогда-то все и началось.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВТОРОЕ

…Вот тогда-то все и началось. Утренняя очередь в кабинет Троекурова длиной могла соперничать с чередой жаждущих попасть на прием к терапевту районной поликлиники. Двадцать семь заявлений, и ни одного про гулящего алкаша, дедулю в глубоком маразме или кота с человеческим именем. Двадцать семь семей, чьи приличные вменяемые родственники не появились дома. Да и в другие местах — тоже не появлялись. Никаких семейных конфликтов, ссор и угроз уйти на все четыре стороны. Искали по знакомым, знакомым знакомых, загородным дачам, где не ловит сотовый, детям от прежних браков, дальним родственникам — ответ отрицательный. Звонили в морги, больницы, вытрезвители — ответ отрицательный. Теоретически не исключалась печальная возможность того, что все они покинули суетный мир живых. Но признаков этого не было. Служащий, менеджер среднего звена, банковский клерк, водитель, преподаватель музыки, экскаваторщик, продавец, автослесарь, парикмахер, телемастер, актер дубляжа… Между собой никак не связаны. Над версией о том, что все они пустились в пучину разврата и сидят сейчас у любовниц и любовников, вполне можно было бы посмеяться. Только не в этот раз.
К вечеру Троекуров стал самой значимой и востребованной фигурой в отделении. Приехало высокое начальство из ГУВД и министерства. В дело толком не вникали, настойчиво требуя результатов. В тот день Валерка зарекся впредь просить у судьбы «настоящего, большого, полного неожиданных поворотов и… ну, этой… как ее… дедукции».
Спустя сутки после того, как закрутилась воронка этого загадочного дела, Троекуров чувствовал, что нервничает с каждой минутой все сильнее. Мало того что начальство из ГУВД создало им бешеный цейтнот, истерично требуя результатов в кратчайшие сроки. Полная необъяснимость происходящего рушила все отчаянные попытки создать хоть сколько-нибудь непротиворечивую версию. От этого люди чувствовали себя тупыми и никчемными дилетантами. И начинали нервничать, раскручивая маховик всеобщей нервозности, которая усложняла и без того непростую ситуацию.
Несмотря на все трудности, работа кипела и пузырилась. Все останкинское отделение милиции было мобилизовано для расследования загадочного дела. Кроме того, к работе подключились несколько специалистов из МУРа. Людей вытаскивали из отпусков, а законный больничный лист воспринимался как умышленное оскорбление всех тех, кому дорога честь мундира. Про выходные даже заикаться стало опасно.
Общими усилиями было вспахано и просеяно огромное поле деятельности. Родственники, сослуживцы, друзья, знакомые, друзья друзей и знакомые знакомых были въедливо допрошены, и не по одному разу. Под колпаком оказались все, кто хоть как-то соприкасался с пропавшими. Побывать на самом настоящем допросе, с угрюмыми ментами в штатском в главной роли, удалось и парикмахерам, и тренерам по фитнесу, и автослесарям, и ветеринарам, и преподавателям английского языка, живописи и актерского мастерства. Позже их судьбу разделили ответственные руководители всех увеселительных заведений, находящихся в районе. Микрон за микроном были обысканы не только квартиры потерпевших, но и их рабочие места, квартиры их родственников и даже зал ресторана, где одна из жертв обедала накануне исчезновения. Все телефоны прослушивались. Социальные сети, личные сайты и ящики электронной почты — просматривались. Фигуранты уголовных дел, когда-либо связанные с исчезновениями людей, были тщательно отработаны.
Интенсивность и объем работы никак не влияли на результат. Его не было, этого треклятого результата! Ровным счетом ни одной зацепки. В дело вступил аналитический отдел МВД, в который стекалась вся полученная информация. Головастые парни, трудившиеся там, смотрели на ментов из Останкинского отдела, как смотрят рок-звезды, спустившиеся с музыкальных небес, на своих непутевых фанатов. Они слегка хохотнули, спросив, «что у вас там стряслось», и вальяжно пропустили ответ мимо ушей. Поблагодарив за исчерпывающую информацию, собранную отделом, обещали, что назавтра расскажут что-нибудь интересное.
Спустя тридцать семь часов после начала этого кошмара поздним вечером в кабинете начальника Останкинского ОВД началось совещание. Полковник Еременко долго шуршал рапортами и отчетами, наваленными на его столе, и наконец спросил:
— И на кой ляд вы, товарищи милиционеры, притащили мне эту кучу грязной бумаги? Я жду версии и планы по их отработке. И я их не вижу.
Собравшись с духом, слово взял Троекуров:
— Константин Николаевич! Как должностное лицо и офицер я заявляю, что все возможные следственные действия проведены в полном объеме. И даже более того. Собранная информация отправлена на обработку в аналитический центр МВД.
— Троекуров, ты меня прости великодушно, но мне насрать большую вонючую кучу на твои следственные действия, если они не дали результата. Значит, говенные действия! Какие на данный момент есть версии?
— Версий нет, товарищ полковник. Спросите у спецов из МУРа, они подробно изучили весь собранный материал и подтвердят, что там нет ни одной зацепки, — холодно отчеканил Валерка. Про консультации у специалистов по паранормальным явлениям говорить он не решался. А ведь будь его воля, обязательно бы проконсультировался!
Когда разборка, состоявшая из воплей полковника, вялых оправданий его подчиненных и неуставного мата с обеих сторон, внезапно стихла, Валерка сказал, будто ни к кому не обращаясь:
— Завтра аналитики из министерства ответ дадут, и все будет понятно. Я уверен, что они скажут то же, что и мы сейчас. Глухо там, как в открытом космосе.
На прощание полковник вкратце живописал им «вольготную» службу постовых милиционеров, пообещав, что если дело не сдвинется с мертвой точки, они смогут сами по достоинству оценить все ее тяготы и лишения. Когда его витиеватые угрозы закончились, Троекуров возмечтал о доме.
Выходя из здания, Валерка услышал от дежурного по отделению, что для него оставлена записка. После долгого осмотра смятой бумажки он наконец-то понял, что на ней написан номер мобильного телефона какого-то Володи Семенова, который служит в роте охраны ВВЦ и просит ему позвонить. «Ну что ж… Володя так Володя. Прямо сейчас и позвоним», — решил он, наплевав на поздний час и вынимая из кармана сотовый.
Спустя несколько гудков трубка поприветствовала его с интонацией малолетней дворовой шпаны. Как только Троекуров представился, голос в трубке сильно изменился:
— Валерий, спасибо, что позвонили. Видел сюжет по телику о пропавших без вести. Я сегодня на посту стоял, ворота Южного входа ВВЦ. Ко мне подошла какая-то старушка и сказала, что надо спасать людей, потому что грядет беда. Я ее тормознуть хотел, а она юркнула за машину, и как не было бабки.
— Огромное спасибо, Володя. Больше она ничего не сказала?
— Нет, только вот это. Про беду, которая… все забываю я его, слово это… и что людей спасать надо.
— Весна, вот и обострения у народа приключились. А тут еще такой повод! Я думаю, что не она первая и не она последняя, — успокоил Валерка коллегу.
Взяв с Володи Семенова клятвенное обещание хватать бабку, если он опять ее где-нибудь увидит, Троекуров попрощался, еще раз поблагодарив собеседника за отзывчивость и смекалку. «По телику, значит, показывали. Это хреново, — думал Троекуров. — Как бы сердобольный русский народ нам все не испортил. Милицию у нас любят так искренне, что аж обидно. Наш человек на многое способен, лишь бы ментам было хуже, чем ему».
Придя домой, он тут же растворился в семье и уюте. Это блаженство продолжалось фантастически, по-царски долго. Минут пятнадцать. Идиллию разрушил мобильник, прятавшийся в кармане застиранных джинсов. С трудом достав его, Троекуров глянул на экранчик. Городской телефон отделения. «Не, не буду поднимать. Завтра все скажут», — твердо решил он и, немного погодя, матюкнувшись, ответил на звонок.
— Валерка, здорово! — пробасил дежурный по отделению Саша Жавко. — Сейчас два звонка было с интервалом минут в пятнадцать. Говорят, заявление будем писать. Родственник, мол, канул.
Поблагодарив Сашку и пообещав притащить ему «жидкую премию», Валерка выключил трубку. «А вот вам и второе действие в первом же акте. Так я и знал, что это только начало», — подумал он с холодной тоской.

Телеканал «Москва ТВ». «Криминальные новости». 9 апреля, 19.00 мск
Журналистам «Криминальных новостей» из неофициальных источников, близких к ГУВД Москвы, стало известно о сенсационном происшествии, которое произошло на северо-востоке столицы, в районе Останкино. Должностное лицо, пожелавшее остаться неизвестным, утверждает, что за прошедшие сутки в ОВД «Останкино» было принято двадцать семь заявлений от родственников без вести пропавших граждан. По неуточненной информации, все исчезновения произошли в период с седьмого по восьмое апреля. Все потерпевшие прописаны и проживают на территории Останкинского района. Очевидных связей между ними следователи не обнаружили. Как отметил анонимный источник, род занятий потерпевших не позволяет связать эти исчезновения с их профессиональной деятельностью. В Главном управлении внутренних дел по городу Москве отказались от каких-либо комментариев, сославшись на тайну следствия. Как нам стало известно, сотрудники милиции настоятельно рекомендовали родственникам потерпевших воздержаться от общения с прессой. На данный момент ведутся следственные действия. Мы не располагаем какой-либо информацией о наиболее вероятных версиях случившегося. По непроверенным данным, дело взято на особый контроль министром внутренних дел. «Криминальные новости» телеканала «Москва ТВ» будут внимательно следить за развитием событий в Останкинском районе.
Людмила Кукареева, Тамара Гриченко и Илья Васильев специально для «Криминальных новостей».

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРЕТЬЕ

Толпа, собравшаяся за скотным двором на окраине села, напряженно притихла. Лишь изредка жалостливый женский шепот просил Богородицу о снисхождении, да слышались приглушенные сочувственные вздохи, вторившие безжалостному свисту кнута, вложенного в крепкую, натруженную руку могучего конюха Еремы, выполнявшего свою работу усердно и равнодушно. Извиваясь в полете, кнут глубоко вгрызался в плоть провинившегося, рассекая кожу и подкидывая вверх веер крошечных кровяных брызг. Пытка только началась. Но тем из толпы, кто видел подобное и раньше, уже мерещились обнаженные дуги ребер, которые покажутся совсем скоро. Если староста, оглашавший барскую волю, когда несчастного привязывали к козлам для пилки дров, вскоре не остановит Ерему, то станут видны и потроха. Тогда пытка превратится в казнь. Ведь с потрохами наружу люди не живут.
Пороли пахаря Прохора. За то, что осмелился перечить барину, отказался выполнять его волю. И крестьяне, и дворовый люд никак не могли понять, откуда взялось столько дерзости у тихого, застенчивого Прошки. Парень он был молодой, белокурый, работящий, хоть и не здоровяк. И кроме того, молчаливый. Лишнего слова от него не дождешься! И вдруг — на тебе… Не стал пахать новое поле, недавно расчищенное под посадку пшеницы. И после того как староста Мартын избил его чем под руку попалось, тоже не стал. Да говорят, что и самому Алексею Алексеевичу в лицо сказал, что лучше умрет под кнутом, чем вспашет. Боярин, понятно дело, не на шутку осерчал. Пинком повалив холопа, стоящего перед ним на коленях, плюнул ему в лицо, сказав: «Ну что ж, мил человек, будь по-твоему. Умереть под кнутом надумал? На то твоя воля, я ее уважу». Да приказал Мартыну собрать обитателей Осташково, чтоб каждый воочию увидел, чем окончится непослушание для тех, кто на него отважится.
Кнут размеренно свистел, срывая со спины и боков пахаря плоть, данную ему Богом. Поначалу Прохор гулко ухал, встречая каждый новый удар резким выдохом. Но скоро лицо его сделалось серым, и он стал отрывисто вскрикивать, словно старался отогнать обжигающую боль, застилающую разум. Староста безмолвствовал. Деловито прохаживаясь поодаль от козел, чтобы кровь, щедро летящая от кнута, ненароком не изгадила кафтан, жалованный барином на Пасху, он победно вглядывался в толпу, упиваясь своим превосходством. Вот уже показались Прошкины ребра, а из спины торчали освежеванные позвонки, с которых кнут слизывал частички опальной человечины. Крики пахаря стали сильнее и пронзительнее, предвещая ему скорый конец. Всем, кто находился в тот момент на скотном дворе, было ясно, что сирота Прохор, чьи соломенные кудри были густо забрызганы кровью, ничего и никогда больше не вспашет, ибо время его сочтено.
И только старуха Пелагея знала, что для крепостного крестьянина эта порка не станет смертельной. Знала, хотя и не видела его, потому что была за полверсты от неструганых занозливых козел, на которые лил кровь Прошка. Но кто дал ей эту уверенность? Тот, Кто дал ей умение услышать тихий говор леса, скрытый от большинства людских взглядов. И Кто наградил ее высшим даром, светлым и мучительным одновременно. Во все времена люди страстно желали заполучить этот дар, надеясь, что он обезопасит их, подарив неуязвимость, богатство, власть, славу. И не ведают они, какая каждодневная пытка ждет того, кто награжден им.
Да, повивальная бабка Пелагея, маленькая, согнутая грузом долгих лет и того немалого горя, что пережила она за эти годы, с детства владела даром предвиденья. А потому рано ушла от людей в лес, чтобы не смотреть на них и не видеть их будущих бед. Это ноша стала для нее непосильной. И она выбрала одиночество, с которым делила маленькую землянку, спрятанную в густой чаще недалеко от болота. Родителей своих Пелагея не помнила — они умерли, когда дочь была совсем маленькой. Воспитывала ее тетка по матери. Да и той не стало среди живых, когда смышленой своенравной Пелагее исполнилось пятнадцать. Так что отговаривать от отшельничества ее было некому. А если бы и нашелся такой человек, он только зря потратил бы силы и время. Уж если Пелагея принимала решение, то исполняла его без промедлений, никому не доверяя и не позволяя вмешиваться в свою жизнь.
Люди были ей не нужны. Но нередко она была нужна им, а иногда — просто необходима. А после того как деревенская травница Агафья в канун Рождества Христова испустила дух, крепостные помещика Сатина, населявшие деревню Осташково, стали навещать Пелагею все чаще и чаще. То заболеет кто-нибудь из крестьян, то скотина хворает, то неурожай, то на молодку на выданье женихи не смотрят. Старуха не отказывала селянам. А те в благодарность несли ей кто чем богат.
Были среди них и такие, кто считал бабку ведьмой и боялся ее. Но только до той поры, пока не нагрянет лихо. А уж тогда… Ведьма ли, святая — все едино. Лишь бы помогла, а там… Бог ей судья.
Надо сказать, что редкий дар не всегда подчинялся Пелагее. Иногда он вторгался в ее замкнутую жизнь не спросясь. Тогда она видела пророческие сны и видения, которые часто не могла растолковать. Но то откровение, что явилось несколько дней назад, когда она черпала воду из крохотного озерца, было пугающе ясным. В прозрачной тиши водной глади, висевшей над бархатным илистым дном в лучах утреннего солнца, что пробивалось сквозь густую листву чащи, картинки будущего без остановки замелькали перед ее старческими выцветшими глазами. И были они страшными, жестокими и неотвратимыми. Когда видение закончилось, Пелагея принялась истово молиться, стоя на коленях у кромки воды и сжимая в руках берестяной нательный крестик, что носила она на грубой пеньковой веревке. Роняя слезы в озеро, старуха просила Святую Троицу дать ей знак. Знак, который сказал бы ей, в силах ли она изменить предначертанное. И он был. Старуха увидела его. Не то в листве, не то услышала в шуме ветра, не то распознала в надвигающейся весенней грозе.
В тот же день Пелагея неожиданно появилась на краю поля, словно выросла из-под земли. На ней, как всегда, висела нехитрая одежа — бурый просторный балахон с капюшоном, загрубевший от времени. Время пропитало его землей и лесом. По полю навстречу ей двигался плуг, запряженный приземистым пегим быком. Прохор пахал уже не первый час, лишая девственного спокойствия землю, которой пришла пора родить урожай. Увидав старуху, пахарь гортанным окриком остановил быка. Да и сам замер, слегка испугавшись. «Боже святый! Неужто сама ведунья пожаловала? — удивленно подумал крепостной, чувствуя подступающую к горлу тревогу. — Упаси Господь мя грешного, коли ко мне», — тихонько пробормотал Прохор и размашисто перекрестился.
Словно в ответ на это смутное предчувствие ведунья поманила его рукой, как малое дитя. Опять перекрестившись, уже троекратно, парень нехотя двинулся к старухе. Близко подходить не стал, остановившись за три шага.
— Ты Прохором будешь? Селантия и Ефимии сын? Царствие им небесное, — ворчливо начала она дребезжащим голосом, строго глядя на него из-под капюшона.
— Я… Прохор, правда ваша, — робко сознался крестьянин, боязливо оглянувшись по сторонам.
— Как увидал меня, пошто крестился? От сглазу схорониться желаешь? — грозно спросила его Пелагея, тяжело опершись на посох.
— За чтоб я ни взялся, сперва крестным знамением себя осеняю. Так матушка моя, покойница, меня наставляла, — отведя глаза, соврал Прохор. Крестился он и вправду со страху перед старухой, ведь люди говорили разное.
— Меня не пужайся, бестолочь, — вдруг смягчившись, сказала она почти по-матерински. — Я, как и ты, и весь люд православный, в Господа нашего Христа и Пречистую Деву верую. От меня тебе никакая напасть не прибудет, будь покоен. А лучше внемли слову моему! Правда твоя, что беду подле себя чуешь. Али нет?
В ответ перепуганный Прохор робко, чуть заметно, кивнул.
— Да только беда та не твоя, истинно тебе говорю, — продолжала старуха. — Горе то оброком ляжет на весь род людской, что в здешних краях обретается. И многие лета над ним власть иметь станет, пока шестнадцатое колено на свет Божий не уродится.
— Свят, свят, свят, — трижды перекрестился побледневший пахарь.
— Но вижу путь к спасению. Остальные сгинут в геенне адовой, а ты свою душу бессмертную спасти должен. А чтоб спасти ее, о плоти своей позабудь, как завещал всем нам Спаситель, — проговорила старуха сдавленным шепотом. И сжав кулаки, прохрипела, потрясая воздетым к небу посохом: — Душу спасай!
А после, вплотную придвинувшись к онемевшему Прохору, принялась шептать свое страшное пророчество, намертво вцепившись в него старческими глазами и глядя на крестьянина из-под глубокой тьмы капюшона.
Прошка сразу поверил ей, отчего всю ночь прорыдал в душистом стогу прошлогоднего сена. Старуха оказалась права. Спустя ровно семь дней, как она и говорила, тугой вощеный кнут с разбойничьим свистом забирал у него жизнь удар за ударом. Сквозь немыслимую обжигающую боль Прохор слышал ее слова, отчаянно беснующиеся в голове. «Поле то, что под пшеницу отведено, не паши, кто б тебе ни велел! Хоть Сатин, хоть сам государь-батюшка. Испокон веку капище там стояло. Кровь и мольбы — вот что в земле той покоится. Тронешь его — сам ты и весь род твой прокляты будете! Обречены на вечную муку, коей и в аду не сыскать. Стращать тебя станут судом и расправой, а ты презрей плоть свою! Отдай им ее на бесчинное поругание, коли жизнь вечная для тебя краше. А Господь всемогущий дарует тебе бессмертие в твой час мученический, и пребудешь ты с ним в Царствие Его. Помяни мое слово! Не убоись муки смертной, и явится тебе чудо Божие!»
Когда Прошка в третий раз потерял сознание, да так, что не очнулся и после трех ведер ледяной колодезной воды, староста повелел порядком запыхавшемуся Ереме прекратить порку. Когда пахаря сняли с окровавленных козел, он, к удивлению многих, еще дышал.
— С виду-то немощный, что заяц весной… А глядишь ты — живучий, собака грязная, — недовольно сказал Мартын, плюнув на своевольца.
Когда того уносили в прохладный погреб, чтобы смазать раны облепихой и обложить подорожником, никто не надеялся его спасти. Лишь облегчить предсмертную муку.
Очнулся Прошка, когда уже стемнело. Из погреба его перенесли в избу, уложив в сенях, спиной вверх. С трудом двинувшись, он сдавленно застонал от боли, которая беспощадно залила все тело. Полежав с минуту, он вдруг ясно понял, что не доживет до утра. Бессмысленно повинуясь инстинкту выживания, пополз к покосившейся двери. Казалось, что если он выберется из избы, то сможет спастись. Мысль это была странной для него самого. Но другой мысли, кроме той, что к утру он уже остынет, не было. Кое-как перекрестясь, он помолился и продолжал ползти, превозмогая адскую боль, которая принялась пожирать его, будто не желая отпускать из дома.
Спустя несколько мучительных минут Прохор оказался у крыльца. И тут же услышал торопливый шорох мелких шагов, направляющихся прямо к нему. Увидев над собой силуэт в капюшоне, страдалец решил, что видит свою смерть.
— Боже милостивый, прими мою душу грешную, — прошептал он, еле шевеля коркой запекшегося рта. И потерял сознание.
«Чудо какое! И в раю березки есть», — с нежностью подумал Прохор, когда, открыв глаза, увидел над собой молодую листву. И сразу же услышал старушечий голос.
— Жив, соколик. Жив, горемычный, — ласково сказала Пелагея, присев подле него.
Он лежал на огромном куске дубовой коры, словно в люльке. Горькое сожаление захлестнуло Прошку. Уже примирившись со смертью, он был готов к новой жизни. Старуха обещала ему Царствие Небесное. Но вместо обещанного рая он вновь очнулся в рабстве, как случалось это каждое утро в его крепостной беспросветной жизни. Когда пахарь сообразил, что лежит в лесу рядом с землянкой ведуньи, страх и отчаяние овладели им. Теперь он был не просто рабом, а рабом беглым. И будто даже почувствовал железную хватку кандалов, которые цепко схватят его за ноги, когда он пойдет на виселицу.
— Пошто смерти мне не дала? Теперь меня пытать станут, поелику я беглец, — сокрушенно простонал он. — Беглец я. А воли… Воли на то моей не было! Зазря сгину, невинный? — прокричал он искривленным ртом, рыдая навзрыд.
И вдруг — осекся. Смутная догадка тихонько подкралась к нему, обдав сзади тревожным, липким дыханием. Он уже понял, что с ним происходит что-то невероятное. Не понял только, что именно. Мгновение спустя недоверчиво глянул на Пелагею, растерянно приоткрыв рот. Медленно, боясь убедиться в невероятном, Прошка протянул руку к ребрам, едва дотронувшись до них. Боли не было! Словно не было и кнута.
— Поди, я спал и мне причудилось? — еле слышно спросил он у старухи.
— Ведь так и сгинешь в греховном своем неверии! — сердито вскричала она. — На колени! В ноги кланяйся Всевышнему Господу нашему! Чудо Божие тебе дано, да в награду за послушание. Не смей осквернять милостыню Господню, червь! — вопила Пелагея, обнажив редкие желтые зубы и воздев руки к небу, словно призывая справедливую кару обрушиться на пахаря, принявшего свое чудесное исцеление за сон.
Проворно встав на колени, Прохор стал бить поклоны, шевеля губами в какой-то молитве, известной ему одному. Молясь и кланяясь, он украдкой щупал себя, все еще не веря в чудо. Усердно помолившись, он поднялся с колен и стал осматривать себя, изредка бросая затравленный взгляд на свою спасительницу.
— Слепец безверный! Истинно говорю тебе — свершилось над тобою чудо Божие. Узрел? Узрел его, дитя нерадивое? — гневно спросила она его.
— Узрел! — восторженно пролепетал Прошка, испуганно оглядывая свои ребра, на которых вместо смертельной открытой раны виднелись только слабые розоватые полосы. — Узрел, матушка. В Господа нашего верую всем сердцем, да святится имя Его! Да приидет Царствие Его, яко же на небеси… — продолжал он молиться, вновь рухнув на колени.
Так продолжалось более часа. Все это время старуха одобрительно смотрела на исцеленного, изредка крестясь. Когда тот, выбившись из сил, перестал наконец молиться, Пелагея протянула ему икону с ликом Пресвятой Богородицы, сказав:
— Приложись к образу, дитя Божие.
Исполнив веленое, Прошка уселся на дубовую кору, еще недавно служившую ему лежанкой.
— Два дня ты здесь, — ответила старушка, уловив в его взгляде вопрос. И тут же добавила: — В деревню не ходи! Не примут они тебя. Не достанет им веры, чтоб чудо Божие узреть.
— Так как же быть-то мне? Куда теперь податься, коль я беглый?
— Схоронись пока в лесу, да не вздумай кому на глаза попасться. А там я все разузнаю. Коли в мертвые запишут — в монастырь тебе дорога. Ты перед Ним, почитай, в неоплатном долгу. Жизнь свою на служение Господу отдай. Так покойнее будет.
Прохор поспешно закивал.
— Ну и добро. Сиди здесь, чтоб ни одна жива душа тебя не видела. Вразумил? — сказала она с легкой ухмылкой. Крестьянин снова закивал, продолжая благоговейно ощупывать свои ребра. — А я по воду схожу, — решительно закончила старуха, поднявшись. Через несколько секунду, держа в руках деревянную кадку, она скрылась в чаще.
Но Прошка не выполнил ее наставлений. Не со зла, но и не по глупости. Не выдержал того ошеломляющего чувства избранности, которое всецело поглощало его, когда он вновь и вновь ощупывал свои бока.
— Не мне одному Господь чудо явил! Не мне одному… Понесу его людям, чтоб могущество Его и милосердие остальные узрели! Славить его стану, покуда дух не испущу! — ошалело бормотал он, не в силах оторвать рук от смертельных ран, которые теперь можно было принять за царапины. — Люди злые ее обидели, вот и не верит в род людской. Примут они меня! Примут, как чудо Божие. На руках понесут в Обитель, а там я и постриг приму. Господи, душу и тело мое Тебе вверяю! — радостно причитал Прохор, когда, не разбирая дороги, бежал по лесу в родную деревню. Он нес на своих ребрах след чуда, чтобы подарить веру и надежду всем тем, кто жил с ним бок о бок с самого его рождения.
Обет свой он сдержал. Славил Господа, пока не испустил дух. Да только долго славить не пришлось. Первые встречные обитатели Осташково перекрестились, после чего бросились наутек, истошными воплями созывая всех, кто был в селе. Когда толпа окружила его, держась на почтительном расстоянии и боязливо разглядывая, Прохор просиял. Он излучал тот свет, который способны излучать лишь люди, проникшиеся собственным высшим предназначением.
— Братья и сестры! Узрите чудо Божие, что было мне даровано! — надсадно выкрикнул Прошка, беспрерывно крестясь, и рухнул на колени. Сорвав с себя грязную окровавленную льняную рубаху, он задрал вверх руку, сложенную двоеперстно. Увидев его бледно-розовые шрамы на том месте, где еще два дня назад торчали освежеванные ребра, народ гулко охнул и попятился.
— Господь исцелил меня, чтоб веру вашу укрепить. Возрадуйся, люд православный. Христос, спаситель наш, явил Себя. Истинно вам говорю, Его святым чудом исцелен я. Веруйте, и души и плоть свою исцелите! — звенел голос пахаря, изредка срываясь. Из глаз его катились счастливые слезы, такие же чистые, как и его вера.
Селяне переглянулись.
— Чудо, братцы, — сказал кто-то неуверенно. По толпе пополз глухой шепоток, опоясывая Прохора по кругу.
— Чудо!!! — вдруг неистово завопил Прохор. — Жизнью клянусь! Чудо узрел, и вы веруйте!!!
Тем временем к толпе бежал староста. Тяжело сопя и отдуваясь, за ним поспевали трое дюжих молодцов с плетками в руках. Когда они были совсем рядом с гудящей толпой, звонкий детский голосок прорезал заполошный гам:
— Проша, Проша, ты живой! А тятя после вечери говорил, что ты помер! А ты живой, живой! — радостно заворковала пятилетняя Агафья, внучка покойной травницы, названная в честь своей бабушки-знахарки. — Тебя Боженька спас, потому что ты хороший… И катал меня на лошадке. А ты в лес к Боженьке ходил?
Толпа разом замолчала, отчего стало слышно натужное сопение подоспевшего старосты и его провожатых.
— Люди добрые! — раздался визгливый юродивый фальцет. — Исцеление сие бесом смердит, коль он его из леса принес. Старуха его спасла, а ведь с дьяволом она путается.
Гул, исторгаемый собравшимися, зазвучал угрожающе.
— А исцеляет она вас, чтоб ослепить, — подхватил зычный голос старосты. — Ослепленный рогатого не увидает! И скверну от него примет. Примет, а там и душу потеряет. Только ей сего и надо, ведьме!
И вот уже заслышалось «да ведьма она, чтоб мне провалиться», «может, и не ведьма, а душу продала». Пахарь затравленно озирался, не веря своим ушам и пытаясь заглянуть в глаза селянам. А те, сомкнув ряды, стали потихоньку подступать к нему все ближе и ближе, затягивая кольцо, словно удавку на шее Прошкиного божественного исцеления. Чуя неладное, он вдруг увидел спасительное подтверждение своей правоты. Рывком схватив маленькую Агафью на руки, он высоко поднял ее, словно стяг истинной веры, и что было сил грозно возопил:
— Все слыхали, что она сказала! Все, все! Что я в лес к Господу ходил! Устами младенца глаголет истина! Чудом Господнем спа…
Но тут могучий бас перебил его, накрыв толпу страшным предостережением:
— Не ровен час, наведет на дитятку порчу окаянный Прошка.
— Коли он у старухи в лесу душу продал за исцеление, так и навести может, — вновь подхватил кто-то. Чья-то сильная рука ударила Прохора, держащего над собой девочку, под дых. Он охнул, согнулся и отпустил ребенка. Толпе оставалось сделать каких-то пару шагов, чтобы уткнуться в него. Крестя их, Прохор постарался закричать.
— Опомнитесь, православные! Спасшегося через чудо Божие без вины извести желаете! — взвыл он, с перепугу дав петуха. А потому призыв его и впрямь был похож на визг болотной нечисти.
Прохор не мог видеть вилы, которые кто-то принес в толпу, сжатую кольцом вокруг него. Он разглядел их, когда острия со смачным хрустом вонзились в руку, крестившую односельчан, многие из которых нянчились с ним, когда он был дитем. Прошка было попытался схватить их другой рукой, но тут же еще одни вилы воткнулись в ребра, и еще двое — в ноги.
— Помилосе-гхы-кхы-хкав-хкы, — гортанно забулькал Прошка горлом, из которого торчал серп. Замелькали орудия, призванные облагораживать почву ради сытой жизни и достатка.
На этот раз пахарь почти не страдал. Убили быстро. Что ж мучить-то… Все ж не чужой человек.
Стремительно признав Прохора колдуном и еретиком, решили по-христиански не хоронить, а просто спустить тело в топкое болото. Благо болот рядом с Осташковым было предостаточно.
И вот ведь что интересно. В толпе, убившей Прохора, было человек тридцать, не меньше. А слова, обвиняющие его и Пелагею в сговоре с дьяволом и в продаже души рогатому, произносили… всего-то четыре человека. Двое из них притащили вилы, один воткнул серп горемыке в горло, он же ударил его, чтобы отобрать Агафью. И кольцо толпа сжимала, потому что ее тихонечко подталкивали аккурат с четырех сторон. А выходит — всем миром порешили.
Мартын был талантливым управленцем. Сатин его за это очень ценил.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ЧЕТВЕРТОЕ

Алексей Алексеевич был дипломат. Оберегал интересы государства Российского на ближних его рубежах. Налаживал торговые связи, вел переговоры о границах и дорогах. Специалистом был толковым, но звезд с неба не хватал. Место свое в дипломатической элите получил неспроста. Секрет его успешной, хоть и не головокружительной карьеры, был стар как мир, а потому эффективен и надежен. Он состоял в кровном родстве с Петром Порфирьевичем Адашевым, звездой дипломатического бомонда, большим человеком, вхожим в высшие правительственные круги не только нашей страны, но и Европы. Успехи Алексея Алексеевича всегда были преломленным отражением успехов его влиятельного родственника. Он словно жил на проценты от профессиональных и административных свершений Петра Порфирьевича. А успехи у Адашева были весьма и весьма значительными. Стало быть, и Алексею Алексеевичу жаловаться не приходилось. Со временем должность посла предоставила ему возможность стать землевладельцем и рабовладельцем. Дипломатическая кормушка была сытной во все времена. И не важно, что написано на визитной карточке — «Министерство иностранных дел» или «Посольский приказ».
Одним из внушительных благ, полученных им на государственной службе, стало село Осташково. Алексей Алексеевич Сатин полюбил это место, видя в нем фамильное гнездо для своих потомков. Вот только топкие зловонные болота, изобильно раскинувшиеся по территории его владений, очень его беспокоили. Они вредили не только репутации его угодий, но и сельскому хозяйству, пожирая пахотные земли во время весенних паводков. Бороться с трясиной, учитывая ее масштабы, было астрономически дорого. Пригодные для засева земли были в Осташкове дефицитом.
Прогуливаясь по густому яблоневому саду, который обрамлял территорию барского дома, Алексей Алексеевич думал о том, как справиться с болотной напастью, при этом не разорившись. По всему получалось, что есть только одно решение — топить деньги в трясине. Раздосадованный, он сердито сплюнул себе под ноги. Вот тогда и увидел он в яблонях что-то странное. Непонятный силуэт, чем-то похожий на валун в половину человеческого роста, проглядывался между стволами в глубине сада. «Что за нечистый?» — подумал боярин, направляясь к загадочному предмету. Оказалось — доски, прислоненные к деревьям. Чертыхнувшись и наскоро перекрестив рот, Сатин продолжил свою задумчивую прогулку. Не прошло и пары минут, как он вновь увидел тот же самый силуэт.
— Да что за напасть? И куда Мартын смотрит! — пробормотал он в окладистую бороду, украшенную благородной сединой. Пригляделся. Видение пропало, превратившись в накрененный ствол яблони. Поморщив свое размашистое широкое русское лицо, он двинулся дальше тяжелой походкой состоявшегося человека.
В третий раз увидев загадочный призрак среди яблонь, Алексей Алексеевич на мгновение застыл. А после, схватившись за массивный нательный крест, трижды крикнул «изыди, нечисть!», испуганно крестясь. Бесформенный силуэт, недавно бывший досками, двигался прямо на него из глубины сада. Сатин уже собирался бежать прочь от дьявольского наваждения, как вдруг отчетливо увидел женщину в рубище с капюшоном. Устыдившись побежать от бабы, он остался стоять, тихонечко читая «Отче наш». Приближаясь, видение теряло свою зловещесть, постепенно превращаясь в старенькую богомолицу. Вынув из кармана богатого боярского кафтана мелкую монету, Сатин протянул ее старухе, когда они поравнялись.
— Не в серебре богатство. Оставь, тебе скорее сгодится, — задребезжала старуха.
— Да ты, голытьба, боярину дерзить вздумала? — вскричал Сатин.
— Жизнь твою сберечь хочу, Алексей Алексеевич. И весь род твой.
— Ты кто такая будешь? — выпалил он, пятясь.
— Я-то? Да, почитай, совесть твоя. Слушай меня, и беда тебя стороной обойдет.
— Ты, старуха, часом, не Пелагея ли, что в лесу житье справила?
— Да что тебе с того?
— А народ поговаривает, что смуту та Пелагея сеет да крепостных толкает на своеволие супротив боярских указов. А за сие злодейство шкурой ответить должно.
— Что мне должно, только Господь ведает, Он мой господин. Перед Ним и ответ держать стану, когда преставлюсь, коли вина на мне.
— Ты что о роде моем ведаешь? О напасти какой знаешь али пустомелишь понапрасну?
— Ты, боярин, капище пахать надумал. Правда ли то?
— Своей землею по своему разумению володею, а посему чужой совет мне без надобности, старуха.
— Я свое слово молвлю, а ты уж сам уразумей, есть ли тебе в нем надобность али нет. Коли капище у ручья пахать надумаешь, все силы оной земли обратятся супротив тебя и рода твоего. Быстрее, чем наливается лесная ягода силою, сгинет род твой. И ближний, и дальний, который тебя зело возвысил. И имя апостола будет рядом с родом твоим в час смертный. Не иди супротив капища. Батый, что Русь топтал и жег, убоялся идолов Перуна, ибо ведал, что мор его погубит, коли нечестивым делом он капище осквернит. Воля твоя, боярин. Коли вспашешь, мне с того худо не станется. А тебя по всей земле русской топор и петля искать станут.
Сильно побледневший Сатин, вскричал:
— Чур меня, ведьма языческая! Сгинь, дьявольское отродье! А топор я по твою шею снарядить велю! Не бывать богохульному капищу на земле Осташкова!
Крича последние слова, он угрожающе тряс руками, запрокинув голову к небу. А когда опустил взгляд, Пелагеи уже не было.
Больше эти двое никогда не виделись. Во всяком случае, пока были живы.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТОЕ

В то утро Валерка Троекуров проснулся раньше обычного. И даже будильник ему не понадобился. Сегодня он не чувствовал утренней вялости — признака хронического недосыпания. Он заметно нервничал, вспоминая вчерашний звонок дежурного по отделению. Наскоро запихнув в себя бутерброд с сыром и обойдясь без привычного кофе, он побежал на работу. По дороге следователь вновь пытался соорудить версию происходящего, но ничего, кроме паранормальных явлений, в голову не лезло.
«Ну что ж, посмотрим, что скажут нам, тупым ментам, головастые аналитики из министерства», — подумал он, усаживаясь за стол в своем кабинете. Украдкой перекрестившись, он искренне попросил Бога, чтобы сегодняшние пропащие были запойными алкашами или маразматиками. Он был даже согласен на котов и собак с человеческими именами. Лишь бы не этот кошмар снова.
Граждане, желавшие заявить о пропаже родственников, действительно пришли. Только это были не те граждане, что звонили в отделение вчера вечером. Поняв это, Валерка нервно сглотнул, похолодев. Первыми в его кабинете появились моложавые родители, классические представители среднего класса. Сильно заплаканные, они умоляли найти их двадцатилетнюю дочь. Та сказала, что поедет в гости к подруге, которая живет в Медведкове. У подруги не появилась, дома тоже. Телефон выключен. Супруги умоляли срочно найти дочь, с ходу и прямым текстом предлагая значительную взятку. «Да я бы сам взятку дал, лишь бы все это прекратилось», — подумал Троекуров и принялся за допрос родителей, сразу предупредив, что иногда будет задавать не самые приятные вопросы.
Включив диктофон, капитан Троекуров начал. К концу допроса он знал о двадцатилетней Марии Аносовой все, что только было можно знать, начиная от полного списка ее друзей и родственников, заканчивая второстепенными чертами ее психологического портрета. Когда кассета закончилась, перед ним лежали листы конспекта, исписанные мелким почерком, а в компьютер были занесены все данные о Машиных контактах. В этот момент старенький телефонный аппарат на его столе противно заверещал. Не успев сказать «алло», он услышал нервный голос полковника Еременко:
— Валера, чем занимаешься?
— У меня заявители. Только что закончил беседу.
— Понятно… Даю тебе в усиление Ливитина и Бондаренко. Какая-то чертовщина творится.
— Что случилось?
— Я бы тоже хотел знать. Внизу толпа народа, человек двадцать. Все по поводу пропаж. Это мистика какая-то, мать ее… Как парни придут, пусть начинают. А ты — ко мне, понял?
— Есть, товарищ полковник, — ответил Троекуров с вытянувшимся лицом. Попрощавшись с Аносовыми, он поздоровался с коллегами, прибывшими на подмогу.
— Валера, ты в этом деле спец. Скажи, что это такое может быть? — спросил его удивленный Женька Ливитин.
— Честно? У меня есть только одно объяснение — какое-то паранормальное явление.
— А серьезно? — чуть обиженно спросил Женька.
— Парни, если вы придумаете что-нибудь, кроме этой версии, вас Еременко на руках носить будет. Сегодня придет ответ из министерства, от аналитиков. У меня других вариантов нет. Все, я к шефу, а вы пока — на допросы родни. Мужики, вы не первый день работаете, но я очень прошу — предельно подробно, насколько возможно.
Парни дружно кивнули и пошли к себе в кабинеты, рядом с которыми их уже ждали заплаканные родственники.
Зайдя в кабинет к начальнику отделения, Валерка застал шефа говорящим по телефону. Жестом тот пригласил его входить, продолжив разговаривать.
— Да, согласен. Надо подключать федералов. Но… я бы сначала дождался протоколов по сегодняшним заявлениям и ответа аналитиков. Чтоб к федералам с ясной картиной идти. С прессой — все понял. Всего доброго!
Он положил трубку. Встал, нервно прошелся по кабинету. Вдруг очнувшись, пожал Троекурову руку.
— Валера, ты меня прости, если вчера чего лишнего брякнул. Нервы сдают.
— Я понимаю, Константин Николаевич, не страшно.
— Так, слушай. Дежурный сейчас сказал, что в очереди на заявления — двадцать пять человек. И все по твою душу. Да что за…
— И у меня с утра одни были. Значит, двадцать шесть пропаж. Сколько из них реальных, будет понятно к вечеру, — добавил Валерка.
— Ну да, пока вся пьянь отсеется… Когда в министерстве обещали ответ дать?
— Аналитики сказали, что в обед. Буду в час им звонить.
— Я им сам позвоню. Ты заявлениями занимайся.
Раздался телефонный звонок.
— Да. Что там у тебя? — отрывисто спросил полковник, ломая скрепку нервными пальцами. — Вот черт! Этих нам тут еще не хватало. Что делать? А что мы можем сделать, если они за воротами стоят? Может, они в КВД приехали, к сифилитикам. Ладно, понял. Отбой.
Еременко крепко выругался, самым витиеватым образом отозвавшись о свободе слова.
— Журналюги? — задал риторический вопрос Троекуров.
— А куда ж без них? Это ж, мать их, сенсация. Стоят за воротами, ждут. У меня строжайшее указание из главка, чтоб никаких контактов с прессой. Понял?
— Есть, никаких контактов.
— Про родственников помнишь? Предупреждай, что болтовня с газетчиками может закончиться хреново. Сам писакам говори, что не уполномочен. Они тебя сейчас караулить будут. Дежурный с тобой соединять никого не станет, жену предупреди.
— Понял.
— Что ж это может быть, Троекуров, а?
— Если честно, у меня есть только одна версия, — нехотя сказал Валерка после задумчивой паузы.
— Так у тебя версия есть? Что ж ты молчишь, засранец?
— Вам, Константин Николаевич, моя версия не понравится. Возможно, это какое-то паранормальное явление.
— Чег-о-о? — удивленно и немного брезгливо протянул полковник. — Ладно, иди работай. Будет возможность, еще кого-нибудь пришлю.
— Ну, я не прощаюсь, Константин Николаевич, — без задней мысли сказал Валерка, направляясь к двери.
— Да уж… С тобой, пожалуй, мне еще не скоро попрощаться придется, — горько ухмыльнулся Еременко.
Дверь за Валеркой закрылась. Полковник подошел к окну кабинета и чуть раздвинул жалюзи. Глянув на ворота отделения, он аж присвистнул, с чувством выругавшись уже в который раз за это утро. Набрал дежурного.
— Ты мне когда про журналистов говорил, их там сколько было? Одна машина? «Москва ТВ»? Понял. — Он швырнул трубку на аппарат, отчего тот обиженно звякнул.
«Быстро налетели, стервятники», — подумал Еременко, вновь глядя на улицу через щель в жалюзи. Машин было уже пять.
Когда капитан Троекуров вернулся на свое рабочее место, на него обрушился беспрерывный поток людского горя вперемешку с неистовой надеждой на то, что это горе не станет еще страшнее. За те годы, что он проработал в милиции, Валерка научился абстрагироваться от чужих страданий. Но с таким объемом человеческих бед он не сталкивался ни разу. На душе становилось вся тяжелее. Перед глазами мелькали лица пропавших, смотревшие на него с фотографий, принесенных родственниками. Серьезные, улыбающиеся, черно-белые и цветные, все они умоляли о помощи. А он даже не мог предположить, что же с ними произошло. Ощущение бессилия угнетало Троекурова.
К работе подключились еще двое следователей. К пяти часам вечера они закончили принимать показания родственников. Ни одной реальной зацепки так и не появилось. Правда, желанные алкоголики и маразматики среди пропавших были. Вернее, всего один алкоголик преклонного возраста, который к тому же являлся еще и маразматиком. Итак, все заявления были приняты. Теперь в зоне ответственности капитана было пятьдесят три дела о без вести пропавших гражданах. Ситуация шокировала своей необъяснимостью.
В 17.30 в кабинете начальника отделения началось совещание. Помещение заполнили озадаченные люди, которые тщательно старались скрыть свою растерянность. Троекуров прекрасно знал почти всех. Кроме полковника из Генпрокуратуры, подполковника из ГУВД и двух парней. У этих двоих были почти одинаковые костюмы и стрижки. «Так, ГУВД здесь. И федералы здесь. Ну что ж, все в сборе. Интересно, это поможет?» — думал Валерка, рассеянно листая свои записи.
Обычно на таких основательных совещаниях первым слово брал чин из Главного управления. Но сейчас он уступил место Еременко.
— Начнем, — сказал он. И коротко представил чужаков. Полковник оказался старшим следователем по особо важным делам, подполковник был заместителем начальника ГУВД, а федералов представили как специалистов отдела по чрезвычайным ситуациям. Оба были в звании майора.
— Так. Все мы знаем ситуацию. О последних изменениях нам доложит капитан Троекуров, — сказал шеф, посмотрев на Валерку с надеждой.
— Сегодня в наше отделение поступило двадцать шесть заявлений от граждан о без вести пропавших родственниках. Со всех сняты показания, все заявления приняты. Среди двадцати шести пропавших лишь один гражданин является пьющим пожилым человеком, которого мы скоро найдем, я в этом уверен. Возможно, он опередит нас и найдется сам. Что касается остальных, все граждане пропали вчера, тринадцатого апреля. Возраст — от двадцати до сорока восьми лет. Социальное положение: три студента, все остальные — работающие. Ни одного предпринимателя среди них нет. Нет их и среди родственников. Руководителей компаний — тоже. Двое проходили службу в Чечне по призыву в период первой операции. Ранений и наград не имеют. Дальше… Все пропавшие — штатские. Сотрудников МВД, ФСБ, МЧС и военных среди них нет. Все они ранее не привлекались даже в качестве свидетелей. Не привлекались и родственники. На учете в ПНД никто из них не стоит, как и их родственники. По словам заявивших, проблем с алкоголем и наркотиками нет и не было, каких-либо конфликтных ситуаций вокруг них в последнее время не происходило. Досконально мы этого не знаем, впрочем, как и сами заявившие. Будем выяснять. Родственники уверяют, что, по их сведениям, в день исчезновения пропавшие должны были находиться на нашей территории. Из района никто из них уезжать не собирался. По крайней мере, родственники ничего о таких намерениях не знают. И, что интересно, все исчезнувшие прописаны и постоянно проживают в Останкинском районе. Между собой никак не связаны. Опять же по утверждению родственников. Данные уточняются. Исходя из сводки ГУВД по состоянию на шестнадцать часов, ни в одном из московских отделений нет заявлений о пропавших предположительно в Останкино. Всего за тот период, когда все это началось, в отделения города поступило четыре заявления о без вести пропавших. Ну, и наших пятьдесят три. А также на территории Москвы и области обнаружено два неопознанных трупа. Фото и биометрические данные ГУВД нам предоставило. Это не наши. По двадцати семи заявлениям, принятым нами ранее, картина схожая. Кстати, количество пропавших близкое — двадцать семь и двадцать шесть человек. Если пьющего дедушку вывести за скобки, то двадцать пять и двадцать. Требования родственникам никто не выдвигал. Никаких подозрительных звонков, людей, писем — ничего. В содействии с ГУВД города нами проработаны все фигуранты уголовных дел, хоть как-то связанные с исчезновением людей. Большинство из них сидят. С тремя работают в ГУВД.
— Там железное алиби, они не могут быть причастны, — уверенно сказал заместитель начальника Главного управления.
Троекуров продолжил:
— По первым двадцати семи заявлениям собрана доскональная информация о всех контактах, даже эпизодических. Вчера она была направлена в аналитический отдел МВД РФ.
— Мы получили от них ответ. У них есть лишь одна версия, — взял слово Еременко. — Но они сами считают ее слабой. Версия такая: на территории района действует террористическая группа. Ну, я считаю, что принимать во внимание эту версию не стоит. Совершать все преступления в одном районе — это глупость. Пятьдесят три похищения за два дня — тоже глупость. Они бы прокололись, были бы свидетели. Несмотря на то, что версия слабая, ее необходимо отрабатывать, — подытожил начальник отделения и кивнул Троекурову, попросив продолжать.
— Теперь самое главное по сегодняшним показаниям. Одни из заявителей показали, что их двадцатисемилетняя дочь звонила им с улицы, после чего телефон ее стал недоступен. Когда звонила, сказала, что заходит в новый магазин на улице Первая Останкинская. Новых магазинов на улице Первая Останкинская нет. Мы обзвонили все торговые точки, которые там находятся. Никаких новых отделов или чего-то в этом роде они в последнее время не открывали. И еще один пропавший без вести, тридцати пяти лет, отец двоих детей, примерный семьянин, в своем последнем телефонном разговоре с родными сообщил, что зайдет в магазин — и сразу домой. Что за магазин и где он находится, не уточнил.
Троекуров кашлянул и обвел всех извиняющимся взглядом, как бы говоря: «Уж простите, но… вот такая тут у нас чертовщина».
— И последнее, о чем необходимо упомянуть. Проанализировав ситуацию, мы с коллегами определили лишь один фактор, связывающий все пятьдесят два исчезновения, не считая дедушку. Все пропавшие были не за рулем, то есть пропали они пешими. При этом из пятидесяти двух человек регулярно автомобиль водят тридцать два человека. А права имеют тридцать семь. Пятеро водят автомобиль крайне редко. То есть все тридцать два пропавшие автомобилиста были в день исчезновения не за рулем. Вопрос: почему? У троих машины были в сервисе. Остальные, по уверениям родственников, просто гуляли по району в прекрасную весеннюю погоду. Есть теоретическая возможность, что все тридцать два человека принимали алкоголь в тот день или накануне… Ну, или наркотики. Вот поэтому за руль и не сели. Это, к сожалению, единственный фактор, объединяющий пропавших. Кроме района прописки и проживания.
Троекуров замолчал. По его ощущениям, уровень растерянности в кабинете только вырос. Голос подал один из эфэсбэшников:
— А интересно, группа крови у них какая?
— Выясняли, — тут же откликнулся Валерка. — Всё как в природе. В основном первая и вторая, реже третья, ну и четвертая — у пары человек.
Кабинет вновь погрузился в тяжелую тишину.
— Может, хобби?.. — тихонько сказал кто-то, словно боялся выглядеть глупо.
— Явных совпадений и здесь нет. Кто-то марки в детстве собирал. Мужики футбол смотрят. Все банально.
— А место рождения? — не унимался эфэсбэшник.
Троекуров полистал свои измятые листки с записями:
— Очень разрозненно. Двое из Самары, двое из Челябинска. Так… В Останкине родились только трое. Еще двое в Медведкове. Остальные разбросаны по карте.
Еременко вдруг нахмурился:
— А может… Может, их родственников что-то связывает?
— На родителей информация подробная. Там тоже пусто. В любом случае предлагаю данные по всем пятидесяти трем эпизодам обобщить и отправить аналитикам.
— Согласен, — коротко отрезал начальник отделения и спросил: — У кого-нибудь есть вопросы?
— У меня есть вопрос, — неожиданно для всех сказал Троекуров.
— У тебя? — удивленно вскинул брови Еременко.
Капитан кивнул.
— Коллеги! Я хочу вас спросить. Кто-нибудь когда-нибудь хотя бы слышал о чем-то подобном?

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТОЕ

— Кирюша, завтрак готов. Оторвись от телика, радость моя, — пропела из кухни жена Оля. Правдивость ее слов подтверждали запахи, будоражащие аппетит.
— Пап, ну пойдем кушать, — вторил ей настойчивый детский голосок восьмилетнего Евгения Кирилловича, такого же рыжего и конопатого, как и его отец.
— Иду-иду, сейчас уже, — отозвался глава семейства, жадно впившись взглядом в экран телевизора.
Сюжет закончился, и он поспешил на кухню, где уже ждала утренняя трапеза с самыми дорогими людьми. Он знал, что стол полон изысканных яств, ведь в такой компании самая неприхотливая пища мгновенно превращается в деликатес. И все же как ни прекрасен был предстоящий субботний завтрак в кругу семьи, новость, которую рассказал ему телевизор, не отпускала. Проходя по длинному коридору, он даже пробубнил себе под нос:
— Ерунда какая-то, быть этого не может.
Пообещав себе не думать о новости за столом, он окунулся в святые мгновения семейного счастья и данное себе обещание сдержал. Ну, почти сдержал. Пару раз он все-таки возвращался мысленно к новостному сюжету. Смакуя яичницу, щедро приправленную сыром и креветками, Кирилл подумал: «Пятьдесят три — это невозможно много». И потом, когда в руке рубиново светился бутерброд с малиновым джемом, он мысленно сказал себе: «Если это правда… вот чем стоило бы заняться».
Когда еда на столе, а вместе с ней и завтрак закончились, Кирилл, поцеловав жену и сынишку, бросился выяснять подробности в Интернете. Включив ноутбук, он нетерпеливо подгонял вальяжный Windows, приговаривая: «Ну что ж ты такой сонный-то». Когда компьютер наконец-то был готов беспрекословно ему повиноваться, Кирилл услышал звонок сотового телефона.
— Ну, кого несет? — раздраженно сказал он и схватил со стола мобильник. Номер был незнакомый. В трубке он услышал нервный прерывающийся голос женщины, которая только что справилась со слезами, но они в любой момент вновь могли одержать верх.
— Кирилл Андреевич? — спросила она.
— Да, я вас слушаю.
И тут же почуял всем организмом, что столкнулся с чем-то огромным, могучим, с чем-то, что сильнее его, как океан сильнее человека. И это что-то готово перевернуть его жизнь, причем неизвестно в какую сторону. Эта стихия нависала над ним, выбравшись из сотового телефона, словно демонстрируя свое очевидное величие. Кириллу стало так страшно, как не было уже очень много лет, а может, и никогда в жизни. Он инстинктивно понял, что надо немедленно прекратить этот разговор. Просто сбросить вызов, после чего тут же сменить номер. Но… он замешкался. Буквально на долю секунды.
— Кирилл Андреевич, здравствуйте, — нервно вибрируя, продолжил незнакомый голос. — Мне порекомендовал обратиться к вам Сергей Анатольевич Матвеев, ваш бывший клиент.
— Матвеев? Да-да, слушаю вас.
— У меня случилось горе. Мне срочно нужна ваша помощь. Это вопрос моего выживания… без преувеличения.
Ее голос с трудом сдерживал напор слез, старавшихся прорвать его, выплеснувшись на Кирилла девятым валом женских рыданий.
— Успокойтесь, пожалуйста. Давайте по порядку. Как вас зовут? — предельно спокойным, уверенным голосом спросил Кирилл. Внезапное необъяснимое предчувствие, нахлынувшее на него минуту назад, вдруг съежилось и пропало, оставив после себя лишь недоуменный стыд за внезапную трусость.
— Простите, ради бога, я очень нервничаю. Меня зовут Мария… Мария Ленберг. Я работаю у Матвеева финансовым консультантом. Узнав о том, что со мной случилось, он сразу же сказал, что я должна обратиться к вам за помощью.
— Так, уже понятнее. Мария, теперь в самых общих чертах расскажите, что у вас произошло.
— У ме… у меня про… про… пали муж и дочь, — с трудом выговорила она, заикаясь. Кириллу показалось, что сейчас она не сдерживает слезы, а пытается не упасть в обморок.
— Понятно. Я помогу вам. Когда и где?
— Вче… ра, в Ос… тан… танкино.
— В Останкино?! Я понял. Когда вы сможете со мной встретиться?
— Ко… ког… да надо?
— Сегодня. Через три… Нет. Давайте через два часа. Я буду ждать вас в машине у станции метро «Алексеевская». Через два часа. Черный джип «Рэнглер». Наберите мой номер.
— С… спа… сибо вам, Кирилл.
— Мария, возьмите, пожалуйста, фото мужа и дочери. Крупные, портретные. И запишите все их данные. От паспортных до биометрических. То есть рост, вес, цвет глаз, размер обуви. И еще вот что. Выпейте успокаивающее, мне нужны будут ваши показания. Договорились? Скажу сразу, валерьянка не поможет.
— Я по… няла.
— И за руль не садитесь ни в коем случае.
— Лад… но.
— До встречи.
Отложив телефон, Кирилл схватился за ноутбук. Как только он взял в руки «мышку», телефон зазвонил снова. Это был Матвеев.
— Кирилл, привет, дорогой! — тепло поздоровался тот.
— Привет, Сергей Анатольевич! — с искренней симпатией ответил Кирилл. Матвеев был не только его главным клиентом, но и просто отличным дядькой.
— Звонила?
— Да, звонила. В очень плохом состоянии эта Маша, еле говорит.
— Да, она человек тонкий. И тут — такое! Странно, что еще жива. Я взялся ей помочь. Она много для меня сделала. Если бы не Маша, я бы сейчас по миру от кредиторов бегал. Давно это было… С тех пор я ей должен.
— Она финансовый консультант?
— Нет, она лучший финансовый консультант! Услуги твои оплачивать буду я. По моему тарифу. Так что ни в чем себя не ограничивай.
— Ей бы врача. А то найду я мужа ее с дочкой, а она не доживет.
— Врач к ней уже едет.
— А мы с ней через два часа встречаемся.
— Вот и отлично. Кирюша, дорогой, я на тебя надеюсь. Сделай все, что сможешь.
— Я всегда так делаю.
— Ну, с Богом, дорогой!
— С Богом, Сергей Анатольевич.
Кирилл был приподнят, собран, напряжен и спокоен. Чувство сродни эйфории. Впервые за последнюю пару лет перед Кириллом была беда. Он искренне гордился тем, что люди доверяли ему свои беды. Почему?
Если подходить к вопросу формально, то потому, что Кирилл Андреевич Васютин имел лицензию на частную охранную и розыскную деятельность, а также на хранение и ношение нарезного огнестрельного оружия. Одним словом, он был частным детективом, каких на просторах нашей родины тысячи. А если заглянуть в суть вопроса… Люди доверяли ему свои беды, потому что в своем деле он был одним из лучших в стране, а может, и в Европе. Прослужив десять лет в органах, он исключительно благодаря своему труду и его результатам к тридцати двум годам добрался до должности старшего следователя по особо важным делам Московского уголовного розыска. Этот путь дал ему огромную практику и прекрасные связи в силовых структурах страны, начиная от МВД и заканчивая Интерполом. Будучи прирожденным математиком и любителем шахмат, он обладал недюжинными аналитическими способностями, которые позволяли ему быстро просчитывать головокружительные многоходовки, находя оптимальное решение. Этот талант он сочетал с врожденной интуицией, прекрасно развитой за долгие годы сыскной работы. Сочетание этих качеств становилось мощнейшим интеллектуальным оружием. Кроме того, сейчас, в свои тридцать восемь лет, он был в прекрасной физической форме, которую усердно поддерживал.
И еще. Васютин обладал колоссальным чувством уверенности в своих силах. Оно пронизывало его насквозь. Светилось в его серо-зеленых глазах и огненно-рыжей шевелюре, придавало значимости его размашистому породистому лицу, подчеркивало безупречную осанку и широкие атлетичные плечи. Эта уверенность передавалась и тем, кто доверял ему свои беды. Когда он брался за дело, людям было спокойно так, как бывает пациентам, ложащимся на операционный стол к состоявшемуся опытному хирургу.
Неудивительно, что, занявшись частной практикой, Кирилл Андреевич быстро сделал стремительную карьеру, прочно закрепившись в элите частного сыска. Довольно быстро он перестал нуждаться в рекламе. Люди приходили к нему со своими проблемами исключительно по рекомендации других клиентов. Внушительные расценки на его услуги надежно защищали Васютина от ревнивых супругов и прочей, дурно пахнущей мелочовки. Он брался преимущественно за расследования сложных случаев мошенничества, кражу частных коллекционеров, шантажей и исчезновений людей.
Так сложилось, что в течение пары последних лет он занимался проблемами своих клиентов, но не их бедами. Мошенничество, нечистые на руку партнеры по бизнесу, кражи антиквариата… Неприятно, обидно, но не беда. А вот настоящие беды давненько обходили его стороной. А когда Кирилл вытаскивал человека из беды, а не просто «решал проблемку», он переживал такой мощный моральный экстаз, рядом с которым модное слово «драйв» просто не имело право на существование. Временами он остро тосковал по этому забытому чувству. И теперь ждал встречи с ним.
Перед поездкой к Марии он созвонился со своим давним другом и бывшим коллегой Толиком. Когда Васютин ушел из органов, Толик остался. Испугавшись автономного плавания в суровых водах капиталистической Руси, он продолжал хоронить себя в могиле административной работы. Не зная другой жизни, он не жалел об этой, и в том было его простое ментовское счастье. Обменявшись скудными новостями из личной жизни, Толик выжидательно замолчал, как и требовал того многолетний ритуал.
— Дружище, выручай. Мне бы пообщаться с незаметным, но очень информированным человеком из Останкинского отдела. Реально?
— Из Останкинского, говоришь… Ты телевизор, что ли, смотрел?
— Да, есть за мной такой грешок.
— Ну, Кирюха… гарантировать не возьмусь. Сейчас туда большие люди понаехали. Маленькие могут на такое и не пойти. А вот я могу… получить, что тебя интересует, совершенно легально. Идет?
— Как скажешь, дружище! Когда ждать?
— Может, сегодня, а может, и завтра, — задумчиво ответил милиционер.
— Я твой должник, как всегда, — произнес Кирилл фразу, которая была в этом разговоре главной, но традиционно произносилась в конце.
— Согласен, — ответил Толик с такой интонацией, с которой говорят «Аминь». На том и распрощались.
Увидев Марию воочию, Васютин переосмыслил выражение «убитый горем». Издалека — невысокая хрупкая девушка южного типа, лет тридцати, с мелкими чертами лица и большими карими глазами. Но вблизи… Это была тень от женщины. Серое обвисшее лицо, опухшее и безжизненное, губы, обметанные лихорадкой… Ненастоящие, совершенно пустые глаза. И ужас был в том, что, глядя на эту тень, можно было с легкостью увидеть, какой Маша была всего несколько дней назад, когда беда уже спешила к ней, но они еще не были представлены. Те дни, когда она была счастлива и жила будущим, еще отчетливо проступали в ее внешности. Теперь она жила прошлым, мечтая вернуть его любой ценой. Смотреть на это было тяжело.
Врач давал ей успокоительное, это очевидно. Говорила она вполне сносно, так что свидетельские показания Кирилл добыл без особого труда. Еле слышно поздоровавшись, лучший в мире финансовый консультант Маша Ленберг уселась на переднее пассажирское сиденье с грацией деревянного солдатика.
— Вот, тут всё, — сказала она сипловатым равнодушным голосом и протянула Кириллу конверт.
— Мария, вы готовы мне рассказать то, что знаете про день исчезновения?
— Да, это недолго. Все очень просто. Вчера утром мы с Лешей… Леша — мой муж. Мы с Лешей с утра съездили в магазин. В универмаг «Крестовский». Купили продуктов, сока… И пива еще купили.
— В котором часу вы были в магазине? — уточнил Васютин, карябая записи ручкой в блокноте.
— В начале одиннадцатого. Он выпил пива две бутылки, где-то в половине первого. И они пошли с Алисой гулять.
— Простите за вопрос, он был трезвый?
— Да, абсолютно.
— Когда они ушли?
— В начале второго. Пошли в Останкинский парк. Хотели посмотреть, работают карусели или нет. Я им позвонила.
— Когда именно?
— Минут через двадцать, после того как ушли.
— То есть в половине второго.
— Да, примерно. Они были на Калибровской улице.
— О чем вы говорили?
— Я спросила, не холодно ли Алисе. Мне всегда кажется, что она легко одета. Он сказал, что все нормально, ей не холодно и что они меня любят. Потом я вспомнила, что мы забыли купить масло.
— Какое масло?
— Сливочное. Ну, вот… И я позвонила опять минут через десять. Они были на Звездном. Я попросила Лешу купить масла.
Она замолчала, закрыла глаза. Спустя несколько секунд рывком очнулась.
— А он что сказал? — вернул ее к разговору Кирилл.
— Сказал, что на обратном пути у дома купит.
— И всё?
— Всё.
— Сказал, что купит и просто положил трубку?
— Нет… Сказал, что уже соскучился и целует.
— Ясно. И что дальше?
— Потом я принялась за уборку. У меня разболелась голова, я выпила таблетку. И уснула. Проснулась, посмотрела на часы — без десяти пять. А их нет. Я звоню — у Леши телефон выключен. Я звонила много раз. Потом села в машину и поехала их искать.
— Понятно. Простой прямой вопрос. Есть люди, которые могут хотеть вашей семье зла?
— Я постоянно думаю об этом. Я уже год не работаю. Леша… Он занимается дизайном помещений, но фирма принадлежит только ему. Леша никогда ничего от меня не скрывал. Если бы у него были конфликты, он бы сказал, это точно.
— Как называется фирма?
— «Малиса дизайн».
— Хоть что-нибудь необычное происходило в последнее время? Подумайте хорошенько. Звонили и бросали трубку, ошибались номером, незнакомцы звонили в дверь, случались инциденты на дороге… Может быть, кто-то на улице к вам подходил, пытался заговорить? Вот такие события меня интересуют.
— Нет, не было. Я бы запомнила.
— Может быть, новые соседи въезжали?
— Нет, мы своих соседей прекрасно знаем. Новых людей в доме не было.
— Старые знакомые, которых давно не видели, неожиданно не возникали?
— Нет.
— Сколько Алисе лет? Она ходит в детский сад?
— Шесть. Я сама занимаюсь ребенком.
— Домработница у вас есть?
— Нет. Не люблю чужих людей в доме.
— Как я понимаю, вы в милицию не обращались.
— Не обращалась. Они заявление принимают только через три дня. Какой смысл к ним идти? Я обратилась к вам. Вы моя милиция.
Кирилл внимательно посмотрел на свои записи и что-то в них подчеркнул.
— И знаете, что самое страшное, — вдруг сказала Ленберг. — Что я сама ему это пиво выбирала.
— А почему это страшно? — удивленно спросил Кирилл, оторвавшись от блокнота.
— Если бы не пиво, они бы поехали на машине. И не пропали бы…
Кирилл ничего не сказал ей на это, но задал еще несколько уточняющих вопросов и детально выяснил традиционный маршрут прогулки в парк.
А потом сделал то, чего не делал никогда. Переступив через профессиональное табу, сказал:
— Мария, я найду Лешу и Алису живыми и здоровыми, обещаю вам.
В тот момент ей это было очень нужно. Отказать женщине он не мог. Договорившись созвониться завтра, они расстались.
«Останкино, значит. Пятьдесят три пропажи за семьдесят пять часов. А на самом деле — пятьдесят пять. Надеюсь, Толик не подведет», — думал он, выезжая на проспект Мира. Не прошло и минуты, как ему позвонила Мария.
— Кирилл, я вспомнила. Когда я второй раз звонила мужу, чтобы про масло сказать, он произнес кое-что еще, правда, не мне, — скандировала она в трубку, стараясь говорить четче и громче. — Он сказал Алисе что-то вроде «да, сейчас обязательно зайдем». Я думаю, она пить захотела и они зашли в магазин за соком.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕДЬМОЕ

Телеканал «Москва ТВ». «Криминальные новости». 13 апреля, 20.00 мск
Десятого апреля в эфире нашего канала мы рассказывали о предполагаемых исчезновениях людей в Останкинском районе Северо-Восточного округа столицы. Не прошло и двух дней, как в редакцию «Криминальных новостей» поступила информация сразу из двух неофициальных источников, близких к руководству ГУВД города Москвы. Должностное лицо на условиях анонимности подтверждает информацию о двадцати семи москвичах, пропавших без вести в период с 7 по 8 апреля. Кроме того, источник утверждает, что исчезновения людей продолжаются. Их родственники оформляют заявления об исчезновении своих близких в ОВД «Останкинский». Редакция телеканала направила официальный запрос в пресс-службу МВД РФ, но ответа так и не получила. Съемочная группа «Криминальных новостей» выехала в ОВД «Останкинский». Официальные лица ОВД отказали нам в интервью и в каких-либо комментариях, посоветовав обратиться в пресс-службу МВД.
Сегодня утром, 13 апреля, в тот момент, когда наша съемочная группа находилась у здания Останкинского ОВД, на его территорию стали приходить жители района, преимущественно семейные пары. С первого же взгляда было понятно, что люди, направляющиеся в отделение милиции, потрясены и растеряны. У многих на глазах были слезы. Всего в это утро мы видели не менее двадцати семейных пар, входящих в проходную отделения. К 12 часам дня к ОВД стали стягиваться съемочные группы различных телеканалов. Все они, как и мы, располагают информацией о продолжающихся необъяснимых пропажах жителей района. Около 11 утра первые граждане, предположительно подавшие заявления о пропаже близких, стали покидать отделение. Они категорически не желали комментировать происходящее, а некоторые из них закрывали лица. Около 12.30 из здания ОВД вышла пожилая женщина. Она согласилась побеседовать с нами, не показывая своего лица.
— Скажите, вы ходили в отделение милиции, чтобы написать заявление?
— Да, ходила я, чтоб писать, да.
— А что у вас случилось?
— Да сын пропал, Митя мой. Он у меня непьющий, на двух работах, вот… А одиннадцатого ушел из дома и не вернулся.
— Скажите, сколько лет вашему сыну и кто он по профессии?
— С шестьдесят пятого он. Водителем троллейбуса работает, в тринадцатом парке.
— Скажите, у вас приняли заявление?
— Да, приняли. Расспрашивали подробно все, очень обстоятельно.
— Много еще людей пришли сегодня в ОВД с заявлениями?
— Да, есть еще, кроме меня, кто родных найти не может. Женщина с мужчиной со мной в очереди стояли. У них сестра пропала вчера, что ли.
Позже некоторые из тех, кто покидал отделение, соглашались на разговор без камер. Они подтвердили, что в районе Останкино действительно исчезают люди. По их словам, из желающих подать заявление в отделении образовалась очередь, в результате чего для ускорения процесса людей направили к разным следователям. А около пяти часов вечера на территорию ОВД въехал «Мерседес» с номерами ФСБ. Кроме того, на стоянке перед отделением стоит служебная машина майора Пантелеймонова, который является заместителем начальника ГУВД Москвы. По непроверенным данным, представители ГУВД и ФСБ прибыли в Останкинский ОВД на экстренное совещание, связанное с исчезновением людей.
На фоне этих фактов можно утверждать, что за прошедшие 80 часов в ОВД «Останкино» поступило около пятидесяти обращений граждан об исчезновении членов семей. Официальные лица отказываются давать разъяснения по данному вопросу. Чтобы добиться официальной информации, редакция телеканала направит обращение в общественный комитет Государственной думы по контролю за действиями милиции и силовых структур. «Криминальные новости» будут продолжать следить за событиями в районе Останкино.
Людмила Кукареева, Тамара Гриченко и Антон Тропарев, специально для «Криминальных новостей».

Еженедельник «Столичный собеседник», 15 апреля. Рубрика «Колонка обозревателя».
О чем молчит столица 
Как ни ругаем мы московские пробки, а есть в них рациональное зерно. Несколько дней назад я оказался заперт в одной из них на несколько долгих часов. Включив радио, ушел с музыкальной волны на общественно-политические каналы. Хотел услышать, о чем говорит мой родной город, что обсуждает, какие темы тревожат москвичей. Проинспектировав эфиры почти всех радиостанций, остался доволен. Москвичи и гости столицы рассуждали об экономике, анализируя политику мировых банков. Не чурались политики, предсказывая перспективы республиканцев в США и компартии в России. Переживали за здоровье нации, критикуя равнодушие законодательной власти, не спешащей защищать фармакологическую отрасль. Спорили о сельскохозяйственной доктрине и восхищались заметными культурными событиями, делились впечатлениями от театрального фестиваля и фотобиеннале.
Добравшись до дома, хотелось гордиться Москвой, москвичами, гостями столицы. С этой гордостью я включил телевизор… Попал на телеканал «Москва ТВ», а именно на «Криминальные новости». Да так и опешил. Из небольшого двухминутного сюжета я узнал, что съемочная группа «Криминальных новостей» располагает данными, пусть и неофициальными, что в московском районе Останкино продолжают пропадать люди. Слово «продолжают» особенно смутило меня. Из этого же сюжета я узнал, что двумя днями ранее «Криминальные новости» уже рассказывали о таких исчезновениях. И что информацию они получили из источников, близких к МВД. Автор сюжета Людмила Кукареева утверждала, что сначала местное отделение приняло от граждан двадцать семь заявлений о пропажах родственников, а затем еще двадцать семь.
Звучало так невероятно, что я сперва посмеялся над очередной уткой. Но потом мне стало совсем не до смеха. Сюжет наглядно демонстрировал заплаканных женщин и мужчин, которые входили за ворота Останкинского отделения милиции. Их снимали с расстояния, они не позировали. Их были десятки. Не успел я опомниться, как автор сюжета показала мне машины западных телекомпаний, запаркованные рядом с ОВД. И они тоже снимали. Потом из окон соседнего дома камера продемонстрировала нам автомобили руководства силовых министерств, стоящие во дворе отделения милиции. По информации телеканала, высокие чины съехались на экстренное совещание прямо на место событий. Сняла Кукареева и выходящих из ОВД людей, которые уже подали заявления, но отказывались говорить с прессой, закрывая лица руками. А потом я своими глазами увидел интервью с бабулей, у которой пропал сын. Она прямым текстом говорила, что стояла в очереди к следователю, чтобы подать заявление. В конце репортажа Кукареева заявила, что руководство МВД отказывается комментировать ситуацию и что «Криминальные новости» будут обращаться в Госдуму с обращением по поводу этих отказов.
Когда сюжет закончился, я подумал, что вижу страшный сон. С одной стороны, более пятидесяти пропавших без вести меньше чем за неделю в одном из районов Москвы — это шок. Это угроза безопасности горожан. Около десяти человек в день — сравнимо с потерями в ожесточенном локальном конфликте! В Останкино что, идет война? Когда первое замешательство прошло, посыпались вопросы. Если это правда, почему не принимаются меры? Где реакция МВД? А если это утка, коварная циничная инсценировка, почему канал не закрыт и почему МВД никак не реагирует? Они обязаны либо защищать людей, либо объяснять им, что это бред, но бездействие власти в такой ситуации — уголовное преступление. Одно лишь предположение возможности таких событий должно поднимать ночью из постели чиновников всех рангов. Но вместо этого журналистка Людмила Кукареева будет обращаться в Государственную думу с жалобой на то, что ответственные должностные лица не желают объяснить ей и всем нам, пропадает ли без вести десять человек в день в Останкине или это провокация. Есть лишь одно объяснение. Я сплю, мне снится кошмар. Почему радиостанции рассказывают мне о республиканцах в Штатах, когда никто не может ответить на элементарный вопрос, касающийся моей безопасности? Почему такая сенсационная тема, вышедшая в эфир в прайм-тайм, не тиражируется тысячами СМИ? Потому что так надо? Кому надо? Тому, кто решает, о чем должна молчать столица? Как бы мне глянуть на этого человека?
С удовольствием прогулялся бы с ним по Останкину…
Антон Армаев, политический обозреватель «Столичного собеседника».

Телеканал Europe News. Новостной выпуск Extra News. 14 апреля, 12.00 (СЕТ)
10 и 13 апреля телеканал «Москва ТВ» выпустил в эфир два сюжета, в которых представлены косвенные доказательства массового исчезновения людей в московском районе Останкино. Автор сюжетов тележурналист Людмила Кукареева утверждает, что по информации, полученной ею от анонимного источника из структуры московской милиции, за пять дней в милицейском участке района принято пятьдесят три заявления о пропаже родственников. Сюжет от 13 апреля содержит интервью с одним из тех, кто только что подал подобное заявление. Несмотря на требования телеканала о подтверждении или опровержении этих фактов, Министерство внутренних дел России никак не отреагировало на происходящее. Людмила Кукареева уверена, что такая позиция министерства противоречит не только российскому закону о СМИ, но и элементарным нравственным нормам. Тележурналист собирается обратиться в высший законодательный орган страны — Государственную думу (парламент). Глава Комиссии по правам человека при ООН Элизабет Бернштоффен высказала озабоченность такой ситуацией и заявила, что Комиссия опубликует заявление по данному вопросу в ближайшие дни.
По материалам российского бюро Europe News.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЬМОЕ

Лысеющий мужчина средних лет с острым крючковатым носом и клинообразной бородой, которые придавали его худому, изможденному лицу еще больше остроты, прикрыл рукой глаза, будто старался спрятать их от того, что мог увидеть.
— Долой с очей моих, — устало прошептал он, не глядя на тех, кого гнал от себя прочь.
Когда шуршание одежды и торопливые испуганные шаги стихли, он остался один. Посидев так еще несколько минут, мужчина тяжело встал. Спустясь вниз по ступеням, обрамляющим величественный трон, мелкими шагами направился к узкому оконцу, искусный витраж которого светился сквозь витиеватую кованую решетку. Неожиданно резко оглянулся, словно хотел застать кого-то врасплох. Тяжело и прерывисто вздохнув, он торопливо вернулся назад, не желая оставлять пустым символ своей безраздельной власти. Усевшись на трон, уронил голову на грудь и закрыл лицо руками.
— Презренные… перста мне лобызая, алчут погибели царевой, смерды… Истинно смерды, волею моей возвысившиеся, — слышалось нервное бормотание сквозь сомкнутые тонкие пальцы, унизанные драгоценными перстнями. — Благими деяниями да речами лестными, что лукавыми устами глаголются, ослепили меня, ослепили… Жало змеиного не узрел, что погибель мне несет. А через меня и всей Руси, кою Господь мне повелел спасать и укреплять ежечасно. Ох, не сыскать мне покоя на земле греховной!
Порывисто вскочив, он бросился на колени, схватил судорожно тяжелый крест с множеством ярких камней, висевший на груди. Потрясая им, истерично и брызжа слюной зашипел искаженным ртом:
— Боже всемогущий, наставь на путь истинный, не во спасение мое, а во спасение Руси Великой, что есть Третий Рим!!! Дай мудрости извести безбожников продажных! Изгнать из пределов моих, аки и Ты, Отче мой небесный, изгнал нечисть из бесноватого, в свиней заточив лукавого!!! Молю, Боже! Сил дай мне, грешному! Дай узреть волю святую рабу Твоему Иоанну!
Согнувшись, он обхватил голову руками и безжалостно впился в виски скрюченными пальцами. Жалобно всхлипнув, бросился на четвереньки и боком, с нечеловеческой отвратительной грацией пополз к трону. Взобравшись на него, затравленно оглянулся по сторонам в поисках неведомой угрозы, крепко зажмурился и замер так, что дыхание его можно было уловить, лишь вплотную прильнув к влажному от слез лицу государя Иоанна Васильевича. Всего несколько дней назад проводил он в мир иной свою любимую жену Анастасию, в девичестве Захарьину, бывшею для него опорой и счастьем.
В эти минуты русский самодержец хоть и был неподвижен, вершил непосильно тяжелую работу. Вспоминая былые годы, так стремительно бежавшие от него на страницы летописей, он вершил судьбу. Судьбу своего приближенного боярина Алексея Федоровича Адашева, тесно связанную с судьбами десятков других подданных грозного православного царя. В суетную круговерть былых дней, что металась в голове государя, вторгались видения из будущего. В этом вихре рождалась государева воля. Она воскресит перестук молотков и визги пилы, которые доносятся до кремлевских стен, когда строят размашистый вместительный помост, увенчанный плахой, что возвышается, бесстыдно прося крови на глазах у покорной толпы, ждущей казни.
В памяти самодержца, замершего на троне, явился сквозь время день его свадьбы, свершившейся в начале сурового февраля 1547 года. В той пышной церемонии Адашев играл одну из почетнейших ролей. Он был ложничим и мовником, удостоенным чести застилать ложе новобрачных и омывать жениха в бане, прежде чем тот отправится в несмелые объятия своей законной супруги. Едва заметная улыбка скользнула по лицу царя, осветив его черты слабым отблеском счастья того дня.
И тут же сошла с уст государя — в его сознании засветилось зарево страшных московских пожаров, бушевавших в Первопрестольной в апреле и июне того же года. Тогда государь познал могучую стихию народного гнева. Разъяренная толпа, еще вчера бывшая его смиренным народом, бесчинствовала и убивала, подобно свирепой буре, не знающей ни жалости, ни покаяния. Жертвой тех событий стал Юрий Глинский, родной дядька Иоанна Васильевича. Обвиненный народом в мздоимстве и беспочвенной жестокости, государев родственник был растерзан сотнями рук, жаждущих возмездия.
В то неспокойное время испуганный самодержец нашел поддержку и утешение в лице своего безродного сподвижника Адашева, которого он возвысил из простолюдина до боярина. Возвысил потому, что его поразили истинные христианские благодетели этого скромного человека, без всякой корысти помогающего бедным и больным. Слухи о больнице для неимущих, которую организовал и содержал Адашев, лично ухаживая за прокаженными, оказались сущей правдой. Народ говорил о нем как о праведнике. И богобоязненный царь не мог обойти того своей милостью. А когда сошелся с ним ближе, своими глазами увидел в Алексее Федоровиче те благодетели, которые хотел видеть в себе и подле себя.
После того как смута улеглась, по наущению Адашева Грозный создал Челобитную избу, главой которой стал сам Алексей Федорович. Этот невиданный ранее институт государевой власти разбирал жалобы подданных, сурово карая за беззакония, притеснения и стяжательство. Адашев прославил свое имя, справедливо и без промедления наводя законный порядок. Иоанн Васильевич дал ему право судить взяточников и казнокрадов, невзирая на их происхождение и положение. В своей речи, произнесенной перед боярами, Иоанн Грозный говорил своему соратнику:
— Не бойся сильных и славных, похитивших почести и губящих своим насилием бедных и немощных; не смотри и на ложные слезы бедного, клевещущего на богатых, ложными слезами хотящего быть правым, но все рассматривай внимательно и приноси к нам истину, боясь суда Божия.
И впредь, опираясь на советы Адашева, митрополита Макария и святого отца Сильвестра, Грозный вершил дела, возвышающие государство и его самого как государя. За короткое время с 1550 по 1554 год был созван первый Земской собор, на котором утвердили «Судебник»; состоялся церковный собор Стоглава; были покорены Казань и Астрахань. И даже дарованы уставные грамоты, определившие самостоятельность общинных судов. Все эти события стали важной вехой в истории Руси, навечно вписав Иоанна Васильевича в летописи российского государства как великого царя.
Помнил Грозный и о том, как Адашев блистательно исполнял посольские миссии, возложенные на него Иоанном Васильевичем. Эпоха славных дипломатических побед Алексея Федоровича началась с переговоров с казанским царем Шиг-Алеем, которые он вел в 1551 и 1552 году. А после перед его даром убеждения оказались бессильны ливонцы, поляки и датчане. Немало послужил Отчизне и брат жены Адашева, Алексей Сатин, которого тот привлек к государственным делам. За эту службу и было жаловано Сатину село Осташково с крепостными и угодьями.
Шли годы. Грозный все больше погружался в пропасть недоверия к людям. С каждым днем он все отчетливее чуял дыхание тех, кто желает ему смерти, которая ознаменует начало кровавой склоки за опустевший престол. Глубже погружаясь в свои религиозные переживания, болезненно ощущая свою богоизбранность, Иоанн Васильевич все дальше удалялся от Господа. Он был не способен разглядеть в людях частичку Спасителя, которому служил. С годами царь начал видеть в подданных лишь зло и нечистоты. Грозный боялся всех: от ближайшего дворцового окружения до безымянного холопа, которого он никогда не увидит. И в страхе его рождались кровавые химеры, вырывавшиеся наружу бессмысленным кровопролитием массовых казней и опричных набегов.
Государь, недвижимо застыв на троне, решал судьбу своего фаворита: все былые заслуги Алексея Федоровича теперь лишь утяжеляли его вину. Первые ростки недоверия к Адашеву зародились в метущейся душе самодержца еще в 1553 году. В те тяжелые дни, когда государь был почти при смерти, Грозный составил завещание. В нем царь требовал от князя Старицкого, приходившегося ему двоюродным братом, и от прочих бояр немедля присягнуть на верность малолетнему цесаревичу Дмитрию. И лишь двое царедворцев не повиновались ему. Князь Старицкий, пригрезивший на челе своем шапку Мономаха, и отец Адашева, Федор Григорьевич. И хотя сам Алексей беспрекословно исполнил волю царя, присягнув Дмитрию, поступок Федора больно ранил Иоанна Васильевича. Правда, когда государь чудесным образом пошел на поправку, истолковав это как чудо Божие, он великодушно жаловал верному Алексею боярскую шапку и пощадил старшего Адашева.
Но теперь, когда один донос на Алексея Федоровича следовал за другим, в душе государя вновь всколыхнулась горечь от предательства Адашевых, о котором он не забывал ни на минуту. Уж минуло семь лет с той поры, но горечь от неповиновения Федора с каждым днем наливалась силой. И несогласие Алексея Федоровича со своим государем, решившим двинуть военную мощь страны на запад, а не на юг, как настаивал Адашев, казалось царю очевидным предательством:
— В ту пору как стал бы я по его совету воевать татар в Крыму, направив туда всю силу ратную, тогда бы ливонцы проклятые и вступили в мои пределы с запада. Вот где заговор против государя и Отчизны! Посему Алешка Адашев столь радел за поход на юг, на этот путь меня наставляя, что с ливонцами в сговоре, сучья кровь. Отец его воспротивился мне, когда на смертном одре заклинал я его присягнуть Дмитрию. Вот и Алешка, иуда, изменником оказался.
Объятый горем утраты любимого человека, одинаково тяжким и царям и холопам, Грозный не вспомнил бы об Адашеве, сосланном воеводой полка в Ливонию. Но известие, что получил он от родни покойной царицы, вернуло все помыслы его к бывшему приближенному. Государю нашептали, что Адашев сжил со свету Анастасию.
Сперва услыхав навет, царь впал в ярость. Потом гнев сменился сомнениями, неверием, подозрениями и новой яростью, которая захлестнула его сильнее прежнего. С трудом совладав с собой, властитель земли Русской решал, как поступить. Принять на веру то, что услышал он из уст родственников жены, или отбросить от себя их слова? Ведь не мог же Алешка Адашев, бывший некогда Божьим человеком, опуститься до такого греха? А коли он измену замыслил, то почему бы и не мог извести ядовитыми травами насмерть его Настасью? «Ведь и лучшие знахари не сумели узреть той хвори, что ее забрала. Неужто правы Захарьины? Неужто извел он голубку мою?» — метался в сомнениях государь, все так же неподвижно таясь на своем троне.
Вдруг могучая волна озноба пробежала по телу Иоанна Васильевича. Так случалось всякий раз, когда являлось ему откровение свыше. Только волна схлынула, он выпрямился на троне. Возвышаясь прежним яростным самодержцем, он ударил посохом о престол. Услышав призыв царя, опричники, стоявшие перед дверьми тронной залы, разомкнули скрещенные секиры, лязгнув соприкоснувшимися лезвиями. В отворенных тяжелых дверях показался служивый человек. Не успел он согнуться в земном поклоне, как услышал властный голос своего царя:
— Боярина Скуратова да сотника опричников Орна видеть желаю немедля!

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДЕВЯТОЕ

Несмотря на небывалый аврал, царивший в Останкинском ОВД, капитан Троекуров пришел на работу на час позже обычного. Накануне, отпрашиваясь у начальника отделения, он не стал врать. Сказал прямо, что должен увезти семью из района к родителям жены, на Шаболовку.
— Да, это ты правильно… — неуверенно произнес полковник Еременко, давая Валерке добро на завтрашнюю задержку. — Только я тебя умоляю, накажи своим, чтоб не распространялись. И сам не вздумай кому сказать, что семью из района увез, даже у нас в отделе, — добавил он, поморщившись.
Достойно выдержав непростой двенадцатираундовый словесный поединок с женой, Троекуров все-таки смог убедить ее, что ехать надо. На решительные требования жены рассказать, что происходит в Останкино, он отвечал уклончиво, искусно балансируя между правдой и подпиской о неразглашении, которую чиновники из ГУВД взяли со всех сотрудников отделения. После этого им с Катей попеременно пришлось успокаивать ее родителей, убеждая их в том, что это не развод, а суровая необходимость Валеркиной идиотской профессии. Сборы были недолгими, ведь он клятвенно пообещал приезжать к ним очень часто, привозя все, что покажется им необходимым, вплоть до мебели. В семь утра следующего дня старенький «Опель» Троекурова рванул на Шаболовку, увозя его единственное сокровище из района, внезапно ставшего опасным. Теперь в этом у Валерки не было ни малейших сомнений.
Подъехав к отделению в 9.30 утра, он сразу почуял неладное, лишь мельком взглянув на озабоченную растерянную физиономию бойца, дежурившего на проходной. «Да что ж ты такой мнительный, капитан Троекуров? — пытался успокоить он себя, паркуясь на стоянке для сотрудников. — Может, у бойца понос, а пост покинуть нельзя. Может, он с женой поутру поскандалил, а ты и давай нервы себе портить. Вчера же ведь не было ни одной заявы по пропажам. Даст Бог, и сегодня не будет». Но едва потянув на себя тяжелую дверь отдела, он тут же понял, что интуиция его не подвела.
Непривычно беспокойный, нервный гвалт, вырывавшийся из дверного проема, не предвещал ничего хорошего. Внушительная толпа граждан хором требовала прекратить это безобразие, на все лады угрожая стражам порядка вышестоящими инстанциями, судами и даже тем, чем обычно стражи порядка угрожают гражданам. А именно тюрьмой.
— Правильно, сажать их надо, к чертям собачьим, за такую работу. Защитнички, етить их мать, — басил кто-то из гущи народа, заглушая женский плач, доносившийся из разных концов толпы.
«Так, бабы рыдают — это хреново. Очень хреново», — подумал Троекуров, сжавшись всем нутром и протискиваясь в коридор первого этажа, плотно забитый людьми.
— Товарищи, я вас настоятельно прошу — не поднимайте панику! Всех примем, всем поможем, — слегка испуганно увещевал дежурный, стараясь перекричать собравшихся и с благодарностью поглядывая на решетку, отделяющую его от негодующих жителей района. Увидев Валерку, он гаркнул:
— Троекуров! К Еременко!
— Да и так ясно, что к Еременко, — пробубнил тот в ответ.
Заскочив в кабинет, он бросил портфель на стол и отправился к начальнику отделения. «Сколько их там? Человек сорок? Нет, побольше… И уж точно они не про угоны пришли заявлять, — лихорадочно думал он по дороге к шефу. — Пятьдесят заявлений о пропавших? Черт, это же апокалипсис какой-то… Дальше мертвые птицы должны с неба падать».
Признаться честно, картину с птицами Троекуров представлял себе куда лучше, чем то, как они будут снимать показания с полсотни заявителей.
«А может, это и к лучшему, — вдруг цинично подумал он. — Если столько заяв будет, то этим ФСБ вплотную займется. Хоть снимут с нас большую часть работы. Или вообще отстранят».
— Ладно, сейчас все узнаю, — сказал Валерка себе под нос, когда до дверей кабинета Еременко оставалось несколько метров.
«Какой я молодец, что Катьку с дитем к родителям спровадил», — похвалил он себя, стучась в дверь начальника ОВД. И отчеканил, заглядывая к шефу:
— Здравия желаю, товарищ полковник! Разрешите войти?
Тот сидел за своим столом, пристально глядя на лампу с зеленым абажуром, отсвет которой придавал начальнику некоторое сходство с Лениным, правда, весьма отдаленное.
— Здорово, Троекуров. Заходи, садись, — тяжело ответил «Ильич», не спуская глаз с лампы, как будто искал в ее свете ответы на происходящее. Валерка присел на один из стульев, отодвинутый от конференц-стола. Судя по всему, поутру здесь уже отгремело совещание.
— Видел? — спросил полковник.
— Константин Николаевич, это что, все с заявами о пропажах? — аккуратно спросил капитан, краешком сознания еще надеясь услышать, что теперь в районе другая напасть, его не касающаяся.
— Да, все, — меланхолично ответил Еременко, не отрывая взгляда от лампы.
— Ну, это же… я даже и не знаю… — начал было Троекуров, но шеф прервал его.
— И я вот тоже не знаю, — задумчиво вздохнул он, оторвавшись от абажура и скосив глаза на Троекурова. — Они с шести утра как пошли, так и идут. Недавно было сорок семь.
Внезапно жахнув кулаком по столу, он сдавленно выматерился.
— Чертовщина в чистом виде. Какая-то хреновая чертовщина у нас тут происходит, — пробормотал он, потирая лицо руками.
— Константин Николаевич, я тогда пойду показания снимать.
— Да погоди ты с показаниями-то. И так уж весь отдел их снимает. Ты лучше скажи мне… Есть какие-нибудь идеи?
— Только та, что раньше была. Про паранормальное явление.
— А про обычное, нормальное явление есть чего сказать? — грустно спросил полковник. Валерка понял, что шеф слегка принял, чего с утра с ним никогда раньше не случалось.
— Нет, товарищ полковник, — ответил он, добавив: — К сожалению.
— Ну, тогда давай про твое это «пара». Чего это может быть, если конкретно?
— Я не специалист, но слышал про массовый гипноз, про эпидемии сумасшествия. Ну, и все в таком роде.
— Так… Массовый гипноз, значит… То есть мы должны искать гипнотизеров?
— Получается, что так. Я, если честно, обдумывал эту версию. Если очень сильный, феноменально сильный гипнотизер ходит по улицам, заговаривает с людьми и дает им какую-то установку… Например, скрываться от всех. Чисто теоретически такое возможно.
— А практически? Они же не теоретически пропадают.
— Практически… Не понятно, на кой хрен этому гипнотизеру, если он существует, все это надо. Почему он не идет в ночные магазины кассы чистить, если у него такие криминальные наклонности?
— Может, он маньяк, а, Валер?
— Выдающийся гипнотизер и при этом сумасшедший маньяк? Маловероятно. Опять же теоретически — вполне допускаю.
— Ладно, с гипнотизером все ясно. Что еще?
— Ну, а дальше, товарищ полковник, куда более фантастические варианты из разряда непознанного. Их обсуждать — только зря время тратить.
— Это какие еще?
— Ходы в другое измерение, например. Инопланетяне…
— Да, Троекуров, ты прав. Инопланетяне — это совсем плохо. Да и ходы — не лучше.
Еременко встал, подошел к окну, привычным движением пальцев раздвинул жалюзи и глянул во двор.
— Странно, что журналюги еще не здесь, — плавно сказал он, дыша свежим перегаром на стекло.
— А вы в ГУВД сообщали?
— Рано утром, когда первые пошли. Дежурному информацию оставил. И уже созванивался раз десять.
— Сейчас стукач на работе появится, они и приедут. Готов поспорить, что первыми будут из «Москвы ТВ». У них информатор в ГУВД очень оперативно работает.
— Вот сука, — бессильно сказал полковник, отойдя от окна. — Ладно, Валера. Дуй в кабинет. Снимай показания, заводи дела. А я, чувствую, скоро уеду в Экстренный штаб.
— Уже создали? — спросил Троекуров, вставая.
— Создадут. За неделю — больше сотни без вести канули. И все в одном районе живут.
— Да, пожалуй, создадут. Сотня за неделю — это похоже на стихийное бедствие.
— Так… На тебе, капитан, задача. Подробно докладывать мне оперативную обстановку, да со своими соображениями.
— Так точно, подробно докладывать с соображениями.
— Все, выполняй, — непривычно тихо приказал Еременко.
И Валерка принялся выполнять. А полковник и впрямь уехал в ГУВД, где обескураженные представители всех силовых министерств вкупе с МЧС готовились создавать Экстренный штаб. По поручению президента страны, который сперва нещадно покрыл матом всех своих силовиков от ментов до федералов и обратно. Жаль, но это не улучшило ситуации. Жители Останкино продолжали идти в родное УВД с заявлениями о пропавших родственниках.
Уже через четыре часа капитан Троекуров, обобщив показания заявителей, звонил шефу с докладом. Докладывать действительно было о чем. Не успев дойти и до середины, Валерка был прерван полковником.
— Троекуров! Ноги в руки — и дуй в ГУВД. Со всеми своим записями. Ничего не оформляй, здесь сейчас не до красивых бумажек. Главное, информацию привези. Сколько сейчас всего, говоришь?
— Если считать тех, у кого еще заявы не приняты, то получается, что с утра девяносто одно заявление. Патрули говорят, их люди на улицах спрашивают, что в районе происходит. Константин Николаевич, надо бы усиление вводить.
— Уже ввели. Троекуров, ты какого горбатого еще не в пути? — гаркнул Еременко. И связь прервалась.
На проходной ГУВД его уже ждал тощий, плюгавый лейтенантик.
— Что у вас там в Останкино творится? Говорят, фантастика какая-то, — спросил он, когда провожал его до места назначения.
— Фантастика — это когда в кино, — огрызнулся Троекуров.
Кабинет Экстренного штаба разместился в просторном конференц-зале. Только он мог вместить такое количество народа при погонах и без. Милиция, федералы, представители МЧС и Московского военного округа, люди из Центра «Медицина катастроф», главврач Центральной подстанции «скорой помощи» и кто-то из Минздрава, главный психиатр Москвы и Московской области, какой-то эпидемиолог, префект Северо-Восточного округа и таинственные наблюдатели из Кремля. По составу собравшихся можно было предположить, что в Останкино разом стряслись все беды, вместе взятые — война, эпидемия, разгул преступности, землетрясение, революция и массовый психоз. Скоро Троекуров безошибочно определил, кто есть кто, но так и не понял, что за двое странных парней средних лет в штатском сидели в сторонке. Они были решительно не похожи не только на силовиков, но и вообще на государственных служащих. Один их них был с длинными волосами и сильно смахивал на Леннона, правда, бородатого. Другой помимо слишком длинной редкой бороды имел залихватскую прическу в стиле «творческий беспорядок». Джинсы и модные кеды дополняли образ каждого. Складывалось впечатление, что они пришли сюда, чтобы нарисовать шаржи на всех прочих серьезных людей, что собрались сегодня в ГУВД.
Отойдя с Еременко в сторонку, Троекуров обрисовал шефу общую ситуацию.
— Слава Богу, хоть какая-то зацепка. Валера, готовься, сейчас будешь докладывать. Мудреных слов не надо, тут их уже много сказано. Говори четко и по делу.
Капитан кивнул, заметно волнуясь. Перед такой представительной аудиторией он еще ни разу не выступал.
Через минуту Еременко попросил внимания присутствующих. Все развернулись в его сторону и тут же смолкли, гул рассерженного улья сменился выжидательной тишиной.
— Представляю вам одного из лучших наших сотрудников, из молодежи, — важно сказал полковник. — Капитан Троекуров, занимается без вести пропавшими. Принес последние оперативные сводки, — пояснил он и со значением посмотрел на Валерку.
«Как внезапно я стал одним из лучших. А все в капитанах», — подумал Троекуров, кашлянул в кулак и начал:
— Итак, как вы уже знаете, по последним данным за прошедшие сутки в Останкино пропал без вести девяносто один гражданин. Итого, сто сорок восемь человек за семь дней.
Далее он упомянул про то, что случаи, зафиксированные за последние сутки, схожи с прежними. То есть никаких зацепок. Закончив с этим, он выдержал короткую паузу и продолжил:
— Напомню, что среди ранее пропавших были двое, которые звонили родным перед исчезновением и говорили, что зайдут в магазин и сразу же отправятся домой. На данный момент мы сняли показания еще с пятидесяти двух заявителей. Из них семь сказали нам, что их родственники также звонили и говорили, что собираются зайти в магазин, который только что открылся. И упоминали о небывалых распродажах и очень низких ценах. Все семь пропавших, по предварительным данным, между собой не связаны, как и в прежних случаях. Но самое главное, четверо из этих семи назвали улицы, на которых их близкие якобы заходили в магазины.
Мертвая тишина, воцарившаяся в Экстренном штабе, отчетливо зазвенела.
— Все адреса разные: Первая Останкинская, Звездный бульвар, улицы Цандера и Хованская.
Авторитетное собрание наполнилось шелестящим шепотом.
— Кроме того, ни на одной из этих улиц не открывались никакие новые магазины или новые отделы в уже известных торговых точках. Пропавших там не видели — пленки с камер слежения изъяты. Эти четверо звонили родственникам вчера, в период с 15.10 до 15.50, после чего на связь не выходили. Телефоны отключены.
Вынув из кармана флэш-карту, он добавил:
— Все данные на этих семерых пропавших и показания их родственников здесь. Трое женщин, четверо мужчин, образование высшее, от двадцати семи до тридцати восьми лет, служащие среднего звена в коммерческих компаниях. Да, и еще хотелось бы добавить. Как и прежде, ни одного сотрудника силовых министерств среди пропавших нет. Возможно, это случайность.
У Еременко зазвонил телефон. Мельком глянув на него, он отошел в сторону и ответил. Вернувшись через пару минут, он был подтянут и горд. Валерка сразу понял, что в ОВД что-то отрыли.
— Последние данные из Останкино, — громко сказал Еременко официальным тоном. В аудитории вновь стремительно образовалась тишина. — К сожалению, исчезновения продолжаются. За последние полтора часа было принято четырнадцать звонков от граждан, чьи родственники перестали сегодня выходить на связь. Все они приглашены в отделение для дачи показаний. Это плохие новости. Но есть и обнадеживающие. Двадцать минут назад в ОВД позвонил житель района, мужчина сорока двух лет, и заявил, что своими глазами видел новый супермаркет на Звездном бульваре. Он хотел туда зайти, но не стал. Уверяет, что ему позвонил коллега по работе и попросил срочно приехать по служебной необходимости. Было это около двух часов назад. Мужчина звонил из дома, прописан он на Аргуновской улице. Сейчас патруль везет его в отделение для дачи показаний. Я возвращаюсь в ОВД.
Аудитория буквально закипела, наполняясь версиями и предположениями. Грузный мужчина в штатском, с внушительными бровями и щеками, чем-то похожий на молодого Брежнева, буднично и без эмоций сказал:
— Константин Николаевич! Гражданина будут допрашивать в ФСБ. Я вышлю машину к вам в отделение. Прошу отнестись с пониманием.
Всем своим видом федерал демонстрировал, что вопрос это решенный.
— Как скажете, Петр Сергеевич, — смиренно согласился Еременко, поиграв желваками. И добавил: — Ведь одно дело делаем.
Троекуров мысленно злобно сплюнул. Хотя совсем недавно он мечтал переложить всю эту ситуацию на могучие и могущественные плечи ФСБ, сейчас профессиональный азарт брал свое.
Неожиданно был объявлен десятиминутный перерыв. Валерка собирался получить добро у шефа на возвращение в отделение, справедливо полагая, что свою роль он здесь уже выполнил. Все эти светлые головы теперь знали не меньше его. Но в тот самый момент, когда он решил обратиться к Еременко, к полковнику подошли два «художника» в кедах, ведомство которых он так и не смог идентифицировать. Перекинувшись с ними парой слов, шеф подошел вместе с ними к Троекурову.
— Капитан, познакомься с коллегами из ФСБ. Они хотели бы задать тебе несколько вопросов.
Поздоровавшись, тот, что был похож на Леннона, подтвердил:
— Да, мы из ФСБ.
Изумление слишком отчетливо плескалось в глазах капитана Троекурова.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДЕСЯТОЕ

Телеканал CNN. Выпуск экстренных новостей. 15 апреля. 17.00 (СЕТ)
Чрезвычайные новости из столицы Российской Федерации стали сегодня главной темой, транслируемой ведущими информационными агентствами мира. В одном из районов российской столицы за сутки пропали без вести более ста жителей. Впервые в современной истории человечества мировое сообщество становится свидетелем катастрофы, в которой пострадали почти полторы сотни человек и для которой нет рационального объяснения.
Ранее, 10 и 13 апреля, мы сообщали об инциденте между российским телеканалом «Москва ТВ» и Министерством внутренних дел России. В выпусках криминальных новостей этого телеканала, вещающего на Москву и Московскую область, был показан сюжет о предположительной пропаже пятидесяти трех человек, которая произошла в московском районе Останкино. Телеканал открыто заявлял, что получил эту информацию из неофициальных источников, близких к руководству московской милиции. Автор сюжета Людмила Кукареева пыталась добиться от властей подтверждения или опровержения данной информации. Но официальные лица в Министерстве внутренних дел отказались комментировать данную информацию, ссылаясь на интересы следствия. Кукареева заявила, что будет обращаться в российский парламент с просьбой дать правовую оценку действиям руководителей министерства. Как сказала нам тележурналистка, заявление в парламент было подано юристами телеканала вчера, 14 апреля. А сегодня с самого раннего утра жители Останкино вновь стали стекаться к зданию отделения, чтобы заявить о без вести пропавших родственниках.
В первой половине дня в органы милиции обратились, по разным оценкам, от сорока пяти до шестидесяти человек. Сейчас вы видите кадры, снятые сотрудниками нашего московского бюро в 10.30 утра. Люди, чьи родственники пропали вчера, все идут и идут через проходную милицейского участка. Через несколько часов российские информационные агентства стали сообщать о массовом исчезновении людей в Останкино. В 14 часов пресс-служба МВД сделала официальное заявление о ситуации в районе. Пресс-секретарь министерства Галина Миронникова заявила, что 15 апреля в указанном районе зафиксированы случаи исчезновения граждан. Миронникова отдельно отметила, что у следствия нет никаких улик, свидетельствующих о том, что пропавшие лица погибли или получили увечья. Далее события развивались стремительно. Спустя полчаса после заявления Миронниковой ведущие российские информационные агентства распространили информацию о том, что в Москве создан Экстренный штаб, который будет координировать работу силовых министерств, направленную на нормализацию ситуации. Главой штаба назначен генерал милиции Леонид Белов. По неофициальной информации, в ближайшее время он сделает заявление прессе. Тем временем телеканал «Москва ТВ» в экстренном выпуске новостей сообщает, что по состоянию на 15 часов в ОВД «Останкино» подано более шестидесяти заявлений о пропаже без вести. Глава Администрации Президента РФ Андрей Кондратьев заявил, что дело об исчезновении граждан находится на особом контроле у президента, а сегодня вечером состоится совещание глав силовых ведомств.
В 17.00 командующий Экстренным штабом генерал Белов сделал официальное заявление для прессы. В нем говорилось, что в результате непрофессионализма и халатности некоторых руководящих сотрудников министерства информация об исчезновении граждан была недоступна широкой общественности. Генерал Белов назвал число пропавших без вести в Останкино. На данный момент оно составляет сто двадцать три человека. Глава Экстренного штаба призвал жителей района Останкино быть бдительными и сохранять общественный порядок. Также он сообщил об увеличении количества патрулей, дежурящих на улицах района. Назвав причины исчезновения граждан до конца не ясными, он пообещал, что МВД приложит все силы, чтобы обеспечить безопасность москвичей в кратчайшие сроки.
В вечернем эфире «Центрального федерального канала» министр внутренних дел России Вячеслав Мороз дал интервью политическому обозревателю канала Александру Дюжину. Министр признал, что аппарат министерства неповоротлив и забюрократизирован, что и назвал причиной пятидневного бездействия милиции. Кроме того, министр заверил москвичей, что лучшие силы страны привлечены к расследованию загадочных исчезновений в Останкино. Упомянув о том, что в городе введено усиление, он заверил граждан, что они могут чувствовать себя спокойно.
Сразу же после интервью с министром Морозом в эфир вышел вечерний выпуск новостей, в котором генерал Белов назвал окончательное число пропавших без вести в районе Останкино в период с 8 по 15 апреля. Сто пятьдесят восемь человек ушли из дома и не вернулись.
Многие россияне признаются, что эта цифра повергла их в шок. Необъяснимым остается тот факт, что нигде, кроме Останкино, ничего подобного не происходило. Ни один человек не найден, не обнаружены и тела. Кроме того, нет ни одного свидетеля этих загадочных исчезновений. Очевидно, что это не теракт, не эпидемия и не массовое нарушение психики. На всех телеканалах и радиостанциях эксперты и ученые пытаются найти объяснения этому феномену. На данный момент не выдвинуто ни одной версии, которая способна объяснить произошедшее. Так как не ясны ни причины, ни сам механизм исчезновения людей, эксперты и официальные лица воздерживаются от прогнозирования дальнейших событий.
Из неофициальных источников стало известно, что некоторые жители Останкино уже покидают район и переезжают в другие части города к родственникам или друзьям. При этом можно смело утверждать, что москвичи не поддались панике. В Останкино работают магазины, кинотеатры, рестораны.
Русская православная церковь выразила свое отношение к трагическим событиям. Русский патриарх призвал паству молиться за благополучие пропавших, молитвою укрепляя свой дух. Он выразил надежду, что истинные православные, как и представители других концессий, не позволят страху поселиться в их душах, сплотятся и не дадут вовлечь себя в лживые мистические учения.
О развитии событий в Москве смотрите в репортажах русского бюро CNN.
Джоан Вудшоу и Илья Мотявин, Русское бюро CNN

ПОВЕСТВОВАНИЕ ОДИННАДЦАТОЕ

Получив от Толика измятый листок корявого рукописного текста, льющего свет на таинственные исчезновения в Останкино, Васютин нетерпеливо стал изучать его прямо в машине. После того как он дважды прочитал написанное, всматриваясь в скверный почерк и чертыхаясь, Кирилл ощутил, как мерзкое склизкое предчувствие подкрадывается к нему сзади. Если верить листку с Толикиными каракулями, то надежда получить более или менее вменяемые версии происходящего в районе с телевышкой таяла прямо на глазах, как снежинка на ладони. Конечно же, он еще будет ломать голову, пытаясь выявить закономерности и связи, хотя информации и недостаточно. Но уже сейчас гадкое предчувствие, уютно рассевшееся на заднем сиденье его джипа, ехидно нашептывало ему, что ни черта из этого не выйдет. Оставалось уповать на то, что он не знает какой-то важной составляющей в этой головоломке с пятьюдесятью тремя неизвестными. Но какой?
Здравые идеи не спешили к Васютину, отчего с каждой минутой становилось все тоскливее.
«Что у меня есть? — рассуждал он сам с собой, заводя машину. — Все из Останкино. Но этот факт лишь усложняет задачу. Одна из пропавших сказала, что заходит в новый магазин на Первой Останкинской, а его там нет. Нет и во дворах, и на ближайших улицах. И никаких новых отделов в магазинах не открывали. Либо она соврала, либо… Предположим, соврала, — решительно постановил Кирилл. — Зачем? К любовнику отправилась. Но она не замужем и не малое дитя, зачем ей врать родителям? Конфликт между любовником и родителями? Возможно. И они не сказали об этом следователю, чтоб сор из избы не носить. Если следак схалтурил… Не донес до людей, что любая информация может стать ключевой. Теоретически возможно, но вряд ли. Необходимы протоколы свидетельских показаний, а у меня их нет. И в этой ситуации достать их — нереально, Толик прав. Заявиться к родителям девчонки? Рискованно, могут не понять, побегут к ментам, тогда под удар может попасть Толик, а он мне очень нужен. Пообещать им искать дочь? Может сработать. Ладно, как крайний вариант возможен такой ход».
Он поставил мысленную закладку в своем расследовании. Красного цвета с белым восклицательным знаком, что означало высокую степень риска. Досадно было, что пока закладка единственная.
«Мария говорила про магазин. Зашли купить девочке сок. После этого она их больше не видела и не слышала. Это третий случай, в котором фигурирует магазин. Совпадение? Может, и так. Но пока торговые точки — единственная зацепка. Что ж, будем отрабатывать. Это несложно».
Порывшись в записях, он нашел маршрут, по которому Алиса с отцом ходили в парк. И медленно двинулся по нему. Не прошло и пары часов, как почти все магазины были исключены. Никто из продавцов не видел отца с дочерью. Лишь в одном из них продавец сменился. Узнав его имя и фамилию, он выяснил, что сможет переговорить с ним завтра.
«А вообще-то мистика какая-то, — не переставал удивляться Кирилл, возвращаясь домой из Останкино. Ему хотелось больно ущипнуть себя за ляжку, чтобы убедиться, что это не сон. — Ни о чем подобном даже не слышал. Недаром все менты на ушах стоят. Сказал бы мне кто раньше о таком раскладе — поржал бы только. А вот теперь… что-то не до смеха».
Добравшись до дома, Васютин незаметно потратил семейный вечер на бесплодные попытки нащупать ключ к этой загадке. Даже когда он засыпал, пустые догадки крутились у него в голове. «Что ж, придется ехать к Феде. Других вариантов нет», — решил он, погружаясь в тягучую дремоту.
Открыв глаза следующим утром, какую-то долю секунды он сомневался, что история про Останкино — явь. Но когда в его памяти всплыло лицо Марии, сомнения улетучились сами собой. Наскоро позавтракав, он быстро собрался и уехал в Останкино, на аудиенцию с продавцом. Результат был тот же. Прыщавый пухлый студент клялся, что не видел отца и дочку. Внимательно изучая его поведение во время разговора, Кирилл убедился, что парень не врет. Впрочем, как и все остальные. Тому было лишь одно логичное объяснение. Ни в какой магазин они не ходили. Возможно, папа пообещал дочке сходить с ней на следующий день в магазин игрушек. А Мария подумала, что за соком. Так или иначе, магазин отпадал, хоть и не давал Васютину покоя.
Все, теперь дорога была одна. Его ждала встреча с Федей Малаевым.
Тридцатипятилетний Малаев с ранней юности увлекался мистицизмом, эзотерикой и прочими потусторонними дисциплинами. Закончив психфак и повзрослев, он понял, что паранормальные явления куда более перспективная стезя, чем мистика. И стал остервенело вспахивать эту целину, несмотря на неоднозначную реакцию окружающих. На хлеб насущный Федя зарабатывал психологическими консультациями, терпеливо дожидаясь, когда не объяснимые наукой процессы принесут ему дивиденды.
Надо отдать ему должное, он активно изучал сверхъестественные способности человека, такие как телекинез, телепатию, рентгеновское зрение, ясновидение и прочие туманные сферы. Публиковал статьи по парапсихологии в крикливых изданиях перестроечной поры и в серьезных западных журналах. Отношение общества ко всему необъяснимому и загадочному стремительно менялось, а вместе с ним и статус Малаева. На волне моды на экстрасенсов он стал известен как один из лучших российских исследователей паранормальных явлений. Не обладая какими-либо неординарными способностями, он успешно консультировал заинтересованных лиц по самому широкому кругу вопросов, начиная от полтергейстов и заканчивая влиянием на организм кремов, заряженных от телетрансляции «целителей». Спустя годы Федя незаметно превратился из рядового парапсихолога в одного из ведущих мировых специалистов по паранормальным явлениям. Тогда он создал группу экстрасенсов, которые успешно помогали органам в самых трудных ситуациях.
Но однажды высокое милицейское начальство вдруг решило, что обращение органов к сомнительным колдунам наглядно демонстрирует беспомощность стражей порядка. Проект тихо прикрыли. Но имя Малаева уже обрело дополнительный вес.
Они знали друг друга совсем мало, около трех лет. Отношения были сугубо деловыми, но при этом непростыми и противоречивыми. Их познакомил один из клиентов Кирилла. Васютина заинтересовала возможность получать помощь от экстрасенсов, выдающих реальные результаты. Федя помог ему, сведя с парой сильных представителей этого диковинного ремесла. Конечно же не безвозмездно. Несколько раз Кирилл пользовался их услугами, и весьма успешно.
Одно лишь беспокоило детектива. Он быстро понял, что Малаев всегда был в курсе подробностей дел, в рамках которых Кирилл прибегал к помощи его экстрасенсов. И все бы ничего, да только Васютин нередко подписывал обязательства о неразглашении, обещая своим клиентам, что никто не узнает о подробностях сотрудничества с ним. А Федя знал. И хотя вел себя тихо, Кирилла это очень беспокоило. Несоблюдение профессиональной этики могло больно ударить по его репутации.
А потом произошло то, во что Васютин поверил с трудом. Федералы, обеспокоенные тем, что в спецслужбах многих западных стран есть свои штатные парапсихологи и экстрасенсы, решили создать свой отдел по паранормальным явлениям. Разово привлекать сторонних консультантов они не могли по соображениям информационной безопасности. Возглавить отдел пригласили Малаева. Он конечно же согласился.
Это был его час триумфа, которого он ждал с тех пор, как недалекие чинуши из МВД решили выгнать колдунов в шею, несмотря на их ощутимую помощь. Разумеется, отдел тоже стал секретным. О его существовании не упоминалось, а сотрудники хоть и действовали совершенно открыто, но именовались консультантами по вопросам психологии. Они действительно консультировали федералов. Например, на тему психологических аспектов вербовки. И создавали группу сильнейших экстрасенсов страны, пытаясь понять, как можно использовать их малоизученные способности для обеспечения безопасности державы и создания опасностей для ее врагов. Сотрудничая с Федей еще до того, как он оказался под крылом ФСБ, Кирилл прекрасно понимал, в каких сферах силен Малаев. Одного знания о том, что Федя много лет изучал феномен массового гипноза, было вполне достаточно. Поэтому когда Васютин узнал, что Малаев числится консультантом по психологии у федералов, он сразу понял, чем тот занимается в госконторе на самом деле.
Соль их отношений заключалась в том, что оба понимали: каждый знает о другом нечто такое, что не следовало обсуждать. И продолжали знать и не обсуждать. Они были друг у друга в заложниках, хотя и не устраивали из этого трагедии. Никаких угроз, требований, или, упаси боже, шантажа. Просто изредка молчаливо оказывали обоюдные услуги, не имея возможности отказаться.
Чуть меньше года назад Кирилл бросил все свои силы и ресурсы на то, чтобы в кратчайший срок найти и вернуть в лоно семьи восемнадцатилетнюю девчушку, дождавшуюся совершеннолетия и на законных основаниях убежавшую из дома с сорокалетним художником. К тому же — наркоманом. Можно было купить ментов и посадить «Малевича», но для семьи участие милиции было неприемлемо. Пришлось заняться. Зачем это понадобилось Малаеву, он не знал. Может, что-то личное. А может, папа малолетней оторвы умел ходить по потолку или переваривал гвозди. Васютину было плевать. Он знал, что если вдруг прижмет, у него есть Федя. Федя, который не откажет.
Заехав в интернет-кафе, он поместил объявление с пометкой «срочно» на доске любительского сайта энтомологов. В нем говорилось, что пользователь Marusha купит коллекцию жуков или бабочек. Через час на его телефон пришло сообщение с сайта московского клуба любителей баскетбола, на новости которого он был подписан. В нем сообщалось, что сегодня в 17.00 в парке Победы состоится товарищеская встреча между командами школ № 326 и № 157.
В 17.05 они уже сидели рядом на скамейках для зрителей на баскетбольной площадке парка Победы. Шел матч школьных команд, собравший родственников и друзей юных баскетболистов. Федя выглядел как убежденный хиппи, который вынужден тянуть тугую лямку полноценного члена общества. Приличная дорогая рубашка была выпущена поверх классических джинсов. Обут он был в свои любимые кеды. Длинные волосы и чудные круглые очки в тонкой оправе сделали бы его не отличимым от Джона Леннона, если бы не густая короткая борода.
Оба были увлечены игрой. Взмахивали руками, следили за мячом, радовались забитым голам. И разговаривали.
— Федя, услуги твоих парней не нужны.
— Отчего так, Кирилл Андреевич?
— Не тот случай. Нужна твоя помощь.
— Что ты, я даже не могу увидеть, чем закончится этот матч, — с напускной досадой отозвался Малаев.
— Не забивай себе голову, зеленые обречены. Разыгрывающий у них слабоват, в обороне суетятся, — предсказал исход игры Кирилл, чуть отвернувшись от соседа по лавке.
— Пожалуй, ты прав. Неужели тебе понадобилась консультация психотерапевта?
— Где ты был, когда я затеял ремонт? За Останкино следишь с первого дня?
— Сомневаешься?
— Нисколько. Вопрос риторический. Мне нужны все твои соображения. Со статистикой я знаком.
— Решил помочь родине? — язвительно поинтересовался Малаев.
— Ты на хрена девчонке счастье с художником разрушил? Двадцать два года — не такая уж и разница, — парировал Кирилл.
— Где судья? Ну, фол же, фол! Штрафные где? — обиженно закричал в ответ Федя, с досадой хлопнув себя по колену. И добавил вполголоса: — То, что там происходит, войдет в историю.
— Я не историк, — ответил Васютин, аплодируя удачному трехочковому броску.
— У меня есть элементарный анализ происходящего на основе протоколов. Если честно, одни вопросы.
— Ты подался в аналитики? А что твои гадалки? — спросил Кирилл и лихо свистнул, заложив пальцы в рот.
— К сожалению, ничего. Там геопатогенная зона. Почти все экстры ее чувствуют. Это не новость. Читай газеты.
Судья дал пронзительный свисток, и команды ушли на перерыв. Заиграла музыка.
— Газеты врут. Ими даже жопу вытирать неудобно, а уж к морде подносить — и подавно. Дальше, Федя. Не стесняйся.
— Терпение, мой друг. Самая игра еще впереди.
Малаев вынул из кармана выключенный сотовый, внимательно посмотрел на дисплей, удивленно вскинул брови и, прислонив его к уху, продолжил:
— Смотри, дело обстоит так. Никаких случайностей. Связей между этими пятьюдесятью тремя не выявлено. Ну, кроме того, что они все прописаны в Останкино. Так смотрят на вопрос менты, потому что ищут стандартные схемы. Но мы же с тобой — не менты.
Он замолчал. Опустил голову, вслушиваясь в безжизненную трубку.
— Федя, так интересно с тобой еще никогда не было. Продолжай, а то ударю, — ответил отставной подполковник милиции, наклоняясь к ботинку, чтобы завязать завязанный шнурок.
— Кирилл Андреич, вы жлоб. Дальше. Они друг друга не знают, факт. И это их всех связывает. И еще много чего. Никто из них не служит в органах власти. Никто из них не нарушал закон. У всех есть родственники. Одиноких среди них нет. Нет пожилых. И детей нет, все они зрелые. Никто из них не был в тот день за рулем, ведь брошенных машин нет. Они все психически здоровы. Ни одного алкоголика, а ведь страна у нас безбожно пьющая. Никто из пятидесяти трех человек не собирался уезжать из района в тот день, когда они пропали. Ни в гости, ни по делам, ни в театр. Мне кажется, у них слишком много общего. Кирилл, их отбирают. Сознательно, исходя из определенных критериев.
— Федя, сознательное действие всегда преследует цель. По-твоему, отбор идет с какой-то конкретной установкой?
— Это не по-моему. Это очевидно, Кирилл.
— Чтобы обозначить круг подозреваемых, осталось понять, в чем цель отбора и как это происходит чисто физически. Федя, а в ответ на эти вопросы есть оригинальная версия?
— Даже неоригинальных нет, товарищ подполковник. Но есть нечто, кроме умозаключений. Допустим, некто настолько силен, что может подчинять себе волю людей. За эту версию говорит количество исчезновений.
— Двадцать шесть и двадцать семь. Это его предел, так? — перебил собеседника Васютин.
— Можно такое предположить. Два моих очень сильных парня, которые за пять минут до звонка знают, кто позвонит, просидели там двое суток, как только заварилась эта каша. То есть они там были в момент, когда пропали двадцать семь. Чтобы не наплодить свидетелей, некто должен был зомбировать людей либо на расстоянии, что отдает фантастикой, либо мгновенно, взглянув мельком. Это более вероятно. При этом должен выделяться огромный заряд психической энергии, просто взрыв. И так — двадцать семь раз за сутки. Если бы это происходило, они бы почувствовали.
— Они у тебя что, сразу во всем Останкино были?
— Кирилл Андреич, я думал, что ты мне доверяешь. Вроде мои люди тебя не раз выручали. Я тебе говорю, что такое они бы из Ясенево учуяли. А они клянутся, что ничего, кроме этого сраного геопатогенного фона.
— То есть супергипнотизер исключен, если твои экстры не облажались.
— Да. Не было ни супергипнотизеров, ни группы экстрасенсов.
Васютин задумался:
— Значит, Федя, теоретически есть два варианта. Либо это что-то посложнее гипноза… но тут, прости, я не специалист… Либо что-то куда более простое. Нет самого главного ответа. Что происходило с этими пятьюдесятью тремя в сугубо физическом смысле, под гипнозом они были или нет — неважно. Ни одного трупа, ни одного живого. И ни одного свидетеля. Ты что по этому поводу думаешь?
— Я думаю, Кирилл Андреич, что версии появятся, когда это все продолжится.
— Ты думаешь, что продолжится?
— Да, уверен. Пока цель не будет достигнута.
Они молча уставились в разные стороны площадки. Спустя минуту игра началась.
— Предлагаю честную сделку, — после долгой паузы сказал Васютин.
— Честная не значит выгодная, — заметил Федя.
— Не ссы, Федор, не прогадаешь.
— Слушаю, товарищ подполковник.
— Информационный обмен по этой теме.
— Боюсь, вам нечем меняться.
— Ошибаешься, дружище. Ты, конечно, молодчина, смотришь в корень. А сколько всего пропавших — не знаешь. Даже немного обидно за тебя.
— Пятьдесят три человека, Кирилл Андреич.
— Это тебе менты сказали?
Малаев кивнул.
— Но мы же с тобой — не менты. А, Федь?
— Идет, мое честное слово.
— Отлично, старина. И мое честное. Так вот, пропавших пятьдесят пять. Об исчезновении двух человек родственник не заявил властям.
— Двое из одной семьи? Это что-то новое. Беру свои слова обратно.
— Да, и заодно забирай обратно свое утверждение, что все они зрелые люди. Девочке Алисе, которая пропала двое суток назад вместе с папой Лешей, всего шесть лет. Вот так!
— Значит, отец и маленькая дочь. Есть над чем подумать, — немного растерянно произнес Малаев в трубку отключенного сотового, который он продолжал держать у уха.
— Ты, Федя, осторожнее, — ухмыльнулся Васютин. — Так много по мобильнику говорить нельзя. Мозг вскипит. — И, тут же вскочив со скамьи, заорал, хватаясь за голову:
— Да на хрена же пас назад, когда он под кольцо открытый бежит!
И, тяжело плюхнувшись на скамью, разочарованно протянул:
— Ну, братцы… Этак вам с ЦСКА никогда не сыграть.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВЕНАДЦАТОЕ

Черный как смоль, красивый, могучий жеребец несся во весь опор по лесной тропе, покрытой молодой травой, пробивающейся через прошлогодние гнилые листья. С его морды слетали хлопья пены, попадая на вороную гриву, развевающуюся в урагане стремительной скачки. Тщетно стараясь убежать от хлестких ударов плетки, раз за разом обжигающих его бока, конь заходился в неистовом галопе. Его наездник, в кожаной кирасе, черных шароварах и алых сапогах, пригнулся к самой шее скакуна, словно врос в тело бегущего животного. Человек тоже был красив и могуч. Даже масть у них была одна — черные волосы сливались с конской гривой. Глаза обоих были налиты кровью. И безумны.
Вслед за лихим всадником, с трудом поспевая за ним, скакал его отряд. Всего на лесной тропе людей было около тридцати. Все они были чем-то неуловимо похожи. То ли предчувствием дикого пьянящего веселья, которое светилось в их глазах, то ли предвкушением скорой расправы, запах которой щекотал их ноздри. Но имелась и одна явная примета, указывающая на то, что они связаны одной клятвой, и клятва эта замешана на крови. К седлу каждого были привязаны скрещенные метлы, увенчанные отрубленными собачьими головами. Любой, кто встретил бы их в весеннем лесу, мог бы поклясться, что мимо него на полном скаку пронеслись всадники самой смерти.
Отряд опричников во главе с командиром Орном, что прибыл из далекой немецкой земли в услужение русскому царю, ворвался в Осташково со стороны реки Копытенки. В селе началась паника — от одних лишь рассказов про зверства «псов государевых» волосы вставали дыбом. Те, кто попадал под их карающую руку, молился о легкой смерти от удара саблей. Да и петля была бы желанным исходом, спасающим от смерти на колу, четвертования или от разрыва лошадьми. Случалось, что верные слуги царя жгли заживо целые семьи, со стариками и малыми детьми, сперва искусно вспоров животы и отрубив пальцы.
Но в тот день высшие силы были милостивы к крепостным обитателям Осташкова. С шашками наголо, пересвистываясь и улюлюкая, опричники проскакали мимо насмерть перепуганных крестьян — спешили к барскому имению. Их целью был владелец поместья и все, кто имел к нему какое-либо отношение, от членов семьи до последнего слуги.
Когда всадники достигли пределов боярского дома, невинная кровь хлынула тугой струей, до краев наполняя чашу родового имения боярина Сатина. Как только первая отрубленная голова покатилась, подпрыгивая, по пыльному двору, оставив позади себя дрыгающее ногами тело, дворня боярского дома в селе Осташково услышала то, что боялся тогда услышать каждый на Руси.
— Да будет исполнена воля государева! — протрубил зычный бас, перекрывая звуки резни: вопли ужаса, мольбы о спасении и просьбы о пощаде, предсмертные хрипы умирающих, детский плач, конский топот и ржание, гогот убийц и свист рассекающих воздух клинков.
— Смерть изменникам! — на все лады отзывались ему голоса в разных сторонах двора. Опытные каратели действовали четко, преграждая жертвам пути к бегству и в то же время оттесняя их в ту сторону, где несчастных ждала острая сабельная сталь, зажатая в беспощадных сноровистых руках. Не прошло и минуты, как подворье, состоявшее из барского дома и нескольких второстепенных построек, затихло, наполнившись обезглавленными телами.
Вдруг адский вопль прорезал двор. Это рукодельница Алевтина, метавшаяся в поисках спасения, увернулась от сабли всадника. Вместо того чтобы разом расстаться с головой, она сперва потеряла руку, отрубленную чуть ниже локтя. Истошно крича, чернавка закружилась вокруг себя, пытаясь схватиться уцелевшей рукой за обрубок, щедро поливающий двор кровью.
— Не тронь девку, Порфирий! Пущай она нам сперва спляшет! — прокричал кто-то из опричников. Остальные захохотали в ответ.
— Негожую православному человеку забаву отыскали, — прогрохотал бас, что возвещал о воле государевой, когда слетела с плеч первая голова. Голос принадлежал пузатому опричнику с седой окладистой бородой. Возрастом он был старше остальных. Пришпорив коня, бородач направился к Алевтине. Поравнявшись с рукодельницей, уверенным движением он обезглавил ее и победно поднял саблю, насадив на нее голову, зияющую раскрытым ртом. Удаль старшего отряд встретил одобрительным гулом.
Сегодняшний набег не дарил им должного веселья, ведь обходился без «красного петуха». Нещадно убивая обитателей опального Осташкова по приказу самого царя, они не смели тронуть имущества и крепостных — имение было даровано государем их командиру.
Такая щедрость самодержца имела две причины: явную и скрытую. Орн усердно служил русскому царю, исполняя самые зверские приговоры из всех, что доводилось вершить опричникам. А скрытая причина этого дара была ведома лишь Грозному, да кровавый пес его Скуратов догадывался, за что Орну достались такие дары. Немец был чернокнижником: в Христа не веровал, а поклонялся рогатому и скандинавским языческим злобным духам, коих и сами бесстрашные викинги изрядно побаивались, а их потомки старались не вспоминать. В холодную темную Русь из просвещенной Европы Орн сбежал главным образом потому, что опасался инквизиции, которая давно заготовила для него несколько вязанок отменного сухого хвороста. Да и здесь кромешник старался, чтобы о его занятиях не прознали.
Даруя Орну Осташково, место болотистое и для житья не благополучное, Иоанн Васильевич хотел, чтобы логово колдуна находилось как можно дальше от стольного града.
Пока основная часть отряда «псов государевых» вершила казнь во дворе, Орн с пятеркой отборных живодеров орудовали в боярском доме. Оттуда доносились истошные, переходящие в предсмертные, крики. Когда потеха на подворье была еще в самом разгаре, Орн, распахнув пинком дверь жилища Сатиных, появился на крыльце.
Немец явно не испытывал того дьявольского веселья, которым обычно упивался во время налетов. Он тяжело дышал то ли от усердной работы во славу своего иноземного царя, то ли от бешеной злобы, исказившей его резкое скуластое лицо. Был он бледен, зеленые глаза беспокойно рыскали в поисках жертвы. Черные длинные волосы опричника, щедро политые чужой кровью, спутались и прилипли ко лбу, испачкав его красным. Редкая, с проседью борода торчала в разные стороны, а причудливый серебряный медальон с кровавыми рубинами, висевший поверх кожаных доспехов на массивной цепи, был закинут на плечо. Одна рука его скрывалась в дверном проеме, из которого слышались слезные бормотания. Широко шагнув с крыльца, Орн вытащил из дома старосту Мартына, держа его за длинную бороду, некогда благообразно седую, а сейчас розовевшую от крови. Лицо старика было разбито так, что узнать его было не просто.
— Чай, никак староста пожаловал, — хищно протянул кто-то из опричников в предчувствии скорой расправы. Некоторые мясники из отряда Орна в прошлом были «лихими людьми» — разбойниками, ушедшими в леса из-под крепостного ярма. К старостам они относились по-особому, а потому тем редко удавалось умереть быстрой смертью.
— Сей паскуда — мой, его порешить не велю! — с грубым акцентом рявкнул Орн. Наклонившись к Мартыну, он приподнял его за бороду и, приставив к горлу тонкий обоюдоострый нож, спросил:
— Живота не погублю, коль ответствуешь, куда боярин подался, Алексеем Сатиным нареченный. Волю дарую, коль заарканю собаку. Разумеешь?
— Разумею, боярин. Истинно, всем, об чем ведаю, об том и ты ведать станешь, Христом Богом клянусь! — плаксиво зашепелявил староста, шамкая осколками выбитых зубов. — Не губи живота, не убий!
— Глаголь, пес презренный! — встряхнул его за бороду опричник.
— Боярин как проведал, что опричники в селе, так на коня вскочил и был таков.
— Один?
— Да.
— При суме был али как есть?
— При суме…
— Куда в сей земле податься мог, разумеешь?
— Не могу знати, боярин, не погуби! — завизжал Мартын, пытаясь упасть немцу в ноги.
Тот занес над ним нож, прикрикнув:
— Ответ держи, скотина! Где на земли сей схорониться возможно?
— Место тут гиблое, болота проклятые окрест. В прежний год пять душ крестьян сгинули, а они, почитай, с малых лет тут обретаются. Токма единой тропой в лесу схорониться возможно. По праву сторону от пашни, что вона в тех пределах. А от тропы той болото, кое надобно левой стороной пройти да вправо на тропу. По оной возможно до дороги прибыти. Разумею, в те края боярин и направился.
Бросив старосту, Орн гаркнул:
— Емеля, Никодим, Сташка, Демьян да Митька Резвый, со мною в погоню! Миколка! Этого паскуду под замок до моего веления.
И зашипев что-то на немецком, вскочил на коня. С пронзительным посвистом, заглушающим топот копыт, шесть всадников ринулись из ворот в погоню за Сатиным.
Стоит сказать, что как только Алексей Алексеевич получил известие о том, что Адашев взят под стражу и закован в кандалы в крепости Дерпт, сразу же отправил детей и жену с обозом и несколькими верными людьми в потаенную избу в глухой деревне в тридцати верстах от Козельска. Не на шутку страшась царской опалы, он все же надеялся, что его заслуги смягчат государя и до кромешников дело не дойдет. Однако Сатин держал коня наготове, а золото, серебро, жемчуг и камни, что были нажиты за долгие годы, сложил в надежный сундучок. Тайник, в котором можно было уберечь сокровища, он подготовил давно, памятуя о непостоянстве царской милости, способной в мгновение ока обернуться жестокой опалой.
Заслышав опричников, въехавших в Осташково, благо ветер дул со стороны села, он тут же бросился прочь, прихватив свои богатства. Скача мимо той самой пашни, о которой говорила ему в саду богомолица, он с горечью вспомнил ее слова. «Эх, Алешка, Алешка… Борода бела что снег, а ума не нажил, токмо гордыню. Богомолице, что вещуньей слывет, не внял, старый пень. А ведь мог бы и отвести лихо, коли пашни пахать бы не стал. Гордец непотребный!» Подумав так, стал беспрерывно читать «Отче наш» и «Богородицу», подгоняя коня и мысленно крестясь.
У Сатина была изрядная фора, и он надеялся ее использовать. Лесом, по тропинке, причудливо петляющей меж болот, намеревался он выехать из Осташкова в соседние владения, на окраине которых был у него человек, немало обязанный ему в прежние годы. А там… Оставалось только справить подводу с каким-нибудь дрянным товаром и купеческую одежу и пробираться в Козельск, к семье.
Пустившись в погоню, Орн понимал, что Сатин уже не близко, да к тому же в топких болотистых лесах, которые тот худо-бедно знал. Любой другой скорее остановил бы погоню, побоявшись сгинуть в болотах, жадных до душ незнакомцев, случайно попавших в эти края. Но Орн продолжал пришпоривать коня, увлекая за собой в глубь опасного леса соратников. Сжимая висящий на груди медальон, он молился Люциферу и еще целому сонму скандинавских демонов, которые помогли викингам завоевывать обширные земли много веков назад. Сейчас потомки рогатых варваров молились Христу и его святым. Стало быть, демоны остались без просящих, скучая без дела. А значит, они обязательно услышат его, протянув свою когтистую лапу. Да и Люцифер, получивший от него немало христианской крови на свой алтарь, не должен был отвернуться от верного немца. А потому Орн, смеясь над своим страхом, все дальше вторгался в самые опасные пределы своих новых владений.
Меж тем тропинка становилась уже, а едкий болотный запах перерастал в зловоние. День близился к закату, хотя до настоящей темноты было еще далеко. Отряд перешел на шаг. Лошади заметно нервничали, несмело ступая по тропе, которая уходила за раскидистые кусты, причудливо изгибаясь. Дальше она ныряла в широкое болото, от которого веяло верной гибелью.
Опричники остановились, выжидающе глядя на своего командира. Его конь тянул ноздрями болотную вонь, перетаптываясь и встряхивая гривой.
— Шесты рубите! — бросил им через плечо Орн, спешившись и взяв жеребца под уздцы. Кое-кто из отряда перекрестился, с ужасом представляя, как пойдут они в топкую пузырящуюся трясину. Когда застучали топоры, срубавшие молодые деревца, немец резко вскрикнул:
— Тихо всем!
Опричники замерли. Лишь фыркали лошади, да ветер скрипел стволами деревьев. Орн взялся за медальон и закрыл глаза, простояв так с минуту. Резко обернувшись к застывшему отряду, он спросил:
— Чуете?
И снова замер. Дородный хлопец Емеля, из беглых монахов, боязливо тронул его за рукав.
— Сдается, лошадь, — прошептал он. Орн довольно кивнул, облизал палец и поднял его, определяя направление ветра. Чуть повернувшись, он снова прислушался.
— Там! — прошипел кромешник, указывая в сторону от болота, и вскочил на коня.
Тревожное напряжение на лицах опричников сменилось облегчением. Они резво оседлали коней и поехали за Орном, который искал объездную тропу, не выпуская из руки медальона. Колдовство ли ему помогло, или просто удача была на его стороне, но отряд быстро нашел тропу, ведущую прямо туда, откуда ржание лошади слышалось совсем отчетливо.
Вскоре они уже стояли вокруг лошади, которая наполовину скрылась в смертельной жиже. Дергаясь всем телом, она панически ржала, запрокидывая голову вверх, словно прося небеса о спасении. На вязкой тропе, покрытой влажной землей, виднелись свежие следы сапог. Опричники пружинисто рванули вперед, словно нетерпеливые охотничьи псы, чующие скорую агонию жертвы.
Алексей Алексеевич Сатин бежал по болотистому лесу, прижав к себе холщовый мешок, из которого выпирали ребра тяжелого сундучка. Он не стал прятать часть сокровищ в тайнике, как хотел сделать это раньше. Когда лошадь споткнулась на скользкой тропке, съехав задними ногами в болото, он ясно понял, что больше в осташковский лес никогда не вернется.
Надрываясь что есть сил, он все еще старался бежать. Немолодое, грузное и одышливое тело не слушалось боярина, словно было в сговоре с преследователями. Удалая скачка, которая была ему явно не по годам, сильно вымотала Сатина. А когда он побежал, стало еще хуже. Пот заливал глаза, а сердце рвалось наружу, будто хотело само броситься вперед, оставив позади своего неповоротливого хозяина. На самом деле он уже даже не бежал, а тяжело шагал по склизкой тропинке. Оступившись, беглец упал. А вскочив, понял, что сбился с пути. По его разумению, он давно должен был пройти опушку, от которой по кромке оврага потянется узкая дорожка. Она-то и должна была вывести его прочь от болот к спасению. Ужас разом объял его, а между кустов померещился силуэт старухи. Собрав остаток сил, Сатин, подгоняемый страхом, коловшим его прямо в сердце, попытался бежать. Но снова упал, а когда стал тяжело подниматься, тогда и услышал.
Это был звук погони. Он доносился прямо из-за спины, уверенно приближаясь. Боярин перекрестился. Хотел было свернуть с тропы, но, пометавшись из стороны в сторону, понял, что вокруг лишь трясина. Тогда Алексей Алексеевич признался себе, что пришла пора помирать. Да не просто, а долго и мучительно. Проклиная старуху, он вдруг представил, как станут опричники гулять да бесчинствовать на его деньги. Взглянув на мешок, он вынул из него сундучок и бросил в топь болота, вложив в бросок все свои силы.
Несколько мгновений спустя он увидел черную лошадь, которая шла рысцой во главе отряда его убийц. Всадник, что был на ней верхом, казался сущим дьяволом. Упав на колени, боярин стал громко молиться, размашисто крестясь. Не успел он в третий раз осенить себя крестным знамением, как был сбит с ног ударом сабельных ножен. В ту же секунду краешек сундучка, еще торчащий из трясины, навсегда скрылся от людских глаз.
Слабое сердце, измотанное неудачным бегством, оказало боярину Сатину неоценимую услугу. Когда Орн начал пытать несчастного, не торопясь, терпеливо, со знанием дела, оно сначала бешено заколотилось. Затем стало стучать невпопад. Потом прерывисто дернулось и встало. Душа боярина взмыла над Осташковом и понеслась в сторону Козельска.
Раздосадованный, Орн был вне себя от злобы. Выкрикивая что-то на немецком, он пнул случайно подвернувшегося Сташку. Выругавшись, теперь уже по-русски, приказал возвращаться. Но… приказать было куда проще, чем вернуться.
Через час тщетных попыток напасть на нужную тропу Орн понял, что они заблудились. Тем временем совсем стемнело. Послышались раскаты близившейся грозы. Страх начал овладевать опричниками, хотя они и старались держаться как подобает неистовым «псам государевым». Орн бормотал что-то на родном языке, сердито вглядываясь в тьму, накрывшую лес. Если бы его приближенные понимали немецкий, они бы услышали, что говорил начальник: «Демоны прогневались на меня, Люцифер отвернулся. И немудрено. Мои жертвоприношения стали редкими. В последний раз я принес в жертву какого-то блохастого волка. А ведь они не питаются жизнями тварей, только людскими. Может быть, демоны прогневались на меня, когда увидели этого проклятого волка? Да, так и есть. Надо загладить вину. В полнолуние я должен служить Люциферу мессу. И принести в дар моему Господину жизнь. Это будет дитя. Обязательно дитя!»
В тот момент, когда он решил во что бы то ни стало исполнить ритуал, сверкнула молния, причудливо осветив деревья. Приняв это за добрый знак, Орн схватился за медальон, прося о пощаде и умоляя рогатого вывести его из леса. За остальных он не просил, ведь они были христианами.
Следующая молния полыхнула так ярко, что лошади дернулись, испуганно заржав. Раскат грома, последовавший за ней, будто разорвал само небо. Лошадь Демьяна, протяжно заржав, круто встала на дыбы, вытянувшись почти вертикально. Не удержавшись на задних ногах в склизкой грязи, она с размаху рухнула на спину, подмяв под себя седока. И тут же вскочила вместе с оглушенным опричником, который висел, запутавшись ногой в стремени. Сташка, бывший ближе к Демьяну, пнул своего коня в бока, стараясь поймать под уздцы вскочившую лошадь. Да промахнулся, лишь сильнее испугав животное, бросившееся в темноту, не разбирая дороги. Неся на себе бесчувственного всадника, голова которого билась об землю, лошадь на полном скаку врезалась в густые кусты и остановилась.
Поймав трусливую кобылу, опричники вынули Демьяна из стремени. Опытный Никодим, лишь только ощупал голову товарища, понял: Демьян мертв. Череп его был проломлен.
— Истинно, братцы, лес сей бесовский! Демьяна за боярина забрал, — испуганно крестясь, сказал Стешка.
— Правда твоя! Бесовский, — загудели опричники, садясь в седла.
И лишь Орн ничего не сказал, хотя и обрадовался, что лес забрал эту жизнь. Теперь колдун был уверен: они выберутся из гиблого места. Огнивом Никодим зажег факела, и отряд двинулся дальше, браня смертельную топь и прося заступничества у Богоматери.
Из леса они все-таки вышли. Правда, не все… Их главный кошмар этой ночи был еще впереди.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИНАДЦАТОЕ

Над Оптиной пустынью раскинулся весенний вечер. Его прохлада напоминала о том, что зима покинула этот край совсем недавно, чтоб вскоре вновь вернуться к его обитателям. Братия, призванная прозрачным колокольным звоном, стекалась на вечернюю службу со всех пределов обители. Черные рясы монахов скрывали радости и горести прошлого, не позволяя им отвлекать священников от новой жизни. Некоторые из них так лихо прожили девяностые, что только под рясой и можно было спрятать отголоски тех лет.
Казалось бы, монашеское одеяние просто создано для того, чтобы уничтожать индивидуальность, превращая людей в безликую толпу. Но если присмотреться внимательнее, то оказывается, что скромная ряса ни в коем случае не вредит людской уникальности. Даже напротив — подчеркивает ее. Как? Заставляет смотреть в лицо. Когда смотришь в лицо человеку, в его глаза, которые есть зеркало души, ловятся малейшие изменения мимики. Вот тогда действительно видится человек — неповторимое творение Божие.
Среди множества этих творений, идущих на вечернюю службу в Оптиной пустыни, одно выделялось особенно ярко. Все, кто видел его впервые, обязательно провожали взглядом этого былинного богатыря. Было в нем больше двух метров росту, а лицо русского северного типа покрывали шрамы, часть которых скрывала огненно-рыжая борода. Длинные седые волосы, собранные в тугой хвост, делали обладателя еще больше похожим на древнерусского воителя.
Звали колоритного монаха отец Алексий. В миру — Алексей Игоревич Стрешнев. Ему было около тридцати пяти, но из-за бороды и седины выглядел он гораздо старше. В монахи постригся пять лет назад и за эти годы стал заметной личностью в обители. И внешность здесь была ни при чем. Он виртуозно, сугубо интуитивно находил единственно верные слова для каждого прихожанина, который обращался к нему за помощью. Дети фанатично обожали его, впитывая и обдумывая каждое слово пастыря. Однажды армянский католикос, будучи в гостях у РПЦ, услышал его проповедь для детей. Когда отец Алексий закончил, иерарх долго молчал, явно о чем-то размышляя. Кто-то из свиты спросил его, о чем он так задумался, и католикос озадаченно ответил:
— Никак не могу понять… Простота проповеди этого монаха граничит с гениальностью. Или ее гениальность граничит с простотой?
Его дар проповедника восхищал и удивлял многих. А ведь до обители у него даже не было высшего образования. Сам отец Алексий знал, из каких семян растут его проповеди, но никогда не говорил об этом.
Прежде чем стать монахом, отец Алексий был убийцей. Он относился к самой страшной их разновидности — к убийцам лицензированным. Звание, боевая задача, приказ — все эти формальности не дают человеку всецело осознать, что с ним произошло. Разум твердит тебе: «Ты отважный солдат, защищающий…» Хорошо, если Родину, а не стоимость барреля Brent! А человеческое сострадание, табу и нормы морали причитают паническим шепотом: «Парень, ты убил человека! Переступил такую черту, к которой даже подходить не надо. И повернуть судьбу вспять невозможно. Твоя жена спит с убийцей, убийца целует твоих детей. И что будет дальше?» Телевизор уверяет тебя, что ты герой. Да ты и сам это понимаешь. А приятель, случайно узнав о твоем прошлом и поняв, что ты лично, своими руками… Приятель бледнеет и прячет глаза. Ты для него — человек за чертой. Добрый, умный, ни в чем не виноватый… Но — другой. А хуже всего то, что этот конфликт… Он неявный, он глубоко внутри. Панический шепот не так просто услышать, а приятель и сам не всегда понимает, почему ваши отношения изменились.
Все это может зреть и расти внутри человека всю жизнь. А может вырваться наружу, послав его в «Макдоналдс» с помповым ружьем.
Отец Алексий хлебнул войны с избытком. Первая чеченская кампания, грызня между абхазами и грузинами, гражданская война в Югославии… На его счету были десятки жизней. Он убивал в упор, с больших расстояний, ножом, руками, оптом и в розницу. И так или иначе, спрашивал себя — кто же он такой? Герой или некто за гранью? А когда нашел ответ, ушел в монастырь — молиться за убитых им врагов, проповедовать детям да удивлять заезжих армян. Ушел в другую жизнь, где про убийство все однозначно ясно. За прошедшие пять лет монашества он лишь пару раз покидал пределы обители, с опаской и ненадолго возвращаясь в прежний мир.
Однако все в этой жизни меняется, хотя порой и незаметно. Случилось так, что в один из нелегких, но светлых дней своей монастырской жизни отец Алексий повидался со старшим братом Серегой. Монах был бы безмерно счастлив обнять его, вдыхая почти забытый запах родного человека. Но саудовский снайпер, что был на заработках в Чечне, раз и навсегда избавил их от такой возможности. Удалось лишь поговорить.
Монаху снилось, что он раздает послушникам строительный инструмент, ведь братия своими силами реставрировала часовню в обители. И вдруг в одном из послушников он узнал брата. Тот слегка постарел, словно продолжал жить где-то рядом обычной земной жизнью.
— Братишка пожаловал! Вот так радость негаданная! — расплылся Алексий в счастливой улыбке. Отдавая Сережке мастерок и ведро, он отчетливо понял, что спит.
— Привет, хулиган! Как жизнь праведная?
— Да какая ж она праведная? Грешники мы, потому и в монастыре. Ты как? Счастлив? Нашел свой покой?
— Какой покой? Ты о чем? У меня же младший брат есть! Не было с ним никогда никакого покоя. То фломастеры утащит, то учебники казенные разрисует под хохлому, то зубы оставит на дискотеке.
Монах тепло рассмеялся:
— Серега, да брось ты! Вечно мне теперь эти фломастеры вспоминать будешь? Господь прощать велел. Слыхал об этом?
— Ему хорошо велеть! Ты у него фломастеры не таскал.
— Богохульник ты окаянный, — шутливо погрозил он Сережке кулаком.
— Он бы это так не воспринял, — предельно серьезно сказал брат.
Поняв, что тот имеет в виду, отец Алексий замер, стараясь справиться с нахлынувшим волнением.
— Да? — только и смог проговорить он.
— Точно тебе говорю. Он добрый, это правда. И с чувством юмора у него все отлично.
— Сережа, — дрожащим голосом протянул Лешка. — А ты… нет, то есть Он… Он…
— Да, Он нас любит, — помог ему брат, безошибочно услышав непроизнесенный вопрос. — Он от нас, конечно, мягко говоря, не в восторге. Не нравимся мы ему. А любить — любит.
— Не нравится? Ну, не мудрено. А что больше всего не нравится? А, братишка?
— Однако ж вопросы у тебя, отец Алексий! Это ты у Него спроси. Не понимает Он нас, вот что… Причем частенько.
— Ты что, Сереж? Как это — не понимает? Он же Создатель!
— Эх, Леха… Наверное, потому и не нравимся, что он Создатель, а понять не может.
— Серега, слушай, — вдруг заполошно затараторил монах. — Сон всего несколько секунд снится, я в любой момент проснусь. А мне очень надо… Ты пример привести можешь, как он нас не понимает, а?
— Пример, говоришь… Только учти, по своему разумению скажу. Если я помер, это еще не значит, что Божьи помыслы вижу. Пример, значит… Ну, вот ты — монах. Воин Христов, так?
Лешка поспешно кивнул.
— Должен за Божье дело бороться. Каждый день, по крупице. При любой возможности. И вокруг тебя бушует современная жизнь, где этих возможностей много, даже слишком. А ты, отец Алексий, уже пять лет сидишь за стенами монастыря, где все очень правильно и благополучно. Я, Лешка, не Господь. И уверен так же, как в том, что я не Господь, что Ему это тяжело понять. Вернее, понять-то просто… Принять тяжело.
— Так ведь… — робко попытался возразить отец Алексий, но брат перебил его:
— Ты только не думай, что я тебя обвиняю! Такая работа, что ты наедине с собой провернул, не каждому под силу. Это просто пример. Может, не очень удачный. Я знаю, что у тебя паства, что малышам слово Его несешь. Так что не принимай на свой счет, ладно?
— Ага, ладно, — торопливо ответил Лешка, собираясь тут же задать еще один вопрос.
Но брат опять перебил его:
— И вот еще что, Леха. Ты бы хоть сана своего постеснялся, что ли… Ведь стыдоба, хоть жмурься!
— Что такое? — недоуменно спросил священник.
— Да ты себя послушай, отче! Сон, мол, всего несколько секунд снится. Ты бы еще сказал, что это ученые доказали. Сколько Ему надо, столько твой сон и будет сниться. Я, мол, в любой момент могу проснуться. Когда Ему угодно будет, тогда и проснешься. Леха, ты ж священник истинный, а не служитель культа!
— Ну, я ж говорю — грешник. А ты про жизнь праведную… Истинно верую, и вера всегда со мной рядом. А должна быть внутри меня, — грустно ответил Алексей.
— Раз ты это понимаешь, значит — обязательно будет.
Монах понял, что брат собирается уходить. Бессильные слезы подобрались к горлу.
— Отец вчера елку выкинул, что с Нового года стоит, а ведь март заканчивается, — неожиданно сказал Серега.
— Обычное дело, всегда так было, — настороженно отозвался Лешка.
— И правда. Но есть нюанс. Папа чуть выпивши был. Елку прямо в помойку и выкинул. Вместе с кадкой. Кадку эту мамуля очень любила.
— Ходил на помойку-то?
— А как же! Елка на месте. Правда, без кадки.
— Чем закончилось?
— Разосрались в дым, как малые дети.
— Да помирятся, — уверенно успокоил Леха себя и брата. — Больше сорока лет вместе. И сдалась матушке это кадка, чтоб ее…
— Ладно, Лешка… Пойду я, брат. Пора уже.
— Серега!.. Приходи еще, а?..
— Приду, раз зовешь. Береги себя, отче, — с чуть заметной иронией сказал покойник, повернулся и пошел. Обыденно так, без потусторонних фокусов, будто и не умирал.
Пройдя несколько шагов, остановился, легонько шлепнув себя рукой по лбу. Весело ухмыльнувшись, возвратился к брату, который провожал его мокрыми синими глазами. Подойдя к отцу Алексию, сунул ему в руку мастерок.
— Мне он там не нужен, — сказал Серега, слегка улыбнувшись. — А инструмент-то, поди, казенный. Смотри, ведро не потеряй, простофиля… — и очень серьезно добавил: — С кадкой придумай чего-нибудь, лады? Ты ж воин Христов.
Он стал быстро удаляться, что-то бормоча себе под нос. Лешка смог разобрать только ворчливое: «Сон у него, видите ли, несколько секунд длится».
На душе у монаха вдруг стало тепло и радостно, отчего улыбка сама появилась на его спящем лице. С ней и проснулся.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ЧЕТЫРНАДЦАТОЕ

Отряд опричника Орна плутал в гиблом болотистом лесу близ села Осташкова. Вотчина немца, которой он завладел лишь пару часов назад, мстила новому хозяину за пролитую кровь и посеянный ужас. Ночная темень будто сговорилась с грозой, которая щедро поливала всадников, норовя затушить спасительные факелы. Узкие, едва различимые тропинки походили одна на другую и путали их. Не раз уже казалось опричникам, что болото позади. Жаждавшие выбраться из этого проклятого леса, они пришпоривали коней, чтобы на полном скаку наткнуться на прежнюю топь. Раз за разом Орн призывал злобных духов, с которыми был накоротке, умоляя вызволить его из этой западни.
Наконец всадники увидели широкую тропу, отлично просматривающуюся в свете факелов. За ней проглядывал редкий полесок, который отделял их от поля. А уж по нему-то они выйдут к боярскому дому, где станут они гулять и куражиться, упиваясь допьяна бесовским вином — властью над людскими жизнями.
В который раз пустили они своих коней в галоп. Резво оставили позади тропу, которая на этот раз не обманула. За ней и впрямь были полесок и желанное поле. И лишь неглубокий овраг, в который оно утыкалось, отделял их от освобождения из колдовских пут осташковских болот. Презрев столь мелочное препятствие, трое самых удалых и горячих опричников, стеганув коней плеткой, ринулись вперед, чтобы перескочить овраг одним махом. Искусные всадники, они были уверены в лихом прыжке и не чуяли беды.
Зато беда чуяла их. Она притаилась на самом краю оврага, в том самом месте, где лошадь начнет прыжок, изо всех сил отталкивая ногами твердую землю. Да только если б земля была твердой… а не мокрая мягкая глина, заваленная листвой. Три лошади, неся на себе седоков, почти одновременно ударили копытами в хлипкий край оврага. От удара он обвалился, сползая вниз. А вслед за ним и жеребцы с наездниками рухнули в рукотворную яму, в очертаниях которой лишь мерещился овраг.
Удушливый смрад ударил всадникам в нос, замутняя рассудок. И то было лишь начало. В тот же миг яркая молния, прорезавшая грозовое небо от края до края, озарила общую могилу, в которую угодили опричники. Истлевшие осклизлые останки безбожников и разбойников, что свозили сюда с окрестных селений, наполняли яму почти наполовину, отчего во тьме она казалась неглубокой. Лошади, рухнувшие в адский овраг, привели в движение ужасающую массу, словно подарив ей вторую жизнь. Обезумев, скакуны яростно били ногами покойничье месиво в попытке выбраться из дьявольской западни. Потревоженные мертвецы сплетались, цепляясь друг за друга костлявыми руками, изглоданными тленом. Некоторые из них торчали из жижи почти вертикально, другие, уйдя в нее по пояс, кренились вперед, будто готовились выползти прочь из своего позорного пристанища. Сташка и Орн, которые не успели прыгнуть, в ужасе застыли недалеко от ямы, держа факелы в руках и освещая безумную картину рыжим дрожащим пламенем. От этого казалось, что покойники затеяли языческую пляску, протягивая руки к своим жертвам, чтоб утащить их прямо в ад.
Задыхаясь в смертельном смраде, Никодим, провалившийся по грудь в самом центре ямы, испустил хриплый вопль и обмяк, потеряв сознание. В беспамятстве, но еще живой, он завалился на бок. Гниющая толпа услужливо расступилась, принимая его в объятия. Емеля почти сразу нашел свою смерть, когда одна из лошадей, рвущаяся прочь из смрада, угодила ему копытом в голову. Из ямы смог выбраться лишь Митька Резвый, недаром получивший свое прозвище. Да только удалось ему это не сразу, а потому он отчетливо видел тянувшихся к нему покойников, освященных факелами и молниями. Вырвавшись из этого кошмара, он, покрытый зловонной слизью, бросился прочь без оглядки, обретя конец в трясине.
Лишь Орн и Сташка, перепуганные насмерть, смогли добраться до поля, минуя смердящую яму.
— Узрел гнев твой, Люцифер, — бормотал Орн по-немецки, когда они галопом мчались по полю. — И клянусь тотчас справить жертву, свершив обряд. Да явится мне милость твоя!
Кликнув Сташке, чтоб он остановился, опричник велел ему спешиться и сам слез с коня. Тот хоть и удивился, но повиновался приказу. Обняв его, Орн заглянул ему в глаза и молвил:
— Ты храбрый воин. И посему в болоте гиблом живот сберег вместе со мною. Будешь отныне первым воином моим и мне аки сын! И подле мя станешь жити во все лета, — громогласно прорычал Орн.
— Вовек верою служити тебе стану! — отвечал ему Сташка, не веря в свою удачу. И рухнул в ноги командиру.
Не успел он коснуться земли, как колдун уже выхватил меч из ножен. Вложив в могучий замах всю тяжесть своего тела, Орн обрушил острую сталь на шею того, кто лежал у его ног, исполненный благодарности. Ловко подхватив голову за волосы, он поднял ее, чтобы в последний раз взглянуть в еще живые Сташкины глаза. Скосив удивленный взгляд вниз и влево, словно ища свое тело, опричник пошевелил окровавленными губами, силясь что-то сказать.
Поцеловав голову в уста, Орн сказал:
— Благодарствую, добрую службу сослужил.
Залив медальон кровью, он приложил его себе ко лбу и опустился на колени, положив голову подле себя. Накрыв ее рукой, колдун принялся молиться.
Когда чернокнижник вернулся в боярский дом, там уже был порядок. Трупы убраны, кровь замыта, а от разгрома, что учинил он в поисках Сатина, не осталось и следа. Притихшие опричники смотрели на Орна со страхом и восхищением. Когда он не вернулся затемно, многие в мыслях уже похоронили его, зная о коварности местных болот. Сейчас командир стоял перед ними, словно воскресший из небытия.
— Боярин тот, собака, подле себя дружинных людей держал, — пояснил он молча собравшимся вокруг него кромешникам. — Добрая была битва! Да только я один живой. Другие на болотах сгинули. Вина тащите, вина!
Он тяжело откинулся на резном стуле, прикрыл глаза и улыбнулся. Решив завтра же искать место под мессу, остаток ночи он намеревался пить и куражиться. Когда на просторный дубовый стол принесли пищу, Орн жадно набросился на нее, но немного поев, насытился. Вспомнив про старосту, командир отдал его на истязание отряду. Прикончив большой кувшин забористой браги, он свалился спать. Всю ночь в саду боярского дома раздавались вопли старосты, с которым забавлялись мясники Орна.
На следующий день немецкий чернокнижник вступил в права хозяина Осташкова. Согнав всех крепостных, что жили в селе, басовитый пузатый опричник читал государев указ крестьянам, склонившимся до земли. Число их значительно убавилось, ведь многие сбежали сразу же, как узнали, что новый владелец — опричник, да еще из немцев. А те, кто не ушел, не знали, что отныне урожай и здоровая плодовитая скотина не так важны для нового боярина. Потому что они сами и есть урожай и скотина. И каждое полнолуние станет течь христианская кровь на медальон, что висит на шее у их нового хозяина. До полной Луны оставалось меньше недели. А вечером того же дня чуть живой Мартын уже сидел на колу посреди деревни. Орн искренне хотел позабавить своих крепостных, но лишь еще сильнее испугал их.
Полнолуние близилось. Место для мессы было выбрано по всем правилам — с помощью руки висельника. Оно находилось недалеко от боярского дома, за садом, в низине, где стояли три древних дуба. Под ними и решил Орн расположить жертвенник.
Приготовление к обряду шло полным ходом. Колдун ревниво относился к подготовке. Сам сколачивал кресты, выкрашивая их черной краской, мастерил факела, собирал и сортировал камни, которыми будут выложены символы. Сам выбирал жертву, как выбирают поросят на базаре.
За два дня до полной луны все символы были выложены, жертвенник установлен в ложбине между дубами, приготовлено место для котла. Бесовская утварь ждала своего часа. Двенадцатилетняя Аксинья, дочь стряпухи, еще не знала о своей участи. Она жила вместе с матерью в доме для слуг на боярском подворье. Опричники оставили им жизнь скорее по случайности, чем с умыслом. Теперь же Аксинью ждал жертвенник и кривой нож. Рукоятью ему служила человеческая кость, на которой была искусно вырезана голова козла.
Более всего немец опасался, что в момент черной мессы небо затянут тучи, не давая холодному лунному свету озарить лицо жертвы — это было непременным условием ритуала. Каждый день, удалившись в рощу, он молился о ясной погоде. Но утром назначенного дня небо было пасмурным, и над Осташковом пролился несмелый дождь, прибивший дорожную пыль и освеживший молодую листву. Однако к полудню развиднелось, и уж после того было ясно. Орн ликовал, предвкушая сытную кормежку для своего хозяина.
Действо началось чуть позже захода солнца. Несколько опричников из тех, кому Орн особо доверял, заняли места вокруг низины за садом, чтобы никто ненароком не потревожил их командира во время обряда. Сами они боялись даже взглянуть на происходящее. С тем, что Орн колдун, они давно смирились, хоть и были христианами. Их разбойничьим душам защита на этом свете (что Орн обещал им, покуда они будут подле него) была куда важнее, чем рай после смерти — на него они уже давно не уповали. Опричники стояли у истоков кровавых рек. А те текли по их судьбам, выбрасывая на берега памяти кости убитых и забирая новые жизни — невинных и виновных. И хотя помнили опричники о покаянии и всепрощении, но не верили, что такое может быть прощено. Страшась адовых мучений, они страстно хотели задержаться на этой земле и надеялись, что молитвы Орна продлят их скорый век еще на день, и еще на день, и еще… И потому в ту ночь, как и в другие подобные, они ревностно охраняли черную мессу немца.
А тот уже запалил факела, которые освещали пляшущим заревом перевернутые черные кресты, вкопанные в землю по кругу. Мерцающий неровный свет выхватывал из мрака белые камни, чьи холодные тела образовывали символы, знакомые лишь чернокнижникам. Костер уже лизал котел, что был подвешен на шпаге, лежащей на рогатинах. От огненных всполохов плясали тени на жертвенном камне, ожидавшем меж трех дубов свежую невинную кровь, которая должна была подарить силу обряду и мольбам колдуна, обращавшего на себя взгляд своего рогатого покровителя.
Когда вода в котле закипела, Орн, скинув с себя длинную черную накидку, что была на нем с самого рассвета, двинулся по кругу, чуть поводя плечами и издавая низкие гортанные звуки, в которых угадывалась латынь. Чуть пританцовывая, переходил от креста к кресту, дотрагиваясь до их верхушек загрубевшими от свершения бесконечных убийств и пыток пальцами. Круг за кругом ход его становился все быстрее, движения все порывистее, а клокочущие в горле звуки перерастали в пугающую песню. В ней слышались предсмертные стоны тех, кто закончил свою земную жизнь во время прошлых месс, во множестве свершенных Орном за долгие годы. Колдун словно собирал их вместе, напоминая своему черному хозяину, как много он для него сделал. Когда колдун начал шестой круг, он уже почти бежал, извиваясь всем телом, конвульсивно дергая головой и не прекращая гортанного пения, больше походящего на стоны раненого животного. Внезапно Орн рухнул на колени напротив жертвенника и замер. Через несколько мгновений, проведенных в мертвенной тишине, он рывком разогнулся, воздев руки вверх. И тогда…
Все Осташково, от боярского подворья до самой дальней трясины, накрыла волна низкого, вибрирующего звука, рожденного в черной утробе колдуна и вылетевшего из его горла.
— О-О-О-О-О-М-М-М-М-М-М! — завопил он, исторгая из себя сатанинский призыв. И тут же затих, вновь упав лицом вниз. Так лежал он довольно долго, пока новая гортанная песня, сперва еле слышная, не стала вскипать в его горле, словно пузырящееся дьявольское варево. Она клокотала, приподнимая и раскачивая тело чернокнижника. Потом вскинула его, одним махом поставив на ноги. Вновь понесся он вдоль крестов, содрогаясь в кошмарном танце, чтобы, описав шесть кругов, опять упасть ниц перед жертвенником. Когда Орн шестикратно повторил адову пляску, каждый раз изрыгая из себя вопль, приносящий кошмарные сны всем обитателям Осташкова, от младенцев до старцев, тогда, обессиленный, упал он, распластавшись на пентаграмме, выложенной из камней.
Казалось, он отдал всего себя этому страшному ритуалу. Но не прошло и нескольких минут, как он поднялся, тяжело дыша. Бормоча что-то на корявом уродливом языке, он кинулся за раскидистые кусты и тут же показался из-за них, неся на плече нечто громоздкое, завернутое в дерюгу. Его ноша тряслась, извивалась и сдавленно мычала, силясь закричать. Поднеся живой сверток к жертвенному камню, подле которого стояла глиняная плошка с измельченными травами, он бросил его на землю. Раздался приглушенный стон. Рывком сорвав ткань со связанной обнаженной Аксиньи, рот которой был туго забит кляпом, он аккуратно положил ее на жертвенный камень. Упершись лбом в край жертвенника, он принялся истово молиться, шепча заклинания, временами срываясь на короткий гортанный крик.
Девушка застыла, не то парализованная страхом, не то обездвиженная волей колдуна. А когда она, предчувствуя скорый конец, стала мысленно читать «Отче наш», умоляя о спасении, Орн замер на полуслове, почуяв неладное. Глянув на лицо жертвы, искаженное ужасом, он ласково улыбнулся, приложив палец к губам. После прислушался и, не почуяв более молитвы, продолжил свои бормотания.
Закончив, он одним прыжком вскочил на ноги.
— О-О-О-О-О-М-М-М-М-М! — вновь взревел колдун, выхватывая из-за пояса изогнутый нож с ручкой из берцовой кости его первой жертвы. — О-о-о-м, — выдохнул он еле слышно, вонзая лезвие в грудь Аксиньи. Ее крик, рвущийся сквозь кляп, смешался с хрустом перерезаемых костей. Тремя мощными движениями вскрыв грудную клетку девушки, палач обнажил бьющееся сердце. Жертва наконец затихла, потеряв сознание. — О-о-о-м, — снова выдохнул Орн, запуская руку в глубокий разрез на груди девушки. На мгновение замерев, чернокнижник чуть присел и, распрямившись, резко рванул еще трепыхавшееся сердце.
Кровь хлынула в разные стороны, обливая жертвенник густыми ручьями. А колдун, запрокинув голову, занес сердце над жадно распахнутым ртом, сдавив его что было силы. Брызнувшая кровь оросила его лицо и хищные желтые зубы.
Потом, зачерпнув пригоршню пахучей толченой травы, он смочил ее жертвенной кровью и двинулся к котлу, держа в зубах сердце Аксиньи. Наступал главный момент обряда. Ради него Орн служил эту мессу. Наклонившись над кипящей водой, он зажал сердце в кулаке. Резким круговым взмахом свободной руки отдал приказ факелам, которые разом потухли, хоть и находились далеко от повелителя. Теперь мессу освещал лишь тусклый огонь костра. Выдохнув короткое заклинание, он бросил траву в котел, который вспенился розово-синим. Вновь сжав сердце в зубах, Орн наклонился над кипящей водой и подставил свое лицо горячему пару. Он стоял недвижимо, не издавая ни звука.
Любой, кто увидел бы его, мог поклясться, что немец оставался подле котла. Так оно и было. Да только вокруг стало происходить нечто, что было незаметно простому человеческому глазу. Лишь тот, кто бился в неистовой пляске, кружась рядом с перевернутыми черными крестами, кто пел гортанную песню, мотив которой сливался с клекотом преисподней, тот, кто вырвал у невинной Аксиньи сердце, упиваясь ароматом ее смерти, лишь он мог увидеть то, что произошло в низине за садом.
Трава вдруг засветилась красным, словно раскаленные угли. А величавые дубы с треском распались в стороны, словно в страхе пригнувшись к земле. Меж ними, на жертвенном камне, прямо над раной, зияющей в груди Аксиньи, завертелся маленький черный вихрь. Крутясь все быстрее, он стал расти, завывая и сметая прочь жухлую прошлогоднюю листву. В его очертаниях медленно проступали мощные плечи и длинные ноги. На вершине вихря клубилось что-то плотное и настолько черное, что свет костра, достаточный, чтобы освещать все вокруг, не мог даже приблизиться к нему. Постепенно из клубящегося сгустка потянулись два тонких вьющихся, ниспадающих отростка.
Чернокнижник с протяжным стоном запрокинул голову и вжал ее в плечи. Лицо его исказила гримаса боли, но при этом оскал рта неуловимо походил на улыбку, будто боль эта была долгожданной и приятной.
Тем временем вихрь становился больше и приобретал более явственные очертания огромной фигуры. Раздался громкий треск, заставивший колдуна вскрикнуть, — кожа на его голове лопнула на темени справа и слева. И тотчас сквозь черную гриву волос показались два белесых выроста, которые стали стремительно удлиняться, чуть закручиваясь. Спустя несколько мгновений они являли собою массивные рога, уходящие острыми концами к лопаткам Орна. Тряхнув головой, он раскатисто захохотал, выкрикнув что-то на причудливом языке, не похожем ни на один из языков мира.
На месте вихря стояло существо исполинских размеров, разом походившее на человека, животное, птицу и ящера. Каждая часть его огромного тела объединяла в себе черты этих четырех Божьих созданий, но не являлось частью ни одного из них. Туловище ночного гостя, призванного Орном, было похоже на волчье, с острой грудиной и шестью сосками, но покрытое чешуей рептилии, хотя на боках виднелась черная жесткая шерсть. Из спины его торчали остатки того, что некогда было крыльями. Безжалостно оборванные, обрубки оканчивались множеством крохотных ладоней, то яростно сжимавшихся в кулаки, то пытавшихся схватить невидимую жертву. Короткие изогнутые лапы, растущие из мускулистых, неимоверно широких плечей, одновременно напоминали человеческие руки и ноги ящерицы с четырьмя когтистыми длинными пальцами. Ноги его тоже имели родство с людскими, но были поставлены, как у козла, и завершались крупными копытами с перьями, из которых торчали птичьи когти. Рогатая голова имела человеческие глаза и рот, между которыми виднелся массивный клюв, из которого высовывался раздвоенный змеиный язык. Треугольный лоб его был увенчан длинными винтовыми рогами, загнутыми назад к спине, совсем как те, что в мгновение ока выросли из головы колдуна. Узкая вытянутая нижняя челюсть, обрамленная длинной клиновидной бородой, более всего роднила его с козлом. Длинный толстый хвост химеры резко сужался к концу, заканчиваясь змеиной головой. Казалось, хвост жил своей жизнью, то обвивая стан существа, то возвышаясь над ним, хоть и был послушен хозяину, как ручное животное. Неимоверное создание преисподней было отвратительно в своей дьявольской гармонии, притягивая взгляд и ужасая одновременно.
Широко ступая, оно сошло с тела Аксиньи, которое лежало на жертвеннике, раздавленное весом гигантской туши. Тяжелой, но пружинистой походкой существо двинулось к Орну, который упал перед ним на колени и склонил голову, выставив вверх массивные рога. Подойдя вплотную, демон стремительно наклонился к нему, разинув огромный клюв и обнажив ряды острых зубов. Обдав колдуна свистом, переходящим в рык, он будто намеревался сожрать его. Но, разогнувшись, лишь дотронулся змеистым хвостом до его рогов, словно любуясь ими. Орн несмело поднял голову, восхищенно взглянув на повелителя. А тот расправил остатки крыльев, усыпанные ладонями, взмахнул ими, резко присел и стремительно крутанулся вокруг себя, чуть касаясь когтистыми пальцами раскаленной, светящейся травы. Огромный сноп искр поднялся от нее и, повинуясь движению крыльев демона, сжался в плотный огненный шар, замерший невысоко над землей. Изогнувшись всем телом, порождение ада дернулось в сторону шара, протянув к нему свои лапы и хвост, клацающий змеиными челюстями.
Искры послушно пришли в движение, образовывая картины дьявольского предзнаменования, которого так ждал колдун. Вскочив на ноги, Орн стал пристально всматриваться в них. Сначала в центре шара плясали неясные символы, но затем искры сложились в четкую картину, которая начала двигаться, оживая. Колдун увидел подводы в сопровождении всадников, спешащие по разбитой деревенской дороге. Присмотревшись, Орн узнал местность. С этой дороги он свернул на Осташково, когда ехал со своим отрядом на расправу с Сатиным. Искры смешались, чтобы тут же явить новую картину. Теперь огненный шар показал ему лицо купца, сидящего в одной из кибиток, что видел он до этого. В руках он сжимал ларец. Взметнувшись, искры очертили дугу и, роясь, сложились в образ перстня. Огненное видение стало расти, раздуваясь и приближаясь к лицу чернокнижника, словно хотело, чтобы он получше разглядел его.
Перстень был дивной красоты. На нем соединились солнце и полумесяц, окруженные молниями, вокруг которых вились замысловатые вензеля, сотканные из змей. Орн побледнел и зашептал что-то, как может только человек, узревший цель своей жизни.
Внезапно искры взметнулись высоко в небо и рассыпались. Чуть покрутившись в огненном вихре, они опять опустились перед лицом колдуна, мгновенно явив ему новую мозаику. На ней он увидел себя, стоящим над жертвенником у трех дубов. На камне лежал связанный мальчик, совсем еще дитя, от силы лет пяти. Демон, издав утробный рык, ткнул пальцем в ребенка и взмахнул обрубками крыльев, отчего искры рухнули к его ногам, впитавшись в раскаленную траву. Повернувшись спиной к Орну, адское существо двинулось к дубам.
И тут же рога колдуна стали быстро втягиваться в череп, причиняя ему сладкую муку. Выкрикнув в спину демону что-то на странном языке, Орн упал на колени, уткнувшись лицом в землю.
Подхватив раздавленное тело Аксиньи, химера вонзила в него свой клюв и, встав на жертвенник, начала рывками заглатывать еще теплую плоть жертвы. Когда трапеза была закончена, дьявольское создание окуталось клубами черного дыма, быстро растворяясь в нем. И окончательно рассеялось от дуновения ветра.
Орн остался один.
Очнувшись, он стоял над котлом. Последняя капля воды испарилась ровно тогда, когда колдун открыл глаза. Первые лучи восходящего солнца пробивались в низину сквозь густую молодую листву. Беспокойно оглянувшись по сторонам, опричник удовлетворенно потер руки. Вокруг все было так, как и должно было. Трава, еще несколько часов назад сверкающая сочной зеленью молодой жизни, теперь была желта, суха и мертва. А прошлогодние листья, плотным ковром лежавшие вокруг жертвенника, были разметаны ровным кругом, обнажая влажную землю. Но все это не имело бы для Орна ни малейшего значения, если бы тело Аксиньи лежало меж дубов. Бросившись к камню, он погладил широкие потеки запекшейся крови. И глухо расхохотался.
Покойницы на жертвеннике не было.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТНАДЦАТОЕ

Тяжелые монастырские ворота, скрипнув, закрылись за отцом Алексием. Впереди его ждали двести пятьдесят километров пешего пути, исполненного молитвами, случайными и желанными встречами, добрыми, равнодушными и злыми людьми, трудными словами и легкими поступками, печальными думами и светлыми мыслями. И верой в волю Всевышнего, которая дарит ему равенство с каждой песчинкой, что встретится на его пути.
Первые шаги от ворот обители были трудны и тягостны, но только Оптина пустынь скрылась из виду, как тут же образ ее поселился в его груди, чтобы всегда быть рядом. Он нес в себе ее храмы, колокольни, трапезные и свою келью. С этой ношей ему было легко и спокойно, словно бы не он ее, а она его несла его в Сергиево-Троицкую лавру, а оттуда в Москву.
Еще в обители много думая над словами покойного брата, Алексий жадно ждал той минуты, когда Господь даст ему шанс превратиться из доброго христианина в воина Христова. Не слушая лживую людскую логику, он надеялся на сердце, которое само позовет его тогда, когда настанет его час отправляться на битву.
Так и случилось. Лишь услышав о том, что в Москве необъяснимо пропадают люди, сердце позвало его в путь, призрев сомнения, сборы и тщательные приготовления. Отцу Алексию оставалось лишь получить благословление настоятеля. Он не думал о том, что станет делать, когда окажется рядом с людским горем, полагаясь на Промысел Божий. Монах знал, что должен быть там. И тогда Господь вложит в его руку меч. А пока в его руке был прочный посох, а за плечами котомка, хоть и небольшая, но способная вместить то мирское, что было ему необходимо. Монашеская ряса, ладно сидевшая на богатырской фигуре, защищала его лучше самой прочной кольчуги.
Дойдя до Калуги, он остановился у скособоченной торговой палатки, чтобы купить воды. Рядом с ней толклись трое пьяных парней лет по двадцати с небольшим. Сразу было и не понять, что пьянило их больше — водка или собственная злоба. В очереди перед отцом Алексием стояла ладная девчушка, круглолицая и синеглазая, с тугой светлой косой, она походила на героиню русских сказок, разве что одета была не в сарафан.
Когда очередь подвинулась и она стала ближе к пьяной троице, самый крепкий из них вскинул голову, уставившись на нее мутным рыбьим взглядом. Чуть пошатнувшись, он вдруг сделал широкий твердый шаг, в один миг оказавшись вплотную к девчонке.
— Пойдем, дура! Будешь приятное мужчине делать! — рявкнул он, пытаясь схватить ее за косу.
В следующую секунду окрестности Калуги наполнились истошным воплем. Его издал пьяный здоровяк, вмиг очутившийся на земле. Руками он схватился за лицо, по которому обильно текла кровь, сочась сквозь пальцы. Удар посохом, который нанес ему отец Алексий, был настолько сильным, что подарил несостоявшемуся кавалеру такой букет лицевых травм, какой можно было заработать в жестокой драке. Побледневшая девчушка пролепетала еле слышное «спасибо», глядя на отца Алексия с не меньшим страхом, чем на пьяных амбалов. Двое друзей воющего парня, которые еще были целы, смотрели на монаха трезвеющими глазами. Попытались поднять товарища, но, завидев подъезжающую патрульную машину, разом исчезли, словно цирковые иллюзионисты.
Дряхлые ментовские «Жигули» тормознули у палатки, истерично взвизгнув. Из них выскочил маленький крепкий страж порядка в лихо заломленной на затылок фуражке. «Неужели заберет?» — подумал отец Алексий, сам не веря в свое предположение. А тот, взглянув на валяющегося в пыли человека, сразу узнал его.
— Мазуркин, мразь ты грязная, — сказал он добродушно, растягивая слова. — Когда ж ты, говно такое, сдохнешь, а?
Брезгливо наклонясь над ним, он смачно, с оттяжкой, пнул Мазуркина под дых. Тот скрючился, сипя и задыхаясь. Строго посмотрев на монаха, мент сказал ему снизу вверх:
— В следующий раз — бейте сильнее, батюшка. Богоугодное дело, точно вам говорю.
И проворно удалился в дымящих дряхлых «Жигулях».
Воды отец Алексий так и не купил. Кровь, крик, боль и страх Мазуркина заставили монаха позабыть, зачем оказался у палатки. Он вспомнил кровь, крик, боль и страх, что сам сеял долгие годы от Балкан до Северного Кавказа. Лишь только покинул он пределы обители, как насилие вновь вернулось в его жизнь, широко ступая из прошлых лет, страшных и незабываемых.
По-дружески похлопав его по плечу, оно заглянуло ему в лицо, не то скалясь, не то улыбаясь. И, подмигнув, заговорило. «Соскучился, божий человек? Помнишь еще, как со мной хорошо? Спокойно, безопасно. А главное, все понятно и однозначно. Подонок на пути смердит? А вот уже и нет подонка. Эх, как славно мы с тобой нашу правду вершили… Как людей невинных защищали! Как справедливостью упивались! А помнишь семью, которую ты в Митровице спас? Не словом Божьим, а убийством. Ты, Лешка, убийца. Что в рясе убийца, что без рясы. Без нее, правда, куда лучше. Да и убийца в рясе… Как-то даже кощунственно. Ну, да ничего… Руки помнят, а блажь слетит. Ты в Москву собрался? Пешком? Слетит еще на подходе к Звенигороду. Там и поболтаем. А морду ты парню лихо разбил. Это ж надо! Восьми зубов нет, губы порваны, сложный перелом носа, трещина в скуле, трещина в глазнице, да еще и сотрясение мозга… И все это — с одного удара! Ладно… Береги рясу, праведник».
До того момента, как отец Алексий услышал монолог насилия, что говорило с ним сиплым голосом, он считал, что «дьявольское искушение» — выражение образное. Впервые он слышал рогатого. Бухнувшись на колени в ближайшем полеске, странник принялся читать Псалтырь.
«Да… Это будет не так легко, как казалось», — признался он себе, закончив молитву.
И широко перекрестясь, двинулся дальше.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТНАДЦАТОЕ

Капитан Троекуров осторожно, словно вор, вставил ключ в замочную скважину массивной железной двери и аккуратно, стараясь не издать ни одного лишнего звука, трижды повернул его. Плавно открыв дверь, он проскользнул внутрь и стал беззвучно снимать ботинки. Его наручные часы утверждали, что час ночи уже миновал. Замерев, Валерка громко, во весь голос чертыхнулся и включил свет.
— Это ж надо так заработаться, — пробубнил он, ухмыльнувшись.
Пустая квартира, лишенная любви, переживаний, манящих запахов с кухни, семейных упреков, раскиданных игрушек и шумной детской непосредственности, ощетинилась недружелюбной тишиной, обещая непривычное гнетущее одиночество. Ни водка, ни крикливый пошлый телевизор с ним не справятся.
Семью он отвез на Шаболовку, к родителям жены. Тоскуя по ним, Валерка все же был искренне рад, что в Останкине их нет. Необъяснимая чертовщина, творившаяся в районе, теперь стала крайне опасной, необъяснимой чертовщиной. Дать происходящему рациональное объяснение никто не мог.
Валерка окончательно понял это, побывав в Экстренном штабе. Сгусток растерянности и бессилия, висевший над множеством людей из силовых органов, был таким плотным, что его можно было потрогать руками. Загадочные консультанты из ФСБ, которые долго расспрашивали его о поведении родственников пропавших, тоже не походили на людей, у которых есть догадки. Хотя бы призрачные.
— Так… Сейчас федералы протестируют свидетеля на вменяемость. Моего, кстати, свидетеля, — еле слышно беседовал он с собой, откинувшись в своем любимом кресле после того, как принял заслуженные сто пятьдесят и откусил от ломтика ветчины. — Параллельно будут отрабатывать его версию про магазин. Если поймут, что он вменяемый и не врет… Ну… тогда… если учесть еще два свидетельства про магазины… тогда это первая зацепка. Необъяснимая, правда. Но все лучше, чем никаких.
Включив телевизор, он нарвался на ночное ток-шоу. Гости студии увлеченно и взахлеб спорили о том, существует ли банда гипнотизеров и экстрасенсов, терроризирующих мирных граждан.
— Не существует, — равнодушно подсказал им Троекуров. — Они все давно под колпаком. Может, затаившийся сверхэкстрасенс? Этакий злой гений.
Валерка презрительно хмыкнул, пытаясь представить себе этого мага. «Все будет понятно в ближайшие дни. Если это продолжится, то будут новые показания, новые детали, новый анализ. Странно, но чтобы прекратить исчезновения, люди должны исчезать и дальше», — думал он перед тем, как неожиданно заснул в кресле под аккомпанемент телевизора. Не раздеваясь, держа в руках вилку с наколотым на нее куском ветчины.
Проснувшись на рассвете, Троекуров выключил шипящий телик и доел ветчину. Уснуть больше не смог. Беспокойная мысль распевала свою партию на разные лады. «Что сегодня? Тишина и все кончилось? Или опять? А если опять, то что с этим делать?» С ностальгией вспомнив о временах двухнедельной давности, когда его рутина плавно текла своим чередом, он стал собираться на работу.
К новому облику родного ОВД привыкнуть было трудно. Машины съемочных групп различных телекомпаний, тревожное лицо бдительного постового, чиновники из Главка и офицеры ФСБ, суетливо снующие по коридорам и делающие вид, будто они знают, что надо предпринимать в сложившейся ситуации. Кроме того, в отделении дежурили психологи Центра «Медицина катастроф». И лица коллег… Напряженные, уставшие и обескураженные, нервные. Нередко просто злые. Однако толпы заявителей в то утро он не увидел. Не появилась она и к обеду. Стараясь радоваться этому факту, Троекуров чувствовал, что просто так все это не закончится.
Связавшись с Еременко в начале десятого, он выяснил последние новости. Федералы, которые работали в круглосуточном режиме, успели провести экспертизу психического состояния свидетеля. Врачи с уверенностью заявляли, что он здоров, а детектор лжи дал честное благородное слово, что мужик не врет. Шеф наказал Валерке держать руку на пульсе и докладывать ему об обстановке.
— Язык держи за зубами даже среди коллег. Сегодня внеочередное заседание в Совете безопасности. Президент будет. Начнется в 16.00. Если будет что сообщить — сразу звони.
— Да, Константин Николаевич. Сразу же.
— Ах, да… тебе в усиление пошлют какого-то толкового федерала. Грузи его работой — не стесняйся.
И повесил трубку.
Уже в 15.10 Троекуров докладывал, что исчезновения продолжаются. Родственники стали появляться около двенадцати. Сначала двое мужчин, ну а потом… Они пошли чередой. Некоторые сообщали о пропавших накануне. Другие о том, что не могут дозвониться до близких с самого утра, с тех пор как они ушли на работу, на которой так и не появились.
Но эта информация была не главным событием дня. Появились новости и поважнее. Три семьи утверждали, что их близкие звонили домой, находясь в районе, и сообщали, что собираются за покупками. Определив круг торговых точек, которыми пользовались пропавшие, оперативные работники опросили всех сотрудников охраны и продавцов, работающих в тот день. Никто не мог вспомнить таких покупателей. И хотя никаких прямых улик не было, стало очевидно, что история с загадочным магазином, который видел свидетель, имеет свое косвенное продолжение.
— Так, Валера… Сколько сегодня приняли? — спросил шеф, открыв дешевый блокнот со щитом и мечом на обложке.
— Тринадцать пока.
— Кошмар… Готовь отчет. Вечером представим в Штабе. Как там твой федерал?
— Очень серьезный малый. Сейчас показания снимает.
— Заседание в Совбезе закончится — наберу.
— И вот еще что, Константин Николаевич, я вам хотел сказать. Говорил с участковым Васильевым. Кажись, началось.
— Как он понял?
— Говорит, что у него на Королева вчера вечером в некоторых подъездах половина счетчиков не крутились.
— Ну, может, это и к лучшему, что уезжают. Все, отбой.
«Если б мне сказали, что Еременко за одним столом с президентом сидеть будет… Ни за что бы не поверил. И почему в Останкине?» — подумал Троекуров, погружаясь в пугающую рутину, разраставшуюся, как снежный ком.
Рабочая встреча представителей ведомств в Экстренном штабе была назначена на 21.00. К этому моменту картину дня нужно было прояснить. Работать приходилось быстро и четко, отчего усталость наваливалась раньше обычного. Все вокруг нервничали и много курили, а в туалете стоял крепкий запах кофе.
С того момента как в отделении появились первые родственники пропавших, Троекуров жадно ждал заявителя, который скажет что-то такое, что сдвинет ситуацию с мертвой точки. А его все не было, отчего в душе капитана росло тягостное чувство вины перед напрасными жертвами сегодняшнего дня.
Но ждал капитан не зря. Безотчетное предчувствие не обмануло его. В Экстренном штабе ему было что рассказать.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМНАДЦАТОЕ

Телефон на рабочем столе капитана Троекурова дребезжал тревожно и настойчиво, словно он тоже проникся нервозной атмосферой Останкинского ОВД. Еще не взяв трубку, Валера почуял, что звонок этот предвещает важные события, как всполохи зарниц предвещают грозу, далекую и могучую. На другом конце линии был дежурный по отделению.
— Троекуров! — гаркнул он в трубку. — У нас здесь свидетель… слегка беспокойный. Скандалит, требует главного по исчезновениям. Забирай, пока федералы не влезли.
— Сейчас буду, — буркнул капитан, поднимаясь из-за стола.
Спустившись в дежурную часть, он сразу увидел его. Крупный лысеющий мужчина, одетый в мешковатый серый деловой костюм, был предельно возмущен, зол и напуган. Казалось, что если даст он волю своим чувствам, то они сметут отделение с лица земли, не оставив камня на камне. В его пунцовом лице одновременно проступали горе и надежда на то, что худшего не произойдет. Троекуров лишь успел поздороваться с ним, как беднягу прорвало.
— Вы что ж расселись тут за решетками, суки?! Вы народ защищаете или взятки ртом и жопой жрете, а? Что на улицах происходит? Кто из вас, тварей, мне ответит, что происходит на улицах?! Ждете, когда вас убивать начнут? Так скоро уже, скоро! Гниды вонючие! Первых вас стану вешать, а народ меня поддержит! Ни на что не способны, мусора паршивые, чтоб вам сдохнуть в своих кабинетиках!
Первая волна гнева пошла на убыль, рассыпавшись на выкрики бессвязного мата. Пока мужчина требовал скорой расплаты для стражей порядка, Троекуров бросил через плечо дежурному:
— Быстро психолога из «Медицины катастроф» сюда. Быстро!
Но психолога все не было, и Валерка решился укрощать ярость самостоятельно:
— Уважаемый гражданин! Если вы меня прямо сейчас убивать не станете, я сделаю все, чтобы вам помочь. Что случилось?
— Это ты мне скажешь, что случилось! — взревел тот, расцветая багровыми пятнами. — И я серьезно говорю! Если ваша ментовская кодла не станет искать мою дочь, я вас всех пересажаю. А кого не посажу, того просто грохну!
В противоположном конце коридора показался психолог, высокий, тощий, синевато-прозрачный парень с большими голубыми глазами, которые делали его еще более воздушным. По идее, это он должен был успокоить бушующего клиента. А Троекуров должен был ждать, когда сотрудник «Медицины катастроф» передаст ему вменяемого гражданина. Глянув на психолога, испуганно жмущегося к стене, Валера убедился в утопичности этой схемы. И предпринял еще одну попытку.
— И так понятно, что искать надо срочно! — что было силы заорал капитан. — А ты, придурок, минуты драгоценные теряешь, пока здесь визжишь. Идиот! Скажи, что случилось, с кем, где? Как мы искать будем?
Мужчина разом осекся, тряхнув головой.
— Быстро за мной в кабинет! — рявкнул на него Валерка. И в сторону дежурного: — Готовьте группу на выезд! И патрули будем подключать. Садитесь, — кивнул на стул Троекуров, когда они зашли в кабинет. — Меня зовут Валерий Аркадьевич Троекуров, капитан, следователь, — представился он.
— Вислицын Геннадий Михайлович, — ответил скандалист. И неожиданно протянул Валерке руку, хотя еще три минуты назад грозился посадить его или грохнуть.
— Слушаю вас, Геннадий Михайлович.
Бросив взгляд на наручные часы, Вислицын начал:
— Меньше часа назад мне на мобильный позвонила дочь Галина. Галина Геннадьевна Вислицына, ей двадцать один год. Сказала, что идет от метро «ВДНХ» домой. Мы на Королева живем. Я сказал, что мы с женой ее ждем. А она говорит, сейчас только попить куплю к ужину… Сок, ну, и минералку… она обычно покупала. Я спросил: «В „Пятерочку“ зайдешь?» А она и говорит, мол, в «Пятерочке» вечером очереди и что сейчас в магазин на Кондратюка зайдет. Я тут беду-то и почуял. Прям аж похолодел. Я сообразить-то не успел, а подсознанием понял, что на Кондратюка ни одного магазина нет. Потому и психанул.
Он замолчал, опустив голову и силясь сдержать слезы. Собравшись, кашлянул и продолжил:
— Ну, в общем, я от этого сильно заорал на нее.
— Что именно? — мягко уточнил Валерка.
— Ну… это… сказал: «Живо домой, никаких магазинов, на хрен!» А она в ответ огрызнулась, чтоб я не кричал. И сказала, что уже заходит в магазин. И трубку положила. Я ей перезвонил. А телефон недоступен.
— Дальше что?
— Дальше? Бросился бегом на Кондратюка. Думал, вдруг там магазин появился и она там. — Он закрыл лицо руками, мгновенно съежившись от огромного безжалостного горя.
— Телефон не отвечает? — зачем-то спросил Троекуров, хотя ему и так было все ясно.
Пообещав Геннадию Михайловичу немедленно выслать патруль на поиски его дочери, он направил его к следователю для дачи показаний. Когда Вислицын выходил из кабинета, он обернулся в дверях и молча посмотрел на капитана. Крохотная толика надежды еще виднелась в его взгляде.
А Валерка знал, что патруль не найдет Галю ни сегодня, ни завтра. И жгучее чувство сострадания, замешанное на родительской солидарности, захлестнуло его с головой. Но лишь только закрылась дверь за Геннадием Михайловичем, как жалость стала стремительно отступать. Пришло ясное понимание того, что отныне невероятная версия с магазинами-призраками стала суровой реальностью. Ее надо было принять как единственную реальную, потому что других просто нет. Надо было найти способ объяснить ее фантастичность. Смириться с тем, что жители Останкина видят несуществующие строения, входят в них и пропадают.
«Интересно, как на это отреагируют скептики из Экстренного штаба? — подумал капитан. — А ведь мне сегодня сводку для них готовить. Вдруг примут за психа. Будет обидно…»
В 21.10 он уже закончил свой короткий доклад в Штабе. Реакцией была тревожная растерянная тишина. Сухие равнодушные цифры, озвученные Троекуровым, подтверждали, что события развиваются по самому худшему сценарию. Сто девяносто четыре без вести пропавших за девять суток. Семь случаев, в которых фигурируют несуществующие объекты, а именно — магазины. Живой свидетель, признанный вменяемым, наблюдал такой фантом. Ни одного следа, ведущего к пропавшим — ни очевидцев исчезновений, ни трупов, ни личных вещей. В районе проведены все возможные замеры: уровень радиации, электромагнитных волн, взяты анализы воздуха и воды. Всё в норме. Все известные гипнотизеры и экстрасенсы к происходящему не причастны. Количество патрулей в районе увеличено в пятнадцать раз. При этом ни один патруль ни разу не столкнулся с чем-либо подозрительным.
Тягостную паузу прервал глава Штаба генерал Белов.
— Объявляю перерыв на пятнадцать минут. Советую позвонить близким. Освободимся мы все под утро, — холодно отчеканил он. А поднимаясь из-за стола, чуть пошевелил губами, неслышно сказав: «Б…дь, п….ц какой!» Лучше охарактеризовать сложившуюся ситуацию было невозможно.
Когда Экстренный штаб вновь собрался за огромным полированным столом, слово взял Белов. Рублеными, по-генеральски четкими, артиллерийскими фразами он резюмировал ситуацию, напомнив всем об обязательствах по неразглашению. С видом военачальника, подписывающего капитуляцию, Белов заявил, что положение вещей является катастрофическим. Жертвы среди населения значительные, объяснений происходящему нет, а потому и бороться с этой чертовщиной органы не в состоянии. Определить угрозу не удается. Наука перед загадочным явлением бессильна. Обведя всех тяжелым взглядом, он выдержал затяжную паузу, во время которой принял нелегкое решение, изглоданное сомнениями и противоречивыми доводами. И все-таки произнес два этих слова — «паранормальное явление». И тут же заверил членов Штаба, что ни черта в этом не понимает, но доподлинно знает, что специалисты по этим самым явлениям есть во всех спецслужбах развитых стран.
— Вот такому специалисту я и предоставляю слово, — с облегчением сказал он. Туманно представив Федора Малаева как некоего консультанта ФСБ, он уставился в свои записи.
Малаев помедлил, кашлянул и плавно, будничным голосом изложил Штабу свои соображения о том, что происходит в Останкино. Про признаки четкого сознательного отбора жертв, про смысл такого отбора, про неизвестный разум, который стоит за всем этим, и про наличие какой-то цели. Коснулся он и самого механизма исчезновения людей, признав, что можно догадываться о способах его воплощения, но суть процесса неизвестна. Признав теорию о магазинах-призраках единственной, он согласился с Беловым в том, что эффективно влиять на ситуацию спецслужбы не могут. В завершение он добавил, что пока люди будут свободно находиться на зоне мощнейшего паранормального явления, они будут пропадать. Когда консультант окончил речь, члены Штаба выглядели так, что лучше бы он ее не начинал.
— Кто-нибудь хочет высказаться по вопросу паранормального явления? — спросил Белов. В тишине раздался уверенный голос Троекурова:
— Я бы хотел задать вопрос товарищу Малаеву.
— Я вас внимательно слушаю, — отозвался Федор.
— Как вы считаете, эти явления в Останкино могут быть результатом воздействия какого-нибудь новейшего пси-оружия?
— На первый взгляд, это одна из немногих реальных версий в данной ситуации, — согласился Малаев. — Но скажу сразу, что это невозможно. Современные разработки в этой области вооружений довольно примитивны. Есть два варианта. Первый — машина, размером с внушительный грузовик, подъезжает к толпе и начинает воздействие. У людей паника, ужас, подавлена воля. Одним словом, полицейское оружие. И второй вариант — распыление психоактивных веществ. Ну, во-первых, слишком велик радиус поражения. И главное — в результате такого воздействия люди не исчезают.
— Еще вопросы? — пробасил Белов. Вопросов не было, и он продолжил: — Понять не можем, увидеть не можем, победить не можем. Остается только одно — спасать людей. Какие будут предложения?
В течение нескольких часов Штаб гудел и вибрировал, вырабатывая подробный план действий. Глубокой ночью детальная программа была готова. В ней было немало пунктов, которые предстояло согласовать с руководством страны. Обращение к гражданам, предупредительная агитация, централизованные торговые пункты, охрана района силами внутренних войск, работа по изучению феномена и многое другое.
Но самым важным свершением этой ночи была не программа. И не отдельное решение. Лишь одно слово, не вошедшее в список мер и всего несколько раз прозвучавшее в Штабе. Будучи озвученным, оно незаметно заняло свое место среди понятий, версий и вариантов действий. Оно терпеливо ждало своего часа, презрительно разглядывая другие важные слова, которые были приняты как руководство к действию. В нем было то превосходство, которое отличает панацею от лекарства.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЕМНАДЦАТОЕ

«Псы государевы» гуляли в бывших владениях Сатина на широкую ногу. Головорезы Орна не отказывали себе в удалом веселье, благо еды и ягодного вина было вдоволь. Упившись вусмерть, носились они дикими ордами по селу, наводя животный ужас на тех крепостных, что не подались в бега. Рубили скот, походя насиловали баб, жгли сено стогами. И лишь когда спалили избу на окраине села вместе с тремя крестьянами, что не выказали им должного почтения, Орн быстро и жестко образумил их, собственноручно повесив зачинщика пожара на воротах боярского дома. Пирушки продолжались, но прежней дьявольской удали в них уже не было.
Сам немец не кутил с ними до утра, не играл в кости и не бесчинствовал над людьми. Он был непривычно сдержан, холоден и чуть заметно возвышен. Колдун жил в предвкушении следующего полнолуния. Перстень мироздания, что показал ему демон в пляске заколдованных искр, неотвратимо приближался к чернокнижнику. Орн чуял его своим звериным нюхом, но знал, что тот еще не близко.
Он был готов встретить купцов в любую минуту. Лучшие его бойцы, самые смышленые и дисциплинированные, посменно стояли в карауле на всех подступах к дороге, что вела прочь из Осташкова и по которой можно было добраться до Москвы. Рядом с отдаленными постами стояли стога сухого сена, обильно политые смолой. Дозорные, увидевшие купеческие повозки, должны были тотчас запалить их. По черному дыму дозорный на подворье сразу определил бы, что пожаловали гости.
Спустя неделю после черной мессы Перстень, дарующий его обладателю нечеловеческую власть над людьми, от грязного холопа до заносчивого спесивого монарха, стал сниться немцу почти каждую ночь. Размах той небывалой власти, что он сулил, пьянил колдуна, временами приводя на грань помешательства. Во сне, да и наяву, опричник запускал в эту власть пальцы, словно в сундуки, полные жемчуга. Он страстно желал обладать ею, будто законной женой. Изо дня в день он примеривал ее на себя, воображая, как сметет он с лица земли Европу, бросив на нее орды диких и преданных северных рыцарей. Но кроме власти, которая неизбежно обрывается с последним вдохом того, кто ею облачен, Перстень мог наградить хозяина самым бесценным даром, который только может представить себе человек. В умелых и безжалостных руках, не гнушающихся людскими жертвами, он способен сделать человека бессмертным. Орн знал это и был готов на все, чтобы завладеть сокровищем.
Но полнолуние близилось, а сигнальные стога так и стояли нетронутыми. Немец заметно нервничал, срываясь на первых попавшихся живых существах. Но в тот день командир опричников был спокоен и нетороплив. Пройдясь по боярскому саду, он уже было направился на подворье, как краем глаза увидел старуху, одетую в черное рубище с глубоким капюшоном. Она стояла, вытянув руку в его сторону, будто прося милостыни.
— Эй, кто дозволил тебе быти на дворе моем?! — прошипел Орн, мгновенно закипая. Старуха промолчала, лишь подав вперед себя посох. Опричник чуть отпрянул, увидев, что он увенчан искусно вырезанным крестом.
— Господь всемогущий дозволил. Он мой Владыка, а другого дозволения мне и не надобно.
— Мне твой Бог не указ. Сгинь с очей моих! Не зови свою погибель! — грозно ответил немец и презрительно сплюнул ей под ноги.
— Твоя воля, боярин, — послушно согласилась из-под капюшона Пелагея, но так и не сдвинулась с места. — А прежде услышь слово Божье, что я тебе помолвлю.
— С Богом себя равняешь? Сие великая ересь есть, а ересь мне люба, — со злобной улыбкой сказал колдун. — Молви, юродивая.
— Сгинуть мне велишь, а сам сгинешь в геенне огненной, в муках великих вечность свою коротать станешь, коли не покаешься в грехах да не почнешь молиться за все души невинные, что загубил.
— Да что ты мелешь, старая дура? Али не ведаешь, что я пес государев? По его велению казню изменников, что против царской власти восстают. А власть сия на земле — от Бога, коему ты служишь.
— Дочь стряпухину рогатому в жертву принести — на то воля государева была? — спросила богомолица, гордо подняв голову, отчего стало видно ее лицо. Оно было спокойно и исполнено силы, которая светилась в белесых глазах, что были одного цвета с весенними небесами. Когда опричник заглянул в них, ему стало не по себе так внезапно, что он искренне испугался своего смятения перед сгорбленной старухой.
— Почто напраслину возводишь? — сдавленно прошипел он, отступая на шаг назад.
— Истина в устах моих. Не будет тебе прощения на этом свете! Но душу свою спасешь, коли с покаянием примешь веру православную.
— Да как ты смеешь указывать мне, боярину? На колени, тварь! На колени, коли жизнь мила!
— Жизнь моя во служении Господу! — выкрикнула Пелагея, задохнувшись от праведного гнева и воздев посох над головою. — Покайся! Моли о прощении Господа нашего и Богоматерь Пречистую, ирод!
— Ирод? Великое избиение младенцев сотворил он, а я тебя изничтожу за твой поганый язык, что скормлю я псам на дворе! — прогрохотал опричник, не решаясь приблизиться к зловещей вещунье. Страх перед ней необъяснимо рос внутри колдуна, потому что в эти минуты он не чувствовал над собой защиты дьявола, впервые за многие годы.
— Нечестивец! Дьяволово порождение! Нет тебе прощения и места нет среди люда, что Господа Всевышнего славит! Будь же ты проклят до скончания веков!
Орн вздрогнул, похолодев. Тысячи раз слышал он проклятия из уст тех, кого истязал. И лишь смеялся над ними, веря, что проклятия эти делают его лишь сильнее. Но сейчас… Слова старухи отзывались липким ужасом в его темной жестокой душе. Словно видя это, старуха вскричала, зажав нательный берестяной крест в сухих костлявых пальцах:
— Да укрепится проклятие мое стонами и муками невинно убиенных мучеников, коих погубил ты, безбожник! Да станут они проклинать тебя из райских пределов, моля Господа и Архангелов Его сокрушить бесовскую плоть твою! Истинно, быть тебе в адовом пекле до новой луны!
Голос ее, доселе старческий и дребезжащий, теперь уверенно вздымался над колдуном, усугубляя первобытный страх, сковавший волю опричника.
Если бы был он христианином, пусть и безмерно падшим, то рухнул бы на колени перед юродивой, молясь и каясь. Каждый из его отряда поступил бы так, услышь он такие проклятия из уст богомолицы. И страх Орна перед пророчеством вещуньи, необъяснимый для него самого, достиг высшего предела. Да только родил он в сатанинской душе не покаяние, а новый грех.
Перепуганный опричник рванулся к Пелагее. Вырвав из ее рук посох, он перевернул его крестом вниз и неистово ударил оземь, воткнув в молодую траву. Сорвав капюшон со старухи, читающей молитвы, он схватил ее за волосы и потащил на подворье, хрипло бранясь на немецком и брызжа слюной.
Когда Орн ворвался на двор боярского дома, волоча за собой вещунью, сонный хромой опричник Семен, дремавший на крыльце дома в утреннем пьяном забытьи, проворно вскочил. Потерев заспанные глаза, он поначалу озорно глянул на своего командира, предчувствуя кровавое веселье. Но приглядевшись, понял, что боярин тащит на расправу Божьего человека. От крепостных он слышал рассказы про старую отшельницу, что изредка появляется в селе, помогая его жителям травами и молитвою. Да и сам надумал разыскать ее, чтобы просить избавить его от болей в ноге, что частенько не давали ему спать. Оторопело открыв рот, он с испугом пялился на Пелагею, крестившую Орна.
Бросив ее посреди двора, чернокнижник вперил злобный взгляд в растерянного Семена, торопливо осенявшего себя крестным знамением.
— Кличь Порфирия! Сыскал я ему работенку! — гаркнул Орн и расхохотался.
— Помилуй, боярин! Негоже Божью отшельницу-то… Великий гнев Господень покарает, — тихо пролепетал он, не глядя на своего командира.
— Ослушаться мя дерзнул, опричник? Запамятовал, чью волю вершим? Государя Иоанна Васильевича от измены оберегаем! А сия тварь грязная в измене повинна! Али подле нее на колу издохнуть желаешь?
Ни жив ни мертв, бросился Семен в избу, зовя Порфирия. Тот вскоре показался на дворе. Тощий, беззубый верзила, жилистый и проворный, он был умельцем по части пыток, способный подарить немало страданий всякому, кто попадется в его опытные руки, омытые потоками людской крови и слез. Помилованный разбойник, он и сам немало вытерпел под кнутом и раскаленным железом, а потому был с болью накоротке, зная все ее повадки. Его умением восхищались даже бывалые живодеры. Искусно лавируя между несносными муками и смертью, дающей несчастному избавление, он мог так долго пытать жертву, как того требовал опричный суд. Но и Порфирий, глянув на Пелагею, беспомощно лежавшую в пыли двора, заметно помрачнел.
— Чего изволишь, боярин? — тяжело спросил он, еще надеясь, что дело кончится обычной поркой.
— Повсюду измена государева! — взревел Орн, заметив смятение на лице бывалого палача. — Сия ведьма проклинала слуг государевых. А посему — и дело государево придала проклятию!
Порфирий удовлетворенно кивнул. Хоть он и не поверил немцу, но посчитал, что теперь это чужой грех. А он, человек служивый, не может ослушаться приказа, что есть сама царская воля.
— Повелеваю! — зычно протянул Орн, пинком опрокинув старуху, поднявшуюся на колени. — За колдовской навет супротив самодержца всея Руси Великой Иоанна Васильевича высечь ведьму кнутом!
Семен украдкой облегченно перекрестился, благодаря Бога за то, что не допустил убийства праведницы.
— А после сего наказания — придать смерти, посадив изменницу на кол.
Теперь Семен еле слышно охнул. Порфирий же, в душе переложив груз ответственности за страшное злодеяние на своего командира, молча направился в избу за кнутом.
Опричники начали стягиваться к месту казни прямо напротив просторного терема, на совесть выстроенного прежним хозяином. В их толпе гулял приглушенный шепот, в котором слышался страх перед карой Господней, что неминуемо последует за убийством богомолицы. Заслышав его, Орн окриком велел своим молодчикам убираться прочь. И те с готовностью повиновались. Не желая быть свидетелями страшного греха, потянулись они вон со двора, крестясь и бормоча под нос молитвы.
— Проклинаю тебя, нечестивый безбожник! Гореть тебе вечно в адском пламени! — вещала старуха, когда Порфирий тащил ее, связанную и нагую, к бревну, лежащему на козлах. — Да явит Господь тебе свой праведный гнев и укрепит мя в муке, что приму я за ве… — она не успела закончить, получив от Орна удар сапогом по лицу; заставивший ее подавиться выбитыми редкими зубами и хлынувшей кровью.
— Прости мя, грешного. Не своею волею, видит Бог, — прошептал Порфирий, привязывая вещунью.
В первые же удары кнута, плотоядно засвистевшего над телом несчастной Пелагеи, палач вложил все силы. Порфирий решил закончить дело одной лишь поркой, быстро вышибив дух из немощного тела старухи. Весеннюю благость, разлившуюся по Осташкову, вспорол вой вещуньи.
— Пороть, чтоб живой ей быти, покуда на колу не издохнет! — взревел Орн, подскочив к Прохору и отвесив ему подзатыльник. Подняв слетевшую шапку, опричник повиновался, ослабив удары.
Умерла Пелагея на колу, как и приказал Орн. Широко расставив ноги, немец стоял напротив крохотного тельца старухи, читая сатанинские молитвы на неведанном языке, который звучал из его уст на черной мессе. То был арамейский, на котором говорили на Земле обетованной во времена Иисуса, но произнесенный задом наперед. Окатывая несчастную ледяной водой, когда та теряла сознание, чернокнижник просил своего черного покровителя помочь ему завладеть Перстнем мироздания, клятвенно обещал вечно верно служить Люциферу, если тот дарует ему власть и бессмертие. Когда окровавленное острие кола проткнуло горло мученицы, пройдя ее тело насквозь, Орн наклонился к старухе вплотную, заглядывая в мертвые пустые глаза. Напоив свой медальон кровью, стекающей изо рта жертвы, он ухмыльнулся и плюнул ей в лицо. Повернувшись к Порфирию, сказал:
— Хоронить не сметь. Снести в лес, в болото. Пусть в смраде зловонном покоится, как и подобает изменникам, что на государя осмелятся проклятия насылать.
Тот лишь коротко кивнул и принялся снимать старуху с кола.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДЕВЯТНАДЦАТОЕ

Небольшой районный кинотеатр, построенный при большевиках, которые свято помнили, какое из искусств является важнейшим, доживал свои последние деньки. Как он уцелел среди многозальных монстров американского образца, оснащенных игровыми автоматами, барами с попкорном и туалетами с музыкой, было загадкой. Но скоро и ему суждено было пережить чудесное перерождение из скромного культмассового учреждения для пролетариата в прогрессивный киноцентр для представителей среднего класса. Эти стены еще помнили председателя райкома, резавшего красную ленточку перед его фасадом в окружении пионеров, а потому тосковали по «Фитилю» и стеснялись прыщавой американской комедии про заокеанских подростков, напичканную пошлыми ужимками в исполнении смазливых мордашек.
В будний день на дневном сеансе народу почти не было. Спящий пьяный мужичок, скучающий хиппи, мамаша с вертлявым подростком да две влюбленные парочки, совершенно не интересующиеся тем, что происходит на экране. Через пять минут после начала фильма, когда мужичок уснул, а влюбленные принялись за петтинг, в зале показалась крепкая мужская фигура. Педантично отыскав среди пустых рядов кресло, указанное в билете, он сел. Спустя несколько минут скучающий хиппи поднялся со своего места. Решив забраться повыше, он прошел в верхнюю часть зала и плюхнулся на крайнее в ряду сиденье. Скептически поглядев в экран пару минут, он наклонился вперед, опираясь о спинку впереди стоящего кресла, рядом с которым сидел опоздавший мужчина. Тот, поморщась от глупой и несмешной шутки главного героя, откинулся в кресле. Заложив ногу на ногу, он развернулся в нем боком, словно хотел пожаловаться скучающему хиппи на паршивое кино. А так как факт этот был очевиден, разговор потек в другом русле.
— Ну, что у тебя? — спросил хиппи.
— Пока ничего. А ты чем удивишь? — ответил мужик.
— ФСБ на ушах. Работают круглосуточно.
— Очевидное-невероятное? То есть все версии трясут, от очевидных до невероятных?
— Очевидных-то нет, Кирюха. Есть тропинка, но, правда, ведет она неизвестно куда.
— Ты про свидетеля, Федь?
— Слушай, Кирюха… Ты такой информированный… на хрена я тебе нужен, а?
— Так я больше ничего и не знаю. Так что давай сдавай своих.
— Не дави на совесть, а то ампулу разжую. В общем, мужик хотел зайти в магаз на Звездном, но ему с работы позвонили и сказали, что надо срочно ехать. Он не зашел, а был в нескольких метрах. Вернулся с работы — магаза нет.
— А что за магаз? — спросил Васютин, глянув на Малаева.
— Говорит, что-то вроде «Все для дома». Маленький такой, синенький. Названия на фасаде не было. Зато была реклама в витрине. Все электроинструменты по триста рублей. И дрель нарисована.
— Федь, я бы обязательно зашел! Даже если у тебя дома склад с дрелями, очень любопытно глянуть на такое чудо.
— Любой бы зашел, — согласился хиппи. — Вот и он сразу, как освободился, туда и ломанулся за дрелью. А вместо халявы — газон.
— Это, часом, не палатка была?
— Клянется, что нормальный магазин — стены, двери, витрины. Причем проверялся на датчиках. Он смекнул, что это странно, — и в ментовку. Занимались им наши.
— Где экспертизу делали?
— Кирюха, даже две экспертизы делали. В Сербского и в Институте психиатрии. Здоров. И кровь чистая.
— И чего дальше, Федя? След взяли?
— Не, сплошной газон. Собаки никак не отреагировали. Никто не видел там магазина. И во всем Останкино такого нет. И ни в одной торговой точке Москвы дрели за триста рэ не отдают. Вот так, Кирюха.
— Жаль, что не отдают.
— Эт да!
— Получается, Федя, что тема с магазином — единственная. А чтоб ты меня за нахлебника не держал, я тебе вот что скажу. Моя клиентка вспомнила, что когда последний раз с мужем говорила, тот сказал дочери, что они сейчас обязательно в магазин зайдут. Она уверена, что ребенок просил сока. И было это на Звездном. Вот так, Федя.
Малаев поправил волосы, очки и огладил бороду, словно собирался фотографироваться на паспорт.
— Значит, товарищ подполковник, можно теоретически предположить, что все пропавшие заходили в какие-то магазины.
— Так, Федя, можно что угодно предполагать. А что твои колдуны?
— Тут интересно, хоть ты до сих пор и скептик.
— Не, я тем не верю, которые кремы заряжают. А твоим приходится верить.
— Ну, тогда слушай. Двое моих хлопцев, я тебе о них уже говорил, в районе ничего не почуяли. Вообще ничего. Но оба они были в квартире одной из пропавших, где она прожила последние четырнадцать лет. Ей тридцать семь, домохозяйка. Работали с ее фотками и личными вещами. Так вот, один сразу и однозначно ее похоронил. А другой очень долго щупал и сказал, что Ци ее чувствуется.
— Федя, Ци — это жизненная энергия, да?
— Абсолютно верно. То есть она жива. Но он убежден, что связи с этим миром, с вибрациями планеты, у нее нет. Понял?
— Нет конечно.
— Объясняю на примере. Компьютер работает, но выхода в онлайн у него нет. Вроде бы она жива, но как будто в далеком космосе. Говорит, впервые с таким сталкивается. Я им дал вещи и фото двух других. Результат абсолютно идентичный. Один говорит, что они в могиле, другой — что живые, но не на земле.
— Федь, и как нам эта мистика поможет?
— Не знаю… Мне размышлять помогает.
— Могут твои хлопцы ошибаться?
— А как же… Конечно, могут.
— Ну, Федя, давай развивать.
— Развивай. Ты же у нас мент.
— Сыщик, — поправил его Васютин. — Картина такая. Пропадают граждане, которые не должны пропадать. Очень положительные, без дерьма в биографиях и головах. Семейные, то есть нагруженные социальными обязательствами и человеческими привязанностями. Граждане отборные, а не кто попало. То, что все они в момент исчезновения были не за рулем, хотя тачки имеют, говорит об отборе. Иначе бы они метили место исчезновения брошенной машиной. А кто-то этого не хочет.
— И среди них нет силовиков. Пока, во всяком случае, не было, — встрял хиппи.
— Да, Федя. И это тоже. Или этот «кто-то» не любит мундиры, или совпадение. Если исключить совпадение, то это еще одно доказательство отбора. Итак, сам механизм. Есть вероятность, что пропавшие видят какой-то объект, который не видят другие. Некий фантом, так? Так. Муляж чего-то обыденного, но с какой-то притягательной особенностью. Они вступают в контакт, и с ними что-то происходит в чисто физическом смысле. В наших координатах от них ничего не остается, даже одежды или вещей.
— Ну, или мы не можем их найти, — задумчиво добавил Малаев.
— Ну, или так. И как тебе картинка? — ехидно спросил Васютин и отвернулся к экрану.
— Для меня, товарищ подполковник, очевидно то, что все это — результат осознанных, разумных, спланированных действий, — невозмутимо ответил Малаев. — Ты, Кирилл Андреевич, очень правильно заметил, что те, кто пропадает, в нормальных условиях пропадать не должны.
— Хочешь сказать, что это делается для привлечения внимания? — с произнес Кирилл.
— Для скорейшего привлечения внимания. И еще для того, чтобы сразу была видна сверхъестественность всего этого. Если бы маргиналы пропадали — тысяча реальных объяснений бы нашлась. А так — необъяснимо, мистика. Я уж про полное отсутствие следов и не говорю. Нам, товарищ подполковник, силу демонстрируют.
— Допустим. А цель? Кто-то понтануться хочет?
— Цель есть. Должна быть. Кирюха, а ты в инопланетян веришь?
— Не-а. Только в МКС. А в конторе верят?
— Да черт их знает…
— Ну что, Федя. Мы прогрессируем.
— Ты прогрессируешь. Я, товарищ милиционер, знал, что здесь замешан иной разум, еще когда мы на баскетбол ходили.
— И что с того? Пока мы цель и механизм не объясним, это все схоластика и самолюбование, друг мой.
Несколько минут они сидели молча, погруженные в свои мысли, не замечая американских подростков, которые отчаянно ломали дешевую комедию. Первым очнулся Васютин.
— Коллега, вам не кажется, что фильм — редкое дерьмо?
— Да, дерьмо. Так и планировалось. Если б мы с тобой на «Белое солнце пустыни» пошли, ты бы за Сухова переживал — думал бы через раз.
— Где теперь?
— Бассейн, Кирилл Андреевич. Очень уж любопытно на вас, коллега, в резиновой шапочке посмотреть.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТОЕ

Васютин вышел из кинотеатра первым. Федя — через десять минут. Лил мерзкий апрельский дождь, быстро превративший весну в осень. Юркнув в машину, Кирилл отправился по разным незначительным делам, которые накопились за прошедшую неделю. Настроение было паршивое, ведь он отчетливо понимал, что сможет вернуть своей клиентке мужа и дочь, только если произойдет невероятное чудо, к которому он не будет иметь ни малейшего отношения. Ощущение беспомощности усугублялось чувством ответственности перед Марией и Матвеевым. Вместе они образовывали отвратительную парочку, способную растоптать любые позитивные чувства. Да еще этот дождь, будь он неладен!
«А ведь я варюсь в самой гуще эпохального события. Такого в истории человечества еще не было. А мне вот — повезло», — пытался он настроить себя на нужный лад. Но вскоре оставил эти попытки как совершенно бесполезные. Беспомощность и ответственность были здесь и сейчас и покидать его не собирались.
Закрутившись в беспокойной пляске мелких дел, он не заметил, как пришло время возвращаться домой. «Семью потискаю и жрать сяду, — решил он, тронувшись в сторону дома. По дороге пытался понять, какие именно люди могли бы посодействовать ему. Дождь усилился, а вместе с ним выросла и тревога. — Нервишки стали пошаливать. Мне уж давно не двадцать», — поставил он себе диагноз, пытаясь задорно улыбнуться. Получилось натужно. Смертельно захотелось обнять жену и сынишку. Прибавив газу, он стремительно близился к дому.
Когда палец лег на кнопку дверного звонка, ему показалось, что он забыл телефон в машине. Порывшись по карманам, Кирилл нашел трубку и позвонил в дверь. Сейчас за порогом начнется трогательная возня, а потом будет счастье.
Секунды летели, а возни слышно не было. Он нажал на звонок еще раз. И еще. «Нету дома, — констатировал Васютин, вынимая ключи. — Странно… Олюнька вроде никуда не собиралась вечером, — думал он, переступая порог квартиры. — Днем они к стоматологу ездили. Давно должны быть дома».
Вызвав с сотового номер жены, он разулся, скинул куртку и двинулся на кухню, как и велел ему желудок. Взявшись за дверцу холодильника, потянул ее на себя. Трубка сообщила, что вызываемый абонент недоступен.
Кирилл замер. В первые секунды он просто не мог пошевелиться, словно его парализовало. Придя в себя, громко выругался и набрал номер вручную. Снова услышав автоматическую мантру про абонента, который находится вне зоны действия сети, он тяжело опустился на стул. «Кирюха! Надо бы менять род занятий. Телефон у нее разрядился, а ты в панику впадаешь. Жри давай, они скоро приедут», — успокаивал он себя.
Вновь подойдя к холодильнику, сыщик понял, что поесть он не сможет. Нервный приступ надежно избавил его от аппетита на несколько часов.
— Хавать не стану, а вот со стрессом бороться буду, — пробубнил он себе под нос, вынимая из бара початую бутылку «Гленмаранжи». Крутанув колпачок, он открыл ее, выпустив наружу тончайший букет аромата, насыщенный множеством оттенков. Потянувшись за стаканом, он вдруг передумал. Запрокинув бутылку редкого виски, Кирилл сделал большой глоток прямо из горла.
Когда теплая волна, рожденная от страсти шотландских гор к португальским бочкам из-под портвейна, покатилась по пищеводу, домашний телефон призывно заклокотал. «Это Оля. К подружке какой-нибудь заскочила. К Ленке скорее всего. От нее и звонит», — пронеслось в его голове, когда он шел к телефону, так и не расставшись с бутылкой.
— Слушаю, — сказал Кирилл, поделив всю свою жизнь на две части.
До этого «слушаю» и после.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЕРВОЕ

Телеканал «Москва ТВ». Выпуск новостей. 18 апреля. 15.00 мск
Главной новостью сегодняшнего дня не только в России, но и за рубежом стало обращение министра внутренних дел РФ к гражданам страны и ее гостям, сделанное в связи с феноменальным явлением в Останкине. В этом районе Северо-Восточного округа столицы за последние одиннадцать дней необъяснимым образом пропали двести пять человек. Все они жили в Останкино. Загадочные исчезновения предположительно также произошли на территории Останкинского района. Беспрецедентные меры по обеспечению безопасности граждан, принятые местными и федеральными силовыми структурами, результатов не дали. Только за последние двое суток в Останкине пропали без вести еще пятьдесят человек.
В обращении МВД к гражданам официальные власти впервые дают исчерпывающую оценку этому трагическому явлению. Ведущие криминалисты страны признают, что исчезновения граждан в районе Останкино на данный момент не имеют практического или научного объяснения. Министр внутренних дел Вячеслав Мороз опроверг слухи о том, что на северо-востоке столицы действует организованная преступная группа, состоящая из людей, обладающих экстраординарными способностями. Версия о террористическом происхождении этого феномена также не имеет под собой никаких реальных оснований. В обращении сказано, что ведущие ученые и НИИ страны ведут работу, цель которой — объяснить этот зловещий и опасный феномен. По словам министра, речь может идти о паранормальном явлении, локализованном в Останкине. Есть основания полагать, что пропавшие видели несуществующие строения. В подавляющем большинстве случаев это были магазины, снабженные яркой, притягательной рекламой. Соприкасаясь со строениями, люди исчезали. В связи с этим внутренними войсками будут взяты под охрану все торговые точки в районе. В будущем возможна централизация торговых площадей. Министерство настоятельно не рекомендует приближаться к любым незнакомым объектам. В ближайшие дни на территории столицы будут раздаваться брошюры о паранормальном явлении в Останкине, содержащие советы по обеспечению собственной безопасности и безопасности своих близких. Кроме того, в своем обращении Мороз заверил граждан в том, что лучшие силы страны, от аналитиков до бойцов спецподразделений, брошены на борьбу с необъяснимым явлением. В ближайшие два дня в районе начнут патрулировать внутренние войска. В завершение обращения министр выразил надежду, что россияне будут и впредь соблюдать порядок, законность и равенство между народами.
Также, по сведениям из неофициальных источников, мэр города Москвы планирует обратиться к жителям мегаполиса с заявлением.
Можно смело утверждать, что, несмотря на действия властей, жители Останкина массово покидают свои квартиры, переезжая в другие районы. Но есть среди них и те, кто не собирается покидать родные места. (Далее — крупный план, интервью. Титры: Павел, житель Останкина.) «Я здесь родился и вырос. И если у района трудные времена, я буду вместе с ним». Немало и тех, кому некуда ехать, так как их единственное жилье находится в Останкине.
События в районе стали мировой сенсацией. Крупнейшие телеканалы и информационные агентства мира командируют сюда своих корреспондентов, чтобы иметь возможность оперативно освещать сенсационные события, которые здесь происходят. Наш телеканал одним из первых организовал свой специальный корпункт на крыше гостиницы «Звездная».
(Далее фрагмент сюжета NBC. Крупный план. Титры: Владислав Романенко, бизнесмен, житель Останкина.) «Обращение власти к народу и те кардинальные меры, которые будут предприниматься, вселяют надежду на то, что этот кошмар скоро прекратится. Сейчас цель власти — дать людям возможность вернуться в свои дома».
(Далее фрагмент сюжета Chanal 5. Крупный план репортера.) Новости Chanal 5 передают из Останкина, района российской столицы, который неожиданно, всего за несколько дней, стал самым загадочным и мистическим местом на планете. (Крупный план — девушка на фоне башни. Закадровый голос репортера.) Анастасии девятнадцать. Она работает барменом в ночном клубе, в одном из московских городов-сателлитов. Ранним утром она возвращается домой с работы. Обычная житейская ситуация. Но не в Останкине. (Интервью, крупный план. Титры: Анастасия, живет в Останкине.)
— Обычно я прохожу два квартала по Останкину в седьмом часу утра.
— Вы видели эти магазины-фантомы?
— Если честно, я опускаю голову и иду прямо домой. Боюсь, я не готова увидеть то, что не могут объяснить даже ученые.
— Среди ваших друзей или близких кто-нибудь пострадал?
— Слава Богу, нет. Но у мужа моей мамы есть друг. Его брат пропал одним из первых.
И коротко о последних событиях этого дня. Продолжается несанкционированный митинг у здания Телецентра на улице Королева. Он стал ответом жителей района на обращение к гражданам министра внутренних дел Вячеслава Мороза. В акции протеста приняли участие около семисот человек. Как вы видите, в толпе развернуты плакаты с надписями «Верните нам детей», «Мороз — убийца» и другие. Некоторые из демонстрантов держат в руках портреты пропавших без вести близких. Несмотря на то, что разрешение на проведение митинга получено не было, милиция заняла позицию наблюдателя.
По данным из неофициальных источников, близких к ГУВД Москвы, к трем часам дня в Останкино пропали два человека. На данный момент мы пытаемся получить официальное подтверждение этой информации.
Следите за развитием событий в новостных эфирах телеканала «Москва ТВ».
Людмила Кукареева, Ирина Соболева и Антон Оськин. Специальный корпункт редакции новостных программ телеканала «Москва ТВ».

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ВТОРОЕ

На следующий день, через пару часов после рассвета немец благодарил Люцифера, вознося ему новые молитвы на перевернутом арамейском. Бубня про себя тарабарщину заклинаний, он лихо вскочил на своего мускулистого черногривого скакуна, на ходу опоясываясь ремнем, на котором висел тяжелый меч и боевой топор. Его верные опричники, всего около десяти человек, старались не отставать от него, в спешке оседлывая лошадей. «Злато и меха всем жалую, что у изменников отымем», — бросил им через плечо Орн и пришпорил коня, галопом вырвавшись из ворот подворья. Дым сигнальных костров, черный, как его душа, проклятая накануне Пелагеей, уже щекотал колдуну ноздри, хоть и был далеко. Бешеный скакун, за которым с трудом поспевал его отряд, стремительно приближали Орна к тому вожделенному мгновению, когда на руке его заиграет лучами власти Перстень мироздания, открывая ему дорогу к могуществу и бессмертию.
Звуки неспешного купеческого обоза, направляющегося в Москву ко двору царя, были чуть слышны, когда отряд опричников во главе с Орном достиг дороги. Увидев старые широкоствольные березы, тесно растущие по сторонам от дороги, немец приказал своим бойцам спрятаться за ними. Говорить лишнего об измене и справедливом воздаянии за нее не потребовалось, ведь опричники жаждали обещанной добычи, а потому были готовы узреть предателя в каждом, чья смерть сулила им кровавую наживу. Позади купцов, на изрядном отдалении от них, пустив лошадей шагом, крались четверо часовых, что подожгли просмоленное сено.
Обоз был обречен. Лишь в одном сомневался колдун. Те ли это купцы, которых он видел в огненной мозаике искр? О них ли поведал ему демон, принявший в жертву Аксинью?
«Кибитка… Кибитка, запряженная двойкой, — думал Орн, вспоминая видение и поглаживая коня, смирно притаившегося за березами вместе с хозяином. — И перстень у того, кто в ней». И хотя сомнения эти беспокоили его, он им не верил, потому что не верил в то, что Люцифер так жестоко посмеется над своим верным слугой.
Топот лошадей и громыхание повозок слышались все отчетливей. Вот уже стали различимы и людские голоса. Отряд, затаившийся в засаде, терпеливо ждал пронзительного свиста, чтобы ринуться в атаку.
Первыми показались шестеро конных стрельцов. Увидев их, Орн похолодел, вмиг покрывшись нервной испариной. «Стрельцы! Стало быть, купцы под охраной царя… И грамоту на то имеют. Верная беда!» — лихорадочно соображал колдун, глядя на приближающихся ладных государевых воинов с топорами, висящими на седлах. Опричник знал, что если увидит он кибитку, то непременно ограбит обоз. Что ему русский царь? Ему, который с Перстнем на руке скоро станет повелевать царями! Но одному ему никак не справиться. А отряд… Поднимут ли они руку на людей государевых? И что он им скажет, если купцы достанут охранную грамоту? Глянув на своих бойцов, Орн увидел досаду в их потухших глазах, мгновение назад горевших предчувствием схватки и скорой наживы.
Стрельцы были совсем уже рядом, когда в голове чернокнижника зазвучал чужой, но такой знакомый голос. Он говорил на перевернутом арамейском. Не сразу разобрав сказанное, немец вдруг понял спасительный смысл этих слов. А осознав, увидел и кибитку, точь-в-точь такую, как показанная демоном. Воспряв, колдун грозно и решительно посмотрел на отряд, тихо вынимая меч из ножен. Ответив своему командиру испуганным удивлением, они все же взялись за топоры и луки. Мгновение спустя, когда весь обоз показался на дороге, Орн громко и отрывисто свистнул, заложив пальцы в рот.
Мирное весеннее утро тут же наполнилось смертельной какофонией атаки. Топот копыт и возбужденное ржание, людские крики, скрип и грохот тормозящих повозок не смогли укрыть от опытного слуха опричника звук отпущенной тетивы и короткий свист стрелы, посланной в цель. Хромой Семен, ждавший неминуемой расплаты за убийство праведницы, не ошибся. Стрела вонзилась ему в грудь, отчего тот хрипло выдохнул, повалившись с лошади. Еще до того как он упал, тетива запела вновь, да уже не одна. Двое стрельцов забулькали кровью, беспомощно хватаясь руками за стрелы, торчавшие навылет из их шей. С другой стороны обоза послышался звон скрещенного булата. Схватку затеяли четверо опричников, кравшихся сзади.
— Люди мы государевы! По велению царя и с грамотой в стольный град путь держим! — наперебой заорали оставшиеся в живых стрельцы, прикрываясь короткими щитами. Лучники Орна в нерешительности замерли, целясь в царских солдат. А из передней повозки уже выскочили двое купцов, белые от страха и негодования.
— Как смеете государевой воле перечить?! — раскатистым осипшим басом вскричал один из них, что был постарше. В руках он сжимал грамоту, словно это были молнии Зевса, готовые принести погибель наглецам. — К Иоанну Васильевичу призваны мы! Царь-батюшка велел пред очи его явиться! Не сносить вам головы, изверги, за дерзость вашу и неповиновение!
Позади обоза послышался крик раненого. Орн дважды свистнул, дав команду прекратить бойню. Четверо его бойцов отступили, держа топоры наготове. Пронзительный визг искалеченного заполнил лес, многократно повторенный эхом. Опричники испуганно переглянулись, а купец тем временем расправлял грамоту.
— Из коих земель путь держите? — ледяным голосом спросил колдун, не убирая меча.
— Сие не для твоих ушей, опричник! На колени перед волей царя, кто бы ты ни был! — вновь заорал купец. Стрельцы приосанились, выглядывая из-за щитов.
— Я есмь боярин Орн, пес государев, от измены его оберегающий! А посему велю отвечать подобру, из чьих земель пожаловали в град стольный! — загрохотал Орн с такой неистовой силой, что лошади стрельцов, отделявших его от купца с грамотой, невольно попятились. Дав чуть заметный знак своим лучникам, опричник снова взревел: — Ответ держать пред боярином!
— А грамота царева тебе не указ? Она ответ держать станет! — заорал в ответ купец, багровея и содрогаясь всем телом.
Орн кивнул. Один из стрельцов взял свиток из рук купца и, подъехав чуть ближе, кинул его Орну. Ловко поймав его, Орн развернул документ, смотря в него одним глазом и не выпуская из виду обоз и кибитку, возница которой был бледен как полотно. Лучники немца с виду сохраняли спокойствие, но стрелы их соприкасались с тетивами, в любую секунду готовые нести новые смерти.
— Купцы новгородские, стало быть? Везете товары из ливонских пределов?
— Истинно так, государь нас ожидает, посему и грамота охранная нам дадена, — заговорил молодой бородач, что был похож на сына того, кто вез свиток.
— Была нам весть, — мирно начал Орн, — что купцы новгородские удумали заговор творити с врагом ливонским, дабы извести царя-батюшку дарами заморскими погаными, чтоб яд на себе нести государю.
Услыхав слова эти, молодой купец рухнул на колени, воздев руки:
— Господь с тобой, боярин! Мы волю государеву исполняем! Сам светлый царь Иоанн Васильевич снарядил нас доставить ему товар заморский.
— Рта не разевай, купец, покуда я слово свое боярское молвлю! — рявкнул Орн. — И весть сия гласила, что купцы те новгородские к государеву престолу прибыть сбираются, фальшивой грамотой охранной себе кордон отворя, — закончил опричник, чуть заметно дернув рукой.
В тот же миг лучники, молниеносно вскинув свое оружие, пустили стрелы. Двое стрельцов рухнули с лошадей замертво. Отряд опричников с яростным воплем ринулся в атаку, увлекаемый в гущу резни своим командиром. Рывком уклонившись от топора стрельца, Орн на полном скаку мощным ударом рубанул его тяжелым мечом. Пытаясь уклониться, тот ненадолго отсрочил свой конец. Клинок колдуна отсек ему руку у самого плеча. Когда она упала на землю, пес государев уже снес голову калмыку, что кинулся на него с ятаганом, пытаясь ранить коня. Часть отряда мчалась на подмогу тем четверым, что ехали в хвосте обоза, а остальные рубили налево и направо всех, кто был не из их числа.
Но командиру их не было до того никакого дела. Он рвался к кибитке, возница которой в панике бежал. Одним могучим ударом топора разрубив накидку из воловьих шкур, он инстинктивно дернулся в сторону, увернувшись от выпущенной стрелы. И тут же обрушил новый удар в образовавшийся проем. И еще один, пока утробный вопль не донесся из чрева повозки. Сноровисто срубив несколько деревянных дуг, служивших опорой для настила, он откинул искореженную верхнюю часть.
Его взору открылась картина, о которой он без устали грезил в последние дни. Седовласый старец в купеческом одеянии, но чем-то неуловимо походивший на священника, трепыхался в предсмертных судорогах, причиной которых была огромная зияющая рана в груди. Рядом с ним валялась его отрубленная кисть, унизанная драгоценностями. Кровью был залит и сам старик, и кибитка, в глубине которой сидел юноша, оцепеневший от ужаса и выставивший перед собой тяжелый меч, который он сжимал двумя руками. Соскочив с коня и пригнувшись, Орн прыгнул в повозку, держа в руках меч и топор. Глянув на богато одетого белокурого паренька, он улыбнулся, сказав:
— Да ты не страшись меня, беда твоя уж далече.
И легонько, словно играючи, ткнул его клинком в шею. Вскрикнув, тот выронил меч и схватился за горло, натужно хрипя, покачиваясь и силясь зажать рану, из которой алыми толчками выплескивалась его короткая жизнь. Не прошло и нескольких секунд, как чернокнижник выскочил из кибитки, держа в руках залитый кровью ларец, искусно отделанный серебром и камнями. На нем висел массивный замок. Одним ударом топора Орн сбил его и замер. Не видя убийственной вакханалии, что кружилась вокруг него в дьявольском танце, он несмело, будто страшась величия момента, откинул крышку. Выхватив парчовый кисет, запустил в него трясущуюся от возбуждения руку. А спустя мгновение колдун уже жадно надевал перстень. Он был прекрасен! Теперь на руке опричника бриллиантовое солнце соседствовало с сапфировым полумесяцем, а над ними сверкала рубиновая звезда. Светила окружали золотые молнии, вокруг которых вились замысловатые вензеля из переплетенных змей.
С той минуты драгоценности мира перестали занимать Орна, сделавшись лишь вечными спутниками главных сокровищ, которые должны были отныне принадлежать ему и только ему. Имена их — Власть и Бессмертие. В полнолуние, что наступит всего через пару дней, он схватит их разом, чтобы не выпускать из рук целую вечность.
И вот тогда Вечная Власть станет его уделом, вознеся над миром, который содрогнется, глядя на своего нового владыку.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

Отец Алексий совершал свое паломничество, отмеряя широкими уверенными шагами по двадцать пять километров в день, а иногда и более того. Останавливаясь на постой в домах священников при храмах, он каждый день усердно молился о спасении заблудших душ, не забывая просить Господа, чтобы дал Он ему сил противостоять лукавому, впервые заговорившему с монахом в Калуге. И хотя больше ничего подобного с ним не происходило, монах знал, что тот непременно обратится к нему снова, лишь только выдастся удачный момент. Он не страшился этого. Напротив, с нетерпением ждал новой встречи с дьяволом, как ждет настоящий воин схватки с заклятым врагом.
Уже пять дней был Алексий в дороге, преодолев больше трети пути. В каждый из этих дней вновь и вновь слышал он о том, что творится в Москве, в Останкине. Слышал от прихожан, от случайных встречных, с экранов телевизоров, что изредка попадались в придорожных закусочных. И каждый день странник убеждался, что его паломничество должно закончиться именно в Останкине, где он будет нужен тогда, когда доберется до окрестностей телебашни. Теперь его обычные молитвы пополнила еще одна, в которой он просил для православного народа избавления от беса, что день за днем забирает Божьих сынов и дочерей. Просил он и о том, чтобы Всевышний дал ему возможность помочь мирянам в этом горе.
Как он сможет совершить задуманное, отец Алексий не представлял. Да и не думал об этом, положившись на волю Господа, который даст ему ответ на этот вопрос, когда придет время. Монах знал лишь, что эта битва станет главной в его жизни, и если понадобится, он положит свою бренную плоть на алтарь этой победы. Знал, что и лукавый понимает это, искушая его, чтобы сбить его с истинного пути. Чтобы в Москву он попал не тем воином Христовым, которым должен быть.
Между тем шестой день паломничества уже наступил, а от рогатого не было ни слуху ни духу. Напрасно отец Алексий всматривался в события и людей вокруг себя, стараясь увидеть в них хотя бы следы зверя. Но как только он перестал искать встречи с врагом, тот тут же явился ему таким, каким монах не ждал его увидеть.
Остановившись на ночлег на подворье сельского храма Святой Живоначальной Троицы, он познакомился с его настоятелем отцом Василием, о котором неоднократно слышал еще в Оптиной пустыни. Пройдя тридцатилетний путь деревенского священника, тот был весьма суровым батюшкой. Живя верой в Божьи чудеса воскрешения из мертвых и исцеления плоти и духа, он всегда помнил о том, как Христос кнутом изгнал из храма торговцев, воспринимая этот эпизод как чудо не меньшее, чем остальные. Немногочисленную паству свою он знал прекрасно, а потому был с ней суров и справедлив, требуя от истинно верующих прихожан реальной духовной работы, а не формального соблюдения религиозных обычаев. Непримиримо борясь за души селян с рогатым, который чаще всего являлся в этих местах в образе поллитровки, отец Василий снискал себе немало врагов среди местных забулдыг. Они мелочно пакостили ему то тут, то там. Кроме того, несколько раз писали коллективное письмо в Синод, жалуясь на суровый нрав настоятеля, который нередко накладывал епитимью на пьющих дебоширов, а некоторых даже грозился отлучить от церкви. Суров он был и с неверующими грешниками, не давая социальным работникам закрывать глаза на семьи, неблагополучные из-за собственной разнузданности.
Разговорившись с отцом Василием после вечерней службы, монах сразу же увидел в нем того, кем Алексий и сам истово стремился стать. За небогатым постным столом перед ним сидел самый что ни на есть настоящий воин Христов, с головой погруженный в свой многолетний ратный подвиг.
— Вот посудите сами, отец Алексий, — проникновенно говорил отец Василий, бросая на собеседника глубокий взгляд теплых живых глаз, не потухших и не очерствевших от времени. — Такие понятия, как «религия» и «институт церкви», ведь по сути своей кощунственны и богохульны. Что они несут молодым мирянам? Ощущение того, что в храм Божий можно прийти, словно в собес какой-нибудь. Там заявление заполнил, а тут свечку поставил да перекрестился. Формальности все уладил — и порядок. А сколько таких, кто к алтарю за религией идет? Горько сказать, но ведь их большинство. За обычаями идут, не за верой. Не за осмысленным покаянием, которое душой пережить надо. От двух своих прилежных прихожан сам лично слышал: «На Пасху нажраться надо, чтоб все как у людей». И греха за собой они не видят, ведь свечки ставят да «Отче наш» читают. А то, что они своим безверием храм оскверняют и что детям своим такой пример подают, от веры их отлучая… Даже и понять не могут. — Священник сокрушенно тряхнул головой.
— Да, «институт церкви» — это, конечно… Хотя я, отец Василий, очень много истинно верующих прихожан вижу, — попытался возразить ему монах.
— Так что ж сравнивать-то! К вам в обитель люди в основном сознательно идут, с чаяниями, с горем, с надеждой на прощение. А ко мне нередко не заходят даже, а забегают. «Надо бы в церковь заскочить, Богородице поставить». Как вам такое выражение? И ведь не просто слова. Ведь и правда заскакивают. Вот в чем беда. Это ж не дети Божии, а «этнические христиане». Страшное это выражение, потому что верное. Если вера истинная верх не возьмет, храм Божий со временем в фольклорный элемент превратится.
— Вера верх возьмет, отец Василий, без веры редкий человек обходится.
— И я на то уповаю! — воскликнул священник, перекрестившись. — Без веры никак, это правда истинная. Но во что верить станут? В карьеру, в рост жизненного уровня? Стремиться к этому нужно, коли с благими намерениями. Верить нельзя. Ведь случись большое горе, карьера его пережить не поможет. Только вера. А если вместо нее пустая традиция… Вот тогда к лукавому в лапы. Когда веру люди теряют, страшные дела творятся.
— Такие, как в Москве сейчас?
— Да. То наказание Божие. Да только без веры урока из него извлечь не получится. Так и будем банду гипнотизеров искать.
Отец Василий тяжело вздохнул, огладив редкую седую бороду. Прищурив печальные глаза в сетке глубоких морщин, заглянул в лицо собеседнику, сказав:
— И ведь за безверие их только себя винить и могу.
Алексий ответил ему вопросительным взглядом.
— Так ведь другого храма и другого настоятеля у них нет, — не глядя на него, пояснил священник.
Утреннюю службу они служили вместе. В небольшом храме прихожан было так мало, что он казался просторней. Лишь четверо пожилых женщин стояли перед алтарем поодаль друг от друга. Да ближе к концу службы зашла совсем молодая дама, ярко накрашенная, в неумело повязанном платке, с опухшими глазами, заплаканными с ночи. Поставив свечку перед иконой Богородицы, она недолго постояла у самых дверей, изредка мелко крестясь, словно второпях. Несколько раз она посмотрела на могучего монаха с нескрываемым любопытством.
Когда отец Алексий вышел из храма, направившись через церковный двор в сторожку, где его ждал уложенный с утра, походный рюкзак, она юркнула к нему от самых ворот. Приблизившись к монаху, сложила ладони и, не поднимая на него глаз, пролепетала:
— Батюшка, благословите на благое дело… о ребеночке позаботиться… чтоб горя не знал.
Перекрестив ее сложенные ладони, отец Алексий хотел было расспросить ее о том, крещен ли малыш да не хворает ли он, но не успел. Лишь только она проворно коснулась губами его руки, как тут же поспешила прочь, еле слышно пробормотав «спасибо».
Распрощавшись с отцом Василием, монах, испрося его благословения, отправился в путь. По дороге он заглянул в бывшее сельпо, на фасаде которого двадцать первый век оставил размашистый отпечаток в виде ярко-красной надписи «Мини-маркет». Заняв очередь за двумя неопрятными мужчинами неопределенного возраста, пришедшими за утренней порцией горячительной влаги, Алексий уставился в маленький экран телевизора, подвешенный под потолком над замызганной стеклянной витриной лишь для того, чтобы сельпо напоминало «Мини-маркет» хоть чем-то, кроме названия. Шли новости на одном из центральных каналов. Внимательно вслушиваясь в речь диктора, отец Алексий надеялся узнать что-нибудь о ситуации в Останкине. Но выпуск подходил к концу, а стало быть, все важное было сказано раньше.
Но оказалось, что самое важное для отца Алексия сказано еще не было. Стоявшие перед ним выпивохи, тяжело ворочая языками, завели нехитрую беседу, обильно пересыпанную матом.
— Ну че, твоя-то че?
— Да че, поехала сегодня.
— Не, ну и правильно… А то бабе дай волю, так она, дура, и не посмотрит, что мужик-то надрывается.
— Да не, моя понимает… Самой-то, поди, тоже напряг не хреновый, с двумя-то. И так руки до колен, куда третьего?
— Не ревела хоть?
— Да так, было малость. А че ей, не впервой ведь, не страшно. Да там и врачиха уж как родная. В церковь вон поутру сбегала в платочке да поехала. Ниче! Отлежится с недельку, будет как новая.
Заботливый муж еще хотел что-то добавить, но подошла их очередь, и приятели начали наперебой отвешивать залихватские витиеватые комплименты толстой молодой продавщице в несвежем халате, с окладистыми бакенбардами и полным золотых зубов ртом.
Дальше отец Алексий их уже не слышал. В то утро способность воспринимать окружающих вернулась к нему не скоро. Обрывки фраз, сплетенные в тугую веревку, принялись душить его, затягиваясь крепким узлом на шее. «Другого храма у них нет… И так руки до колен, куда третьего?.. Благословите на благое дело… о ребеночке позаботиться… чтоб горя не знал… В церковь вон поутру сбегала в платочке да поехала…» — звенело и ухало у него в голове, словно раскаты набата. Алексий побледнел, пошатнулся и облокотился вялой рукой о витрину со сладостями. Пытаясь справиться с собой, глубоко вздохнул и зачем-то поднял глаза на телевизор.
Диктор новостей внимательно поглядел на него, светясь лощеной благополучностью, и заговорил, вальяжно развалившись в кресле:
— Здорово, праведник! Ну что ж ты, святой отец… Убивать, значит, твоей христианской душе противно. А на убийство родного чада мать благословил! Вот только не надо оправдываться! Не знал он! Она ж заплаканная была, благословления просила, чтоб дитятко горя не познало. А как ты ее благословил, так бегом от тебя бросилась. Что ж ты ее не остановил, воин Христов? Слабо, что ли? Поговорил бы с ней, как пастырю подобает, она бы расплакалась, все б тебе и выложила. Глядишь, может, и спас бы. Сразу двоих. Одну от убийства, другого — от смерти. Кстати, мальчик там у нее был, если тебе интересно. Она с твоим благословением, святой отец, как раз его сейчас убивает. Шел бы ты обратно к себе в обитель, пока еще чего-нибудь не натворил, в рясу одетый. Воин, твою мать… Ладно, не до тебя сейчас. Прогноз погоды читать пора. В Останкине, кстати, скоро дожди нагрянут, да с похолоданием.
Сжав посох до боли в руках, отец Алексий с трудом, но отчетливо произнес:
— Именем Христа, изыди, сатана!
Медленно повернувшись, пошел на свет, льющийся в магазин из открытой двери.
— В Краснодаре и Ставрополе днем до двадцати тепла, переменная облачность, возможны кратковременные осадки, — звучало ему вслед.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ

— Слушаю, — сказал Кирилл, поделив всю свою жизнь на две части. До этого «слушаю» и после.
— Алло! Квартира Васютиных? — спросил мужской голос, не здороваясь.
Кирилл сразу же понял, что случилась беда. Он понял это еще до того, как голос произнес «Васютиных». Подполковник милиции в отставке безошибочно определил, что на другом конце телефонной линии — его бывший коллега. По пренебрежительно-недоброжелательной, неприязненной интонации человека, который исповедует принцип «презумпции виновности» абсолютно ко всем. И не здоровается он именно потому, что изначально видит в жильце квартиры Васютиных преступника, а не потому, что хам. Ошибки быть не могло. Звонил милиционер, мент, мусор… Как ни назови, все равно — беда.
— Д-да, — дрогнувшим голосом ответил Кирилл, чувствуя, как все тело разом покрывается холодной испариной.
Прежде чем мент продолжил, в голове подполковника юлой закрутилась молитва, какая-то совершенно детская, примитивная и от того искренняя. «Богородица, умоляю, помоги мне, сделай так, чтоб это была ошибка. Умоляю, умоляю, сделай так, чтоб ошибка. Или хотя бы чтоб все были живы. Богородица, умоляю, сделай так…»
— Двенадцатый отдел ГИБДД, сержант Алефтинов. С Васютиным Кириллом Андреевичем как связаться?
Мелькнула робкая надежда, что «Рэнглер» угнали, разбили и бросили. Юла закрутилась еще быстрее, с безумной скоростью повторяя новую просьбу про разбитый «Рэнглер».
— Это я, — с трудом выдавил из себя Васютин, опускаясь на трясущихся ногах прямо на пол. «Чероки» вдруг стало самым страшным в мире словом, услышать которое было равносильно смертному приговору.
— Автомобиль «Джип Чероки», гос. номер О 373 KB 77 rus, 2007 года, зарегистрирован на вас, так? — спросил сержант с той же ровной неприязненной интонацией.
— Да, — ответил Кирилл почти шепотом.
— Поступил сигнал от сотрудников АЗС «Югранефть». Машина с включенной аварийкой стоит уже больше трех часов на обочине проезжей части. Запертая, заведенная.
— Это машина жены. Она была с ребенком, что с ними? — сиплым шепотом выкрикнул Васютин, перебив Алефтинова.
— Ну, про водителя у нас никакой информации пока нет, — недовольно ответил мент. — Машина находится на Новомосковской улице, район Останкино. Срочно приезжайте забирать.
— Как Останкино?! — взревел Васютин, неистово впившись ногтями в трубку.
— У АЗС «Югранефть» стоит, — виновато сказал сержант, неожиданно осознав ситуацию.
— Точно? — сипло выпалил Кирилл.
— Да, — ответил Алефтинов. Юла молитвы, умоляющей о пощаде, завалилась набок, бессильно ударившись о слово «Останкино». Бросив трубку, Кирилл вскочил и… замер.
По долгу службы Кирилл часто смотрел в глаза людскому горю самых разных калибров. И прекрасно знал все типы человеческой реакции на него — от тихого неверия и мужественного переживания до буйного сумасшествия. Он знал о всех его краткосрочных и долгосрочных последствиях и мог с легкостью спрогнозировать, как тот или иной человек отреагирует на ту или иную беду. Интуитивно чувствовал, какие единственно верные слова нужно сказать, чтобы помочь справиться с несчастьем. Он видел горе во всех его видах, какие только возможны. Да только большое горе ни разу не видело его. Васютину везло. Родителей он потерял еще в глубоком детстве, толком не осознав масштаба утраты благодаря заботливой бабушке Нюре, которая была еще жива, хоть и страдала от тяжелого старческого слабоумия. Никаких трагичных происшествий с Олиной родней и его друзьями тоже не происходило. Да и домашних животных он никогда не держал, а потому даже такая беда, как смерть любимой собаки, обошла его стороной.
И вдруг сразу — два самых близких, родных и любимых человека.
Привычный мир, частью которого являлся Кирилл Андреевич Васютин, мгновенно растаял, полностью утратив свои очертания. Все впечатления от этой жизни разом померкли перед масштабом происходящего. Названия этому не было. И это происходило не в его жизни, нет. Оно вытеснило его жизнь, заняв ее место.
Какие-то доли секунды вокруг Кирилла и внутри него был полный вакуум. И длились эти доли неимоверно долго. Впервые в жизни Васютин полностью потерял ощущение времени, словно такое понятие было ему незнакомо. Сознание подполковника мгновенно растаяло, обнажив оголенную душу. Мысли замерли, уступив место вспышкам эмоций, наотмашь хлеставшим его по этой голой душе. Страха, боли, злобы, отчаяния, какими он знал их раньше, не было. Все эти чувства слились воедино, образовав нечто, что было выше его понимания. Кириллу казалось, что он перестал быть «человеком разумным», переродившись в какую-то неизвестную субстанцию, существующую вне всяких законов земного мироздания. Система координат, вмещающая всю его прошлую жизнь, от примитивных физических ощущений до абстрактных философских построений, внезапно исчезла, породив катастрофический хаос, который и был новым порядком. Все, из чего состоял его мир и он сам, от отцовской любви до интереса к вчерашней газете, стало одинаково равным. Ничтожно малое стало равняться большому, оставаясь ничтожно малым. Понять и принять этот новый мир было невозможно, как и существовать в нем. Его можно было лишь созерцать бесконечно тянущиеся доли секунды.
Внезапно реальность, в которой Кирилл жил с самого детства, вернулась к нему. Все стало стремительно принимать привычные формы. И тогда пришло осознание, а вместе с ним — надежда. Словно предохранитель, она не давала мозгу Васютина перегореть от внезапного ужаса.
«Все, кто пропал в Останкине, были без машин. Все!!! Значит, скорее всего они не пропали, а просто…. Просто…» — ответа он найти не мог. Судорожно одеваясь, он схватил документы, оружие, дубликат ключей от джипа и внушительную сумму наличными.
«Нет, они не в Останкине. Наверняка „Чероки“ забарахлил, что-нибудь с компьютером. Она его закрыла, а телефон у нее разрядился. И сейчас они едут домой на такси. Три часа едут? Пробки? Запросто. Есть шанс, что все обойдется, — уговаривал себя Васютин, обливаясь холодным потом и давя на газ своего „Рэнглера“. — И как они там оказались, а? Черт, я же говорил, чтобы близко даже к Останкину не подъезжали!»
Грязно выругавшись от бессилия, он принялся беспрерывно набирать номер жены. Телефон был выключен. От дурацкой фразы про абонента кидало в дрожь. Принялся звонить домой. Безрезультатно. Чуть не сбив велосипедиста, он ворвался на Новоостанкинскую.
И сразу увидел их «Чероки». Подъехал, остановился. Закрыл глаза и плавно, вдумчиво перекрестился. Собрался выходить из машины, но остановился, перекрестившись еще несколько раз. Вибрируя всем своим существом, он подошел к джипу. «Чероки» действительно был заведен и закрыт. Сперва он выключил двигатель, нажав кнопку на брелке. Чуть помедлил. Открывать дверь было очень страшно. За ней находился ответ. С трудом справившись с собой, он все-таки открыл ее, предварительно поместив между ручкой и ладонью носовой платок.
И в ту же секунду услышал сирены. По Новоостанкинской ехал патруль местного УВД. «Это сюда», — равнодушно подумал Васютин и заглянул в салон. Горло сдавило так, что стало трудно дышать. Ответ был, и он был очевидным. Он лежал между водительским и пассажирским сиденьем рядом с рычагом автоматической коробки. Это была Олина сумка. И словно дополнительное подтверждение, на заднем сиденье валялся любимый робот сынишки. Если бы они сознательно оставили машину, поехав домой, в гости, да хоть к британской королеве, сумка и робот были бы с ними.
«Они могли оставить их в запертой машине, только если… Только если они отошли от нее всего на пару метров. Например, купить цветов. Или газировку в магазине. Машину не глушили. Значит, были рядом с ней», — медленно думал Васютин, борясь с шоком, от которого тошнило, знобило и шумело в ушах. И почему-то дергалась рука.
Секунду спустя он сообразил, что патрульный лейтенант настойчиво пытался заговорить с ним. Не глядя в его сторону, он протянул тому ксерокопию документов на машину и удостоверение почетного ветерана МВД. А сам продолжил стоять перед открытой машиной, словно надеясь, что «Чероки» расскажет ему о том, что случилось около трех часов назад.
«Так, все ясно. Два варианта. Похищение. И останкинский феномен, — с трудом вынес вердикт Васютин. — Вошли в магазин. Магазин…» — повторил он шепотом, не веря, что это происходит с ним.
— …Парни, вы уж извините, я сам, — с трудом ворочая языком, сказал он патрульным, которые суетливо ходили вокруг машины, как будто это был брошенный корабль пришельцев. — Показания все дам. Машину не трогайте. Сейчас криминалисты приедут с Петровки, — добавил он, бережно закрывая двери джипа с помощью того же носового платка.
Вынув телефон, набрал номер. Чуть подождав, глухо сказал, глубоко дыша:
— Макс, у меня беда.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ПЯТОЕ

Все пять дней, что оставались до полнолуния, Орн провел в истовых молитвах да за сатанинскими книгами. Был среди них и свиток, который он берег как зеницу ока многие годы. Берег для той ночи, что уже приближалась. Намотанный на берцовую кость одной из жертв черной мессы, свиток был создан из цельного широкого куска человеческой кожи, снятой со спины. Он был плотно покрыт древними письменами, изображениями причудливых пентаграмм и множеством символов. Некоторые из них немец уже воссоздал в дереве и железе с помощью своих крепостных, работа над другими была еще впереди. Перевернутые черные кресты и котел с травами не понадобятся ему в это полнолуние. Вместо них нужна будет жаровня с потрескивающими раскаленными углями. И православная икона тоже будет нужна.
Но как ни важны были эти вещи для обряда, ценностью они станут только тогда, когда вместе с ними у жаровни будет стоять пятилетний мальчуган. Без жертвы обряд невозможен. Однако если жертва будет неподходящая, то последствия могут стать действительно страшными. Но Орн сделает все правильно. Не зря он долгие годы ждал этой ночи. И вот теперь она совсем рядом, стоит только протянуть руку… Нет, Орн не допустит ошибки. О жертве он уже позаботился. Маленький Лука, смышленый, ладненький парнишка четырех с половиной лет от роду, розовощекий, синеглазый, с копной соломенно-рыжих волос. Он жил вместе с матерью и братом на подворье немца.
Когда наступило утро накануне полнолуния, Орн был молчалив и суров. За этой суровостью он тщательно прятал радостную звенящую нервозность, что сопутствовала ожиданию великого момента. Последние часы он был опричником. Завтра, с восходом, он станет обладать властью, которая недоступна никому из смертных. Волю каждого чернокнижник сможет с легкостью подчинять своей. Преграды этого бренного мира рухнут. И даже смерть не будет властна над ним. Лишь его темный властитель будет выше Орна, а колдун станет его орудием. И если еще несколько дней назад Орн мучился сомнениями, боясь, что не сможет правильно исполнить обряд, то сейчас он был уверен в своем скором возвышении над всем сущим.
Задолго до наступления сумерек опричник уже был на поляне, земля которой должна была стать свидетельницей его триумфального перерождения. Бесцельно бродя, он снова и снова повторял заклинания, представляя картины того, что произойдет здесь, когда солнце опустится за горизонт. Образы пылающей в углях иконы, символов власти ада и крови ребенка, кружились в его голове бесовским ураганом. С каждой минутой предчувствие безграничной власти охватывало его все сильнее, покалывало кончики пальцев и выступало холодным потом на челе. Будь его воля, он схватил бы раскаленное светило голыми руками, потянув его вниз, за край планеты. Но это было не в его силах. И Орн покорно ждал.
Стемнело. Верные опричники охраняли подступы к поляне, дабы никто не мог вмешаться в таинство ритуала. Опоенная сонным зельем, мать Луки спала в покоях Орна, прижав к себе беззаботно дремлющего сынишку. Когда Порфирий аккуратно подхватил его на руки, женщина даже не пошевелилась, окутанная глубоким дурманом. Лука, лишь только открыл заспанные глаза, сразу же был отвлечен сусальным пряником, который опричник сунул ему в руки. Сказав, что поведет его за свистулькой, он понес его, сонного и счастливого, к поляне.
А там уже пылали угли, освещая мерцающим заревом огромную пентаграмму, выложенную из причудливых символов. В центре ее красовался силуэт головы козла, сложенный из раскаленных головешек. Орн стоял посреди них на коленях, по пояс голый, с медальоном на груди и кривым ритуальным ножом на поясе. С тем самым, которым он лишил жизни несчастную Аксинью. Раскинув руки и опустив голову, он тихонько подвывал, напевая заклятия. Так несмелый ветер предвещает свирепое ненастье. Пение его становилось все громче. Из пентаграммы чернокнижник черпал силу, опрокидывая ее себе на грудь сложенными пригоршней ладонями. Его жестокая душа жадно впитывала дьявольскую мощь, поднимающуюся прямо из преисподней. Голос колдуна креп, закручиваясь в невидимую пружину вихря, что вырвется из него наружу, когда сатанинское действо достигнет апогея. Адская сила питала колдуна. Если рядом был свидетель, тот бы заметил, как плечи Орна стали шире, руки мускулистей, голова крупнее.
Неожиданно к завываниям колдуна присоединились волки, вышедшие на охоту в лес, что простирался за болотами. В ночной тиши голоса человека и зверей сливались, погружая в тревогу окрестную природу, заставляя замолкнуть ночных птах, подзывающих пением пару для продолжения рода. Пернатые чуяли, что эта ночь находится в нераздельной власти смерти и греха, а потому рождение новой жизни под ее покровом невозможно.
Не один час прошел, пока Орн творил бесовскую молитву, дарующую ему силу. Внезапно выкрикнув громогласное «ом», колдун затих. Замолчали и волки, но птичье пение так и не зазвучало в зарослях, окружающих сатанинскую поляну. Вскочив с колен, чернокнижник вытянул перед собой руки и, закрыв глаза, пошел к жаровне, безошибочно переступая через горячие головешки. Приблизившись к углям, он открыл закатившиеся глаза, сверкнув в темноте розовыми белками, отражающими всполохи огня. Поводив головой из стороны в сторону, он увидел слепыми глазами икону Богородицы с младенцем на руках. Схватив икону двумя руками, он поднес святое изображение вплотную к лицу, бормоча молитвы, и, широко открыв рот, медленно и похотливо облизал ее. Осквернив святой образ, он продолжил читать заклинания. Голос его глох, переходя в сдавленный свистящий шепот. Когда слова слились в невнятном шипении, Орн швырнул икону в жаровню. Упав на колени, схватил медальон, приложил его к земле и вновь гортанно протянул «ом», запрокинув в холодное лунное небо лицо, искаженное яростной гримасой. Отсветы адского пламени, пожирающего икону, смешивались со светом полной Луны. Причудливо освещая слугу сатаны, всполохи изменяли его облик, обнаруживая в колдуне черты зверя, которых становилось в нем все больше.
Орн стал погружать руки в угли, потрескивающие вокруг горящей иконы. Не обжигаясь и не чувствуя боли, он утробно урчал, наслаждаясь прохладой раскаленных головешек. Он упивался ею, увидев в том первые проявления своего могущества над этим миром, людьми и стихиями.
Когда икона почти истлела, Орну пришла пора взять у Люцифера тот дар, что полагался ему по праву, заслуженный бесчисленными молитвами и черными мессами. Вернувшись в центр пентаграммы, колдун приподнял один из таинственных символов, вырезанных из дерева, достал из-под него свиток и, глубоко вдохнув, стал пропевать письмена, начертанные на коже. Дойдя до середины, он двинулся к жаровне, рядом с которой стоял ларец. Чернокнижник бережно вынул перстень и надел его на указательный палец левой руки. Сжав ее в кулак, Орн выхватил ритуальный нож, висевший на поясе, и полоснул себя по внутренней стороне ладони, украшенной перстнем. Кровь хлынула из раны. Щедро обдав ею драгоценный манускрипт, он с неистовой скоростью забормотал что-то на исковерканном арамейском. Не переставая читать заклинания, он бросил окровавленный свиток в жаровню поверх истлевшей иконы. Пергамент вспыхнул, наполнив воздух ядовитым желтым дымом. Глубоко вдыхая его, Орн начал мелко трястись, воздев руку с перстнем над головой и призывая Люцифера.
Настало время принести жертву. Лука, опоенный отваром из трав, что дал ему опричник Порфирий, лежал под тем же кустом, где недавно ждала смерти связанная Аксинья. В плену тяжелого колдовского сна мальчик не чуял своей погибели и протягивал маленькие ручонки к свистульке, которая грезилась ему. Проворно подскочив к ребенку, чернокнижник бережно поднял его, завернутого в дерюгу, и понес к жертвеннику. Гортанно читая заклятие, он посвящал эту жертву Люциферу, ритмично прикладывая перстень то к ручке ребенка, торчащей из-под грубой материи, то к своему лбу, измазанному кровью. Кривой нож, еще помнивший вкус тела прежней жертвы, с нетерпением ждал нового пиршества.
В тот момент, когда Орн был всего в трех шагах от жертвенника, на поляне появился некто. Сперва колдун лишь учуял непрошеного гостя. Холодная волна обдала чернокнижника с ног до головы, заставив его замереть. Зарычав, он стал озираться, пытаясь увидеть того, кто нарушил таинство главного обряда всей его жизни. Как ни силился он отыскать непрошеного гостя взглядом, ничего и не заметил. Стараясь не верить в нежеланное вторжение, опричник попытался сделать шаг вперед, но не смог шевельнуться, скованный неведомой силой. Теперь Орн не мог даже повернуть головы, чтобы оглядеться. Спустя несколько мгновений он натужно скосил глаза в сторону. И тогда…
Он с трудом различил еле заметный, но такой знакомый силуэт. Вмиг ярость обуяла чернокнижника, боровшегося с беспомощностью и ужасной догадкой. Справа от него стояла сгорбленная старуха в рубище с капюшоном, сжимающая посох, увенчанный резным крестом. Тут же услышал он и ее молитву, что разливалась над поляной. «Во имя Отца, и Сына, и Святаго Духа» — отдавалось в голове Орна каждое слово, причиняя ему немыслимую боль. Силы, которые он так старательно черпал из преисподней, стремительно покидали его. Руки вспыхнули жаром ожога, стремительно покрываясь волдырями. Колдун принялся лихорадочно молиться рогатому, но слова путались в сознании, залитом нестерпимой болью.
— Изыди, нечестивец! Не смей творити мольбу дьяволу! — прогрохотало в его голове, разорвав барабанные перепонки, и кровь брызнула из ушей сатаниста. Собрав всю силу своей черной души в единый рывок, Орн дернулся, силясь стряхнуть с себя чары старухи.
Рванувшись вперед, он упал на колени и выронил жертву.
— Властью Господа нашего Иисуса Христа не смей занести поганую длань свою над рабом Божьим Лукой! — вновь могучим раскатом прогремел голос старухи, которая стала медленно надвигаться на него, паря над землей. Остановившись между чернокнижником и жертвенником, она дотронулась посохом до мальчишки, разом избавив того от дурмана. Вскочив на ноги, Лука, белый как первый снег, испуганно оглянулся и бросился прочь, стремительно исчезая между редких деревьев.
В ту же секунду образ Пелагеи, колыхавшийся перед Орном в нескольких вершках от земли, растворился, будто его и не было. Силы вернулись к колдуну, даруя ему шанс закончить обряд. Изрыгая проклятия, он одним махом перепрыгнул через жертвенник, ринувшись в погоню за ребенком, который еще виднелся в темном полеске. Чернокнижник, обезумевший от ненависти, несся вперед словно дикое животное, в пылу охоты ломая молодые кусты. Исторгая нечеловеческий рев, слетающий с его губ вместе с ошметками пены, Орн неумолимо настигал мальчонку, петлявшего меж деревьев.
Дьявольская погоня высвободила в нем зверя, который решительно взял верх над людским началом сатаниста. Не прерывая бега, он причудливо выгнулся, рухнул на четвереньки и понесся за жертвой на четырех лапах, с каждым скачком теряя человеческий облик. Бег его ускорился, не оставляя беглецу шансов на спасение.
Когда оборотень уже слышал прерывистое дыхание Луки и чуял его запах, приготовясь к решительному прыжку, фигура богомолицы внезапно возникла прямо перед ним. С размаху врезавшись в нее, словно в каменную глыбу, он с хриплым стоном покатился кубарем. Вскочив, вновь ринулся вперед; издавая вой, Орн взвыл не от боли и не от ярости. Это был вой отчаяния, ведь его жертва каким-то непостижимым образом опять была так же далеко от него, как в тот миг, когда погоня только началась.
Но зверь, бушевавший в колдуне, с новой силой увлекал его за Лукой. Роняя хлопья розовой пены, он продолжал бесовскую скачку, яростно пожирая расстояние, отделявшее его от ребенка.
Обернувшись, оборотень увидел старуху, летящую за ним с посохом в руке. Капюшон слетел с ее головы, обнажив развевающиеся растрепанные седые волосы и мертвенно-бледное лицо, на котором угадывалась чуть заметная улыбка. Грозно рыкнув на нее, колдун продолжал нестись вперед все быстрее.
Орн прыгнул, распрямивши звериное тело. Он летел вперед, словно стрела из пружинистой плоти, не чувствуя земного притяжения. Сбив мальчонку с ног, скомкав его своей волчьей тушей, он потащит законную добычу на жертвенник, чтобы закончить начатое. Этот прыжок станет началом великих темных деяний, которые он свершит ради своего покровителя. Обязательно свершит, если удар страшной силы не обрушится на его хребет в момент этого решающего прыжка.
Но он обрушился. Откуда-то сверху, с небес. И впечатал Орна в зловонную жижу оврага, наполненного гниющей мертвечиной. Лука и сам не понял, как он оказался на другом краю мерзкой ямы. Ему показалось, будто кто-то приподнял его и бережно пронес по воздуху. Почувствовав под ногами твердую землю, мальчишка стремглав бросился вперед, не помня себя от ужаса.
Орн, провалившись по грудь в склизкое месиво, яростно отталкивался от топкой смердящей массы, не желавшей выпускать его из объятий. Веря, что выберется из западни, он извивался всем телом, стараясь добраться до края оврага. Он явно различал толстые корни сосны, торчащие из рыхлой земли. Яркий свет луны стал его союзником, питая силы и надежду. Надежду на следующее полнолуние, которого он обязательно дождется, чтобы принести жертву, завершив обряд.
Окруженный гниющими покойниками, Орн медленно двигался вперед, выбросив перед собой руку с перстнем. В призрачном лунном свете мертвецы, казавшиеся ожившими, будто наблюдали за ним, скалясь истлевшими черепами. С трудом сохраняя сознание, колдун продвигался к краю оврага, несущему спасение. Смердящая жижа уже подступала к горлу, когда до перепутанных корней оставалось совсем немного.
— Еще немного… Успею! Хвала Люциферу! Спасусь! Его волей спасусь! — глухо рычал Орн, с мольбою взирая на круглый диск луны, которая была его единственной зримой соратницей в этом лесу. И вот уже короткий хохот сорвался с его уст, ведь до спасения оставались миллиметры, отделяющие кончики его пальцев от прочных надежных корней.
Но вдруг… Овраг, залитый ярким лунным светом, погрузился во тьму. Вскинув голову, Орн вскрикнул. На краю оврага, заслонив собой ночное светило, стояла старуха. Рубище ее было распахнуто, открывая дряхлое обнаженное тело, которое пронизывал кол, торчащий из горла. Улыбнувшись, мертвая богомолица ухватилась за его верхний край и принялась вытягивать. Опричник, парализованный жутким зрелищем, стал быстро погружаться в смертельную жижу, которая уже достигала его подбородка. Сбросив оцепенение, Орн сделал несколько неимоверных рывков, стараясь дотянуться до края западни. Яростным усилием он достиг цели, кое-как ухватившись за корни слабеющими склизкими пальцами. Это случилось тогда, когда старуха достала из себя кол, опутанный ее порванными внутренностями. Склонив голову набок, она открыла рот, беззвучно шевеля губами.
— Негоже тебе, душегубу, Христову землю поганить, — услышал Орн в голове ее звенящий голос, изо всех сил стискивая руками корни и подтягиваясь вверх. — Ступай себе в ад, да быти проклятым тебе до скончания веков! — сказала старуха, не переставая улыбаться.
И уперлась колом в грудь колдуна, одним мощным движением оттолкнув его от края ямы. Едкая жижа наполнила ноздри Орна, раздутые в смертельной агонии. Несколько мгновений спустя над поверхностью оврага торчала лишь кисть опричника, украшенная перстнем дивной красоты. Она конвульсивно сжималась, напрасно требуя возмездия для всего мира, который так и не покорился ему.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ШЕСТОЕ

Утром 20 апреля Троекуров решительно выпил припасенного виски. День рождения все-таки. Об отгуле не могло быть и речи. Но двести граммов далекой Шотландии создали бледную иллюзию праздничного настроения. Выйдя из дома, он отправился на работу. Как обычно, пешком, благо идти было не более пятнадцати минут. Сегодня он мурлыкал под нос песенку про день рождения, который, к сожалению, раз в году. Выйдя из подъезда, Троекуров прошел пару сотен метров тихой дорожкой позади своего дома. В который раз напевая про волшебника на голубом вертолете, он вынырнул из-за дома на улицу Цандера.
— И бесплатно покажет… — старательно выводил Валерка.
Окинув взглядом улицу, сбавил ход, оглянулся, немного растерянно допел мимо нот «покажет кино», словно разуверившись, что кино будет бесплатным. Останкино стало не узнать. Троекуров, конечно, и раньше видел перемены в районе: патрули, один за одним курсирующие по улицам, значительно поредевший поток прохожих, журналисты с камерами то тут то там. Но сейчас… Район напоминал картинку из голливудского фильма.
И хотя капитан принимал непосредственное участие в планировании мер безопасности, которые были введены в районе после совместного официального заявления правительства Москвы и РФ, он не ожидал такого визуального эффекта. Первым бросился в глаза войсковой «уазик» с надписью «внутренние войска» на борту, стоявший в конце улицы, на пересечении ее со Звездным бульваром. Напротив расположился микроавтобус МВД. Рядом с этой живописной картиной примостился пузатый фургончик телевизионщиков с параболической антенной на крыше. Подле него топтался корреспондент с микрофоном в руках, демонстрирующий подъехавшему милицейскому патрулю аккредитацию. В ста метрах от них стояла карета «скорой помощи», как будто за все это время в Останкино был хотя бы один пострадавший (психические травмы не в счет). На противоположной стороне улицы виднелись автобус ОМОНа и пожарная машина. Они загораживали передвижной центр «Медицины катастроф», принадлежащий МЧС. Валерка не мог его видеть, но он там был. Гайцы по-хозяйски расположились на перекрестках, закрывая проезд каждый раз, после того как встревоженные чиновники разных мастей врывались в район. Громоздкие заградительные конструкции уродливо торчали на крупных газонах, отгораживая их от граждан — их было значительно меньше, чем тех, кто призван был запугать аномальное явление, о котором говорилось во вчерашнем обращении. Сирена начальственного кортежа, несущегося по перекрытой улице Королева, старалась перекричать звук летящего вертолета: он находился вне поля зрения, но слышен был прекрасно. Ярко-оранжевые информационные стенды придавали пейзажу издевательскую праздничную атмосферу.
Вся эта мощь силовых структур производила впечатление лишь в первые пару минут. Но если вникнуть в суть происходящего… Любой, кто знал о том, что происходит в Останкине (а благодаря мировым СМИ об этом знала вся планета), прекрасно понимал, что вся эта армада, расставленная по улицам некогда престижного района, есть не что иное, как красноречивая демонстрация полного бессилия властей. Ни одно ведомство из тех, что ринулись спасать жителей Останкина, от пожарной охраны до внутренних войск и ФСБ, не имело ни малейшего представления о природе феномена. Не знали они, от чего спасать граждан и как это сделать. Самым действенным методом борьбы с этой чертовщиной были информационные плакаты и листовки, доходчиво объясняющие, что приближаться к незнакомым зданиям и вообще к чему-либо незнакомому очень опасно. Наглядная агитация содержала подробную карту Останкина, список магазинов, муниципальных учреждений, инструкцию на случай обнаружения неизвестных объектов и телефоны экстренных служб. Спецтехника же и живая сила были согнаны сюда от страха перед неизвестностью.
Топая на работу и рассматривая весь этот парад силовых министерств, медицинских и спасательных служб, Троекуров размышлял вслух, тихонько бубня себе под нос:
— Ну, предположим, случилось то, чего все так ждут — исчезновения прекратились, весь этот балаган уехал. И что дальше? Призвать людей возвращаться в свои дома? Мол, милости просим, исчезновения почему-то прекратились. Почему, мы не знаем. Кстати, почему начались — тоже. Но вы возвращайтесь. Вдруг ничего подобного не повторится? Надо же попробовать, в конце концов. Дурь, конечно! А если через годик — все заново? Кто будет за жизни отвечать? Стало быть, пока природа этого паранормального дерьма не ясна, не то что гарантировать, даже прогнозировать не получится. Чуть больше половины жителей из Останкина уже уехали. Все подъезды заклеены объявлениями «Переезд, срочно, недорого». Интересно, что дальше с районом будет?
Не спеша дойдя до ОВД, Троекуров принял вялые поздравления коллег. О пьянке не могло быть и речи. В коридорах было тесно от начальства всех рангов. Того и гляди сам президент нагрянет. Распрощавшись с загубленным днем рождения, Валерка достал «Регламент взаимодействия министерств и ведомств в рамках операции по контролю за криминогенной обстановкой и поддержанию общественного порядка в районе Останкино». С тоской глянув на увесистый документ, разработанный в Экстренном штабе, открыл его и тупо уставился в первую страницу.
К 13 часам пропавших без вести не было. Это в отделе не обсуждали, боясь сглазить. Группа физиков под охраной сотрудников ФСБ второй день работала в местах, где двое свидетелей видели «архитектурные фантомы», как их нарекли в Экстренном штабе. По слухам, никаких результатов. Да никто их и не ждал, этих результатов.
А ждали совсем другого. Валерка предупреждал об этом Еременко еще тогда, когда началась сенсационная шумиха в прессе. Но тогда было не до того, хватало забот поважнее. А вот теперь Еременко решил собрать совещание с участием кураторов из ФСБ. Когда все расселись в кабинете начальника отделения, хозяин долго смотрел в какие-то листки, перекладывал их и наконец дал слово Троекурову. Валерка не ожидал такого поворота событий. Тщательно подбирая слова, он начал:
— Ситуация, по поводу которой мы собрались, вполне закономерная. На первый взгляд вроде ничего особенного по сравнению с тем, что у нас тут творится. Как мы и ожидали, в район потянулись искатели приключений. Экстремалы, экстрасенсы, колдуны всякие, рисковые журналисты. Пока их не так много. В основном — наши сограждане. Информации по данному вопросу у нас явно недостаточно.
— Уже собираем. К вечеру будет что показать, — встрял молодой следователь Борька Белинин.
— Значит, вечером и проанализируем, что имеем. И главное. Чего от них можно ожидать? К сожалению, район формально открыт. То есть правовых оснований для того, чтобы запретить экстремалу Ване гулять тут ночью в поисках фантомов, у нас нет.
— Белинин, продумай, какие у нас есть рычаги влияния на эту братву, — мрачно буркнул Еременко.
— Легальные? — переспросил его Борька.
— Не криминальные, Белинин. Эффективная разъяснительная работа.
— Ну, с родными гражданами мы как-нибудь договоримся, — продолжил Валерка. — Но я уверен, что приезжих, которые потянулись в район, скоро сильно прибавится, — сказал он, вынимая из пиджака мятый сложенный лист. — Вот распечатка с канадского сайта. Желающие появились в Штатах, Англии и Финляндии.
Листок пошел по рукам. Это была распечатка рекламы экстремального тура в Останкино. Канадское турагентство предлагало его всем желающим.
— Если завтра в гостинице «Космос» поселится пара сотен отмороженных янки, которые начнут носиться по району…
— Не каркай, — строго сказал Троекурову шеф.
— Не буду, — отозвался тот. — Но предупредить обязан.
— Мы свяжемся с МИДом и нашим союзом туроператоров, — важно сказал федерал Лукашин. — Я думаю, удастся организовать грозное предупреждение про смертельную опасность. Ну, и визы, само собой.
— Было бы здорово, чтоб волну остановить. Визы — надежнее всего. Эту публику издалека видно. Надо их разворачивать, — размышлял вслух Валерка. — А можно на наших туроператоров нажать покрепче, чтоб они не оказывали поддержку тем буржуям, которые такие туры продают?
— Попробуем, — кивнул Лукашин, поправив галстук.
— Хорошо бы получить информацию на тех, кому визы уже дали, — сказал шеф, особо ни к кому не обращаясь.
— Да, согласен, — оживился Троекуров. — Некоторые, конечно, уже едут. Их будет не так много, но это горячие парни. Журналисты, стрингеры. Они профи, живут этим. Значит, будут пытаться добыть информацию любой ценой. Я бы на месте ФСБ аккуратно сел им на хвост.
— Мы всем миром почти две недели бьемся — с учеными, с приборами, с добровольцами. Толку — хрен. А тут америкос с камерой приедет — и решит нашу загадку! — презрительно скривился Лукашин.
— Как знаете, — извиняющимся тоном ответил Валерка.
— Давайте-ка, парни, определим возможный геморрой, — прервал их полемику Еременко.
— Первое. В Останкине начнут пропадать не только российские, но и иностранные граждане, — бодро начал Белинин.
— Уже немало, — согласился шеф.
— Второе. Если какой-нибудь занюханный финн найдет что-нибудь такое, чего не удалось найти нам…
— Да меня наверху с дерьмом сожрут! — выпалил Еременко.
— И третье. Троекуров прав. Приедут отчаянные парни. Могут сцепиться с кем-нибудь из наших. Или с солдатами. А если наши их отметелят… А наши их отметелят по-любому, то будет международная вонища.
— Стрингеры будут пытаться купить то, что не продается. Одним словом, взятки начнут пихать, — добавил Троекуров.
— Белинин, Лукашин… — тяжело вздохнул Еременко. — Я жду информации по всем любителям острых ощущений. И по нашим тоже, — отрезал шеф. — А я поставлю в Штабе вопрос о визах и туристических фирмах.
Лукашин и Белинин коротко кивнули.
— И вот еще что, господа офицеры, — вкрадчиво сказал Еременко, глянув на часы. — Я сейчас констатирую факт, а обсуждать его мы не будем. Сейчас 15.50. Пропавших нет.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ СЕДЬМОЕ

Не прошло и получаса, как вокруг джипа «Чероки», припаркованного рядом с АЗС «Югранефть» на улице Новомосковская, образовалась толчея. Криминалисты с Петровки во главе с Максимом Старостиным, старинным приятелем Васютина, сантиметр за сантиметром обследовали машину. Следователь из местного ОВД опрашивал всех, кроме сторожевого пса в автосалоне напротив. Какие-то бородатые парни, вылезшие из неприметного фургончика, бродили вокруг с непонятной аппаратурой. Наряд милиции во главе с дюжим омоновцем держал на расстоянии группу журналистов, которая неумолимо росла. Парочка неприметных федералов участливо беседовала с Кириллом. Патруль ГИБДД чинно стоял невдалеке лишь для того, чтобы быть причастным к процессу. Даже психолог из «Медицины катастроф» путался у всех под ногами, пытаясь помочь и сильно мешая.
Чуть позже приехал и Федя Малаев. Да не один. С ним был тщедушный лопоухий паренек с большими голубыми глазами навыкате и тонкими нервными пальцами. Несуразно одетый, он имел отсутствующий вид, который красноречиво говорил о том, что в этом мире юноша присутствует лишь отчасти.
Подойдя к Васютину, Федя просто молча обнял его.
— Кирилл, помни. В любой момент все, что тебе нужно, без всяких условий.
— А как же наша конспирация? — равнодушно спросил подполковник, серый, как лист упаковочной бумаги.
— Теперь она, к сожалению, ни к чему… Раз ты потерпевший.
— Федя, а это твой локатор?
— Это не локатор, это телескоп. Помнишь дело Маши Коломиной?
— Да, — рассеянно ответил Кирилл. — Это он?
— Именно. Но сейчас он бесполезен. Такая куча народу вокруг… Он будет здесь завтра. Сделает все, что сможет. А вот джип, наверное, сможет посмотреть. Кирюш, надо бы народ от машины отогнать.
Спустя минуту лопоухий парнишка уже ходил вокруг джипа. Пассов руками не делал, в транс не впадал. Просто ходил.
— Ну, что? — несмело спросил Васютин, когда тот закончил.
— Я могу гарантировать, что насильственных действий ни у машины, ни в машине не совершалось. В последние полгода — точно. Есть след двух человек. Один спокойный, а другой… — задумчиво сощурился экстрасенс. — Другой очень импульсивный, нестабильный, яркий, активный. Либо взрослый в неуравновешенном состоянии. Возможно, под наркотиками. Стимуляторы или конопля. Хотя и алкоголь на некоторых так действует… Либо это след ребенка.
— А еще что?
— С вероятностью процентов восемьдесят скажу, что резкой смены психического состояния у тех, кто сидел в этой машине, сегодня не было. Они не пугались, не приходили в восторг, не злились. Всё.
Отведя Федю в сторонку, Васютин спросил:
— Федь, а в целом есть что-нибудь?
— В районе двенадцатого дома по Аргуновской улице что-то происходит, — еле слышно, одними губами сказал Малаев.
— Что?
— Пока не ясно. Как узнаю, сразу скажу.
— Спасибо, Федя! Я твой должник.
Он хотел сказать ему еще что-то, но Макс Старостин жестом позвал его:
— Кирюха, дружище. Поехали к тебе, нужны отпечатки семьи. Следов борьбы нет, «пальчиков» много.
Согласно кивнув, Васютин увидел следователя из местного ОВД Борю Белинина, которому впервые доверили такое важное ответственное дело. И тот явно был чем-то доволен. Подойдя вплотную к Кириллу, он оттащил его подальше ото всех.
— Кирилл Андреевич! — начал он. — Есть кое-что.
— Что? Что там такое?
— В нескольких метрах от того места, где стоит джип, с утра была импровизированная палатка с маслом, тосолом и омывателем. Пару часов назад они снялись. Скорее всего поехали на другую точку, а может, и водку пить. В машине бак омывателя пустой.
— Боря, постой. Сегодня был дождь. Они заехали за омывателем?
— Точно так все и было. Палатка эта здесь часто стоит. Сейчас выясняем, кто владелец и кто сегодня работал. Возможно, он видел вашу жену. Омыватель мы, правда, в машине не нашли.
Выдержав некоторую паузу, Васютин доверительно наклонился к начинающему следователю:
— Борь, как ты думаешь, смогу я с этим продавцом поговорить раньше, чем он к вам в отдел попадет?
— Я думаю, что это вполне реально.
— Вот спасибо. Буду должен. Записывай мой номер. Как владельца установите, набери мне, лады? Я сам его найду.
Белинин кивнул, записывая телефон.
— Боря, спасибо, молодчина. Будет из тебя толк, — сказал Кирилл, изо всех сил стараясь не сорваться в панику.
Боря зарделся, смакуя похвалу. Он знал, что этот отставной подполковник — один из лучших частных сыщиков страны. И тоже хотел достичь подобного уровня. Ради такого знакомства он бы, не задумываясь, грохнул этого продавца тосола. А тут всего-то-навсего…

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ВОСЬМОЕ

Рустам Ильясов, 1970 года рождения, дважды судимый за грабежи, варил на ужин три дешевые сосиски. Дело было в тесной кухне однокомнатной квартиры, втиснутой в одну из бесчисленных хрущовок Северного Медведкова. До начала матча между «Спартаком» и «Аланией» оставались считаные минуты. Рваный засаленный халат напоминал гражданину Ильясову о далеком доме, которого он больше никогда не увидит, ведь страх перед местью кровников был куда сильнее, чем тоска по родине.
В тот момент, когда он уже собрался вынимать раздувшиеся сосиски из бурлящей кастрюли, его съемное столичное жилье огласило мерзкое дребезжание дверного звонка. Ругнувшись, Рустам снял незамысловатый ужин с плиты. Звонок продолжал надрываться.
— Кто там? — спросил Рустам, подойдя к двери.
— Ты что, гнида чернозадая, делаешь, а?! Ты ж мне всю ванну залил, козел! — надрывался за дверью сипатый мужской голос. — Открывай, пока я милицию не вызвал!
— Э, слышь, ти, урод! — свирепо заорал в ответ Ильясов, рывком открывая дверь.
Но скандального старика соседа за ней не оказалось. Вместо него в квартиру ворвался тяжелый и точный пинок, попавший Рустаму прямо в пах. Рухнув на пол, он стал судорожно извиваться, силясь сделать вдох. Чья-то сильная рука схватила его за ухо и, ловко заломив руку, потащила в глубь квартиры. Через несколько секунд он сидел на стуле, прикованный к нему наручниками, а нежданный гость предусмотрительно закрывал дверь на замок. Вернувшись из прихожей, крепко сбитый, хорошо одетый славянин уселся перед ним на диван.
— Да атдам я, клинузь Аллахом! В зледужий ниделю! Взе атдам! — заполошно подвывая причитал хозяин.
— Пасть закрой, — спокойно отвечал гость, вынимая из заплечной кобуры ПМ. — Ты, Ильясов, слушай внимательно. Это очень важно, — продолжал гость, невозмутимо накручивая на ствол глушитель.
— Э, братан, ти адрэс папутал. Я ни при дилах, па ходу! Клинузь!
— Еще раз заговоришь без спросу — я тебе прострелю колено. У меня и нашатырь с собой есть. Вдруг ты сознание от боли потеряешь? Теперь слушай, мразеныш. Биографию я твою знаю от и до. Так что корчить из себя честную кавказскую девочку не стоит, а то я буду в тебя стрелять. Где ты был вчера в два часа?
— Таргаваль.
Хлесткий удар пистолетом по голени заставил Ильясова протяжно и по-бабьи взвизгнуть.
— Ты что, ишак, вопроса не слышал? Где?
— На ВДНХ, Астанкина, гдэ щаз кипишь, там биль.
— Улица?
— Злужай, я аткуда помню? Заправка там, «Югранефть».
— Так… Омывалки много продал?
— Пядь или сэмь. Я ни знаю точна.
— В середине дня кому продавал?
— Э, ти что?! Я что, акадэмик, эта помнидь!
Гость включил телевизор, матч «Спартак» — «Алания». И сильно прибавил звук. Удар по второй голени был куда сильнее. Ильясов взвыл, слезы брызнули у него из глаз.
— У тебя минута, вспоминай, — предупредил гость, равнодушно пожав плечами. И пошел в ванную, откуда вернулся с полотенцем. Ильясов был не на шутку напуган. Пот струился по его бледной физиономии, глаза панически шныряли из стороны в сторону.
— Как успехи, Рустамчик? — поинтересовался гость, оторвав от полотенца кусок и сложив из него кляп.
— Эта, злюжай, значит, десятка брал амивальку, но утрам…
Новый удар и новый вопль, подбадривающий атакующих спартаковцев.
— Утро не интересно, тупой ты кретин. Днем кто покупал?
— Ну, эта, «нисан» биль, браль амивальку и тасол. А-а-а, сука-а. Больна, а-а-а-а!!!
— Дальше.
— И телка приезжала, на «чироки», с рибенкам. Тоже брала.
Снова удар по той же голени. Теперь крик Рустама воодушевлял футболистов «Алании», перешедших в контратаку.
— Это не телка, а моя любимая жена, мать моего сына, — спокойно пояснил гость, скручивая полотенце в жгут. Скрутив, крепко затянул его над коленом горца. Осмыслив эту нехитрую процедуру, Ильясов стал судорожно дергаться на стуле, словно пытался сплясать удалой танец, не вставая.
— Э, братишка, ти что, зачэм? Я все сказаль, все как зналь! Ти что, э, ни нада! Прашу, будь чилавекам!
— Буду, дорогой. Если ты мне поможешь.
— Памагу! Памагу, гавари, что нада!
— Рустам, собери свои куриные мозги в кулак и спасай свою ногу. Расскажи мне, как ты продавал женщине на «Чероки» омывалку. Посекундно, шаг за шагом. Сможешь?
— Канечна! Канечна! Злюжай. Как ана падьехаль, я не видель — бабки считаль, Слышаль только. Вижю, вишла из тачки, задний дверь открылся и рибенак вишель. Тачка работаль, но она на сигнальку закрила. Падходит, амывалька гаварит, какой харощий есть? Я паказаль, цену назвать, она деньги дала, без здачи. А парнишка немнога стояль, потом в сторона пошель.
— В какую сторону?
— Ат дароги, в сторона заправки, только ливее, к моей палятки ближэ. Женжина амывальку взяла, на парнишку пасматрела и сказала, я точна помню, сказата: синок не хади адин, миня жди. И пашла.
— Куда пошла?
— К парнишки. Я патом ни видель, она за палатку зашла.
— За палаткой кусты, так?
— Да, кусти. Ат них слева забор белий.
— Что дальше было?
— Мне чилавек пазваниль, сказаль, чтоб я ехаль в Мидведкава, там чтоб таргаваль. Я сталь палатьку сабирать, тавар грузить.
— Сколько собирал?
— Минуть двадцать где-та, точна ни знаю.
— Их больше не видел?
— Нэт, не видель. Тачка работать, кагда я уехаль. Я тибе сваим родам клянусь, что все так било.
— Получается, что пойти они могли или на заправку, или в кусты, или забор перелезать, — мрачно сказал гость.
— Чесна, я ни думать, куда ани пашли. Я прадаль и забыль, клянусь. Э, брат, вспомниль. Она ищо мне сказала, кагда амывальку брала… сичаз, пагади.
— Что она тебе сказала, Рустам?
— Слова такое, как бальшой спасиба, но ни так… А, вот… благадарю, гаварит.
— На этом все?
— Да, клянусь претками.
— Ладно, джигит. С этим закончили. Теперь о другом. Ты в девятосто девятом во Владикавказе украл детей у семьи. Взрослых детей, брата и сестру. Помнишь?
— Дурак бил, сам сибэ ни пращу!
— Две недели вы их держали в какой-то дыре. Деньги требовали. Осетинский спецназ их нашел. Сестра инвалидом стала, а брату вы пальцы отрубили. У обоих шок, нарушение речи.
— Я толька украль, а диржал другой, он скатина, садист сраний. Скажу честна, я винават.
— Так вот… Старший брат тех детей — твой кровник. Так?
— Да, кровьник.
— А с тобой Зелимхан Магомедов в деле был?
— Да, бил. Я его знат ни знаю, с тих пор не видэль.
— И Алхаз Караев тоже с вами был?
— Эта он диржаль их, и бабки прасиль, скатина грязная!
— Ага, понятно. А навел на семью ты. Твоя была затея. Так вот, джигит. Караева застрелили в его доме, в Воронежской области, три года назад. А Зелимхану отрезали хер и засунули в глотку. Он тоже помер, да не так легко. Было это совсем недавно, пару месяцев прошло. Остался ты совсем один, Рустамчик. А потому стрелять я в тебя не стану, — примирительно сказал гость, снимая жгут с ноги хозяина. — Не хочется приличным людям удовольствие портить. Ты им нужен живым и здоровым. Так что ты береги себя.
Отстегнув наручники, гость удалился. А хозяин так и остался сидеть на стуле, спиной к телевизору, который показывал долгожданный матч «Спартак» — «Алания».

ПОВЕСТВОВАНИЕ ДВАДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ

Храм Тихвинской иконы Божией Матери утопал в свежей апрельской листве, возвышаясь своим изяществом над бренными окрестностями. Яркое теплое солнце питало его купола золотистым светом, который служил маяком для тех, кто нуждался в утешении и покаянии.
Заходя во двор храма, отец Алексий жаждал тишины и покоя. Тепло, исходящее от намоленных стен, дарило ему уверенность в своих силах, которая ему была так нужна для следующей встречи с рогатым.
Пройдя несколько метров по церковной земле, он вдруг услышал звук, чуждый этому месту, нечто такое, что не должно звучать в церковных приделах. Какофония визгливых злых голосов нарушала тончайшую гармонию, выстроенную молитвами, колокольным звоном и пением хора. Удивленно оглянувшись по сторонам, он обнаружил, что мерзкая акустическая волна пробивается сквозь стены небольшой дощатой постройки, притулившейся в углу двора. Подойдя к ней ближе, он увидел табличку, утверждающую, что в этом строении находится церковная община. Недоуменно пожав плечами, Алексий тихонько вошел внутрь, чуть пригнувшись в дверном проеме.
Внутри было людно. Активные прихожане, участвующие в жизни храма, толпились широким кругом, внутри которого бесчинствовала мерзкая склока. Был слышен голос обвиняющий и голос успокаивающий, который изредка пробивался сквозь ураганный поток негодования и угроз. Толпа нестройно вторила то одному из них, то другому, высказывая коллективное мнение, которое никому не принадлежит и за которое никто не отвечает. Со стороны это сильно напоминало ежегодное собрание собственников жилья, гаражного кооператива или другого мелкого муниципального образования. Картина была бы обычной в ЖЭКе или собесе, но на церковной земле она казалась дикой и неуместной, как если бы вопль пьяного забулдыги исходил от арфы.
С высоты своего богатырского роста монах видел стержень скандала. Он был женского пола, пронзительно и хрипловато визжащий, преклонных лет и крошечного роста. Напротив стоял пожилой седой дьякон, одетый для богослужения. Он выглядел крайне уставшим и равнодушным, а возражал тихо и монотонно, словно читал Псалтырь. Прислушавшись к визгливой полемике, отец Алексий прояснил для себя только позицию бабульки, потому как от дьяка доносились лишь отдельные слова, а иногда и их части.
— Вы что ж это думаете, что мы стадо бесправное?! А вот и выкусите! Мы часть Русской православной церкви. Мы те, для кого она существует. И мы знаем, как действовать! — верещала бабулька, совершая странные пассы руками. Казалось, она даже подпрыгивает от негодования.
— Знаем, да! Это наша церковь, мы сюда каждый день молитвы свои несем. И имеем право решать, какой ей быть. Думаете, нашли бабульку? Да я до Синода дойду. А потребуется — и до самого Патриарха всея Руси. Не позволю наплевать на волю прихожан. А то ишь, расселись в теплых местах! Вы у меня почуете, что может сделать старая женщина, если за ней дружный сплоченный коллектив.
«Дружный сплоченный коллектив? Во дает бабушка! Вот это термины!» — удивленно подумал Алексий, наблюдая за кипящей жизнью общины. И действительно, старая скандалистка изрядно джазовала, смешивая высокопарные обороты проповеди и штампы заседаний партактивов двадцатилетней давности.
— Настоятель нам не Господом дан, а епархией. А он нам не нужен, мы его не приемлем! Вы на нас внимание не обращаете? Так это ничего! Мы вам перевод в другой храм быстро организуем! Вылетите отсюда, как пробка из бутылки. Коллективное письмо у нас уже подписано, вот мы его в секретариат Синода да на срочное рассмотрение, чтоб вам неповадно было на прихожан своих плевать! На других плевать будете, если они вам позволят. А мы этого так не оставим. Не будет отец Андрей нашим настоятелем. Костьми лягу, а не будет! Помяните мое слово!
Выкрикнув последнюю фразу, словно высокую саксофонную ноту, пожилая импровизаторша внезапно смолкла, выбившись из сил. Да и дьякон не стал отвечать ей, видя свое бессилие перед праведным напором. Лишь члены общины тихонько шелестели коллективным шепотом, словно воспитанная публика, восторгающаяся мастерством исполнителя в перерывах между актами. Воспользовавшись нежданным антрактом, отец Алексий, возвышающийся над дружным православным коллективом, внятно и громко обратился к собравшимся:
— Братья и сестры! Сделайте милость, объясните монаху оптинскому, чем же вам так отец Андрей не угодил?
Толпа, разом развернувшаяся к незнакомому священнику, притихла, глядя на него снизу вверх. И тогда в затянувшейся тишине раздался звонкий напористый голос крохотной бабульки:
— Агрессивный он! Да и смирения в нем маловато!
С трудом сдержавшись, монах опрометью выскочил с территории церковной общины, бегом ринувшись за ворота храма. Лишь переступив их, он взорвался приступом истерического хохота, мелко вибрируя и утирая слезы.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИДЦАТОЕ

Газета «Московские времена». 26 апреля. Рубрика «Главное сегодня»
Непризнанный экзорцизм 
Две недели назад в Останкине началась необъяснимая мистическая трагедия, жертвой которой стали почти двести человек. С тех пор впервые появилась надежда. В течение последних пяти дней, с 20 по 25 апреля, в районе не случилось ни одного исчезновения.
Но несмотря на колоссальное моральное облегчение, исчезновения жителей района родили тревожные и закономерные вопросы. Что это — победа или временное затишье, после которого кошмар продолжится? Что стало причиной нормализации ситуации? Найдены ли четкие обоснованные гипотезы о природе этого феномена? Есть ли хоть какие-то объяснения историям с магазинами-фантомами? Ведь власти косвенно признали их правдивость, призвав общественность не приближаться к неизвестным объектам и распространяя карту местности с указанием всех торговых точек. Может быть, исчезновения прекратились лишь потому, что почти половина жителей района покинули опасную территорию? Какова судьба тех, кто исчез за эти две недели? И главное: что будет дальше, если необъяснимые события прекратятся окончательно? Смогут ли власти гарантировать безопасность людям, которые снова начнут заселять Останкино?
Самое страшное состоит в том, что адресата у этих вопросов нет. Посудите сами. Кто только не пытался справиться с этой трагедией! Помимо силовых структур, продемонстрировавших халатную медлительность перед лицом неизвестной ранее угрозы, все мировые конфессии молились об избавлении от зловещего чуда. Сотни экстрасенсов и мистиков по всему миру на разные лады твердили, что причина происходящего сугубо мистическая. Они прямо говорили, что стандартные действия здесь бессильны. И что только избранные люди Земли, наделенные особым даром, смогут спасти положение. Многие из них утверждали, что день и ночь ведут неведомую эзотерическую работу, чтобы укротить «зверя», бушующего у телебашни.
Государственные структуры никак не реагировали на эти заявления. С трудом приняв очевидное, они претворяли в жизнь свой план действий, превращая район в полигон всех существующих в стране экстренных служб. И вот — ощутимый результат. В такой ситуации разумно ожидать, что найдется немало желающих присвоить себе лавры этой победы. Но где победные заявления об успехе? Где те, кто готов взять на себя ответственность за эти пять спокойных дней? Их нет.
Взвешенное молчание правительства объяснить несложно. Но где же реакция всех тех экстрасенсов и примазавшихся к ним шарлатанов, которые убеждали весь мир, что спасти Останкино могут только они? Что им мешает объявить себя победителями?
К сожалению, это всеобщее молчание объяснимо. Чтобы признаться жителям страны, да и планеты, в том, что имеешь отношение к прекращению пропаж, необходимо будет это объяснить. В подробностях рассказать, какими образом зловещий процесс был остановлен. Этого сделать не может никто. Ни власти, ни мистики совершенно не представляют, почему в эти пять дней в Останкине никто не пропал. Силовики могли бы настаивать, что это результат политики безопасности, введенной в районе. Результат пропаганды среди населения и усиленной охраны. Но они не делают даже этого, несмотря на бесчисленные запросы от мировой прессы, которая требует комментариев про изменившуюся обстановку в районе. Их можно понять. Они не готовы взять на себя ответственность, ведь у них нет уверенности в завтрашнем дне. Да и в сегодняшнем тоже. Реальных гипотез до сих пор не имеется. Прекращение исчезновений стало лишь продолжением загадки.
Все мы живем лишь простой человеческой надеждой. Обыватели, ученые, мистики и те, кто призван оберегать и защищать всех нас. Мы верим, молимся, просим, заклинаем. Но мы все так же слепы. Слепы и уязвимы.
Будет ли объяснение, которое станет настоящей победой? Найдем ли мы его, доказав, что человечество способно противостоять необъяснимому? Если нет, то всей нашей цивилизации придется признать свое бессилие. Бессилие высшей пробы, которое не дает нам возможности даже увидеть врага. Признать никчемность собственных достижений от микроскопа до ядерной бомбы и космонавтики.
Я верю, что кошмар закончился. У меня просто нет другого выбора. И даже если вера эта будет настолько сильна, что позволит нам признать нашу победу… Куда мы, победившие, денем страх перед возможностью новой трагедии?
Мы должны найти разгадку. Ведь пока этого не произойдет, планетарное сообщество будет жить в страхе. А такая жизнь — это начало конца. Быть может, этого и пытается добиться кто-то или что-то захватившее власть в Останкине на целые две недели?
Очевидно, что в жизни всех землян наступил переломный момент. Если мы справимся с этой угрозой — останемся цивилизацией, окрепшей и верящей в свои силы. В противном случае превратимся в скопище испуганных особей, которые станут стремительно вырождаться.
Хочу сказать всем, кто поспешит упрекнуть меня в нагнетании панических настроений. Искренне считаю, что бездумный трусливый оптимизм — плохое подспорье в такой ситуации. И все же, трезво смотря на вещи, я остаюсь оптимистом. Мы найдем разгадку. Ради будущего наших детей, ради того, чтобы выжить.
У нас просто нет другого выбора.
Ведущий политический обозреватель «МВ» Олег Пантелеев.

Телеканал «Второй федеральный». 27 апреля. Телепередача «Репортаж дня». 19.30 мск
(Корреспондент крупным планом, на фоне улицы Королева и телевышки.) Затаив дыхание жители Москвы считают дни, которые прошли в Останкине без происшествий. Сейчас в столице 17.45, и на данный момент ни одного исчезновения не зафиксировано. Таким образом, за восемь суток на улицах Останкина, с которых мы ведем наш репортаж, никто не пропал без вести. Решительные действия власти, принявшей целый ряд мер в рамках программы по обеспечению порядка в данном районе, принесли свои плоды. (Крупным планом эксперт, там же. Титры: Игорь Карпель, доктор психологических наук, эксперт института социальных проблем РАН.) «Я уверен, что самым действенным средством стала разъяснительная информационная работа, проведенная среди населения. Все жители города предупреждены об опасности и разумно следуют рекомендациям спецслужб. И хотя природа феномена остается необъяснимой, правительства и силовые министерства доказали, что трагических последствий можно избежать». (Корреспондент крупным планом, на фоне Аллеи космонавтов.) Как считают независимые иностранные наблюдатели, за последние несколько дней отток жителей из района значительно сократился. Как известно, чуть менее половины москвичей, проживавших здесь, а именно около пятидесяти тысяч человек, покинули свои дома. Но несмотря на предупреждения властей о том, что находиться в Останкино потенциально опасно, этот район Москвы стал настоящим центром паломничества. Некоторые граждане России и иностранцы упорно стремятся сюда, невзирая на риск. У каждого из них свои цели и мотивы. Мы убедились в этом, пообщавшись с некоторыми из них на улицах Останкина. (Крупный план героя сюжета. Титры: Иван, житель Ульяновска.) «Риск, в общем, дело благородное. Да, я понимаю, что рискую. Но я соблюдаю меры предосторожности. А не побывать здесь… где мировая сенсация. Не приехать сюда просто невозможно». (Голос корреспондента за кадром.) Но среди них есть и куда более отчаянные люди. (Крупный план героя сюжета. Титры: Клифф Морган, приехал из США. Закадровый перевод с английского.) «То, что происходит здесь, это необъяснимо. Меня всегда притягивало все сверхъестественное. Я стараюсь сам, своими глазами увидеть эти фантомы. Но пока ничего у меня не вышло. Но я не теряю надежды». (Голос корреспондента за кадром.) «Если вы найдете такой фантом, вы приблизитесь к нему?» — «Не знаю, очень сложный вопрос. Я пока не решил. Подумаю, если найду». (Общим планом группа молодежи, идущая по улице Королева. Голос корреспондента за кадром.) Известно, что некоторые мелкие западные туроператоры, специализирующиеся на экстремальном туризме, активно предлагают туры в Москву для всех желающих побывать в Останкине. Европейский союз туристических компаний резко осудил такую политику, назвав ее циничной и бесчеловечной. С подобными заявлениями выступали американские, канадские и британские участники рынка туристических услуг. А МИД России распространил обращение к иностранным гражданам. В нем заместитель министра иностранных дел Сергей Звиякин заявил, что поездки, целью которых является посещение Останкина, не только опасны для самих туристов, но способны дестабилизировать обстановку. Но так как территория района является свободной зоной, никто не вправе запретить молодым искателям рискованных приключений посещать ее. Многие из них селятся в гостинице «Космос», находящейся в нескольких метрах от формальной границы района. (Крупный план говорящего. Титры: Оксана Привалова, менеджер гостиницы «Космос».) «Хотя с тех пор как в Останкине стали происходить эти страшные исчезновения, поток наших постояльцев очень сильно сократился, есть среди них и такие, кто не скрывает, что приехали специально для того, чтобы иметь возможность посетить Останкино. Конечно, это в основном молодежь неформального склада. Но среди них встречаются и те, кто значительно старше средних лет. Это неразговорчивые, глубоко религиозные люди. Чаще всего — американцы или британцы». (Корреспондент крупным планом на фоне гостиницы «Космос».) Итак, в Останкино стекаются молодые отчаянные неформалы и зрелые религиозные люди. И если первые охотно дают интервью, нередко бравируя своим бесстрашием, то вторые ведут себя почти замкнуто. Нам с трудом удалось побеседовать с одним из них. (Крупный план говорящего. Титры: Андрей Рыжов, житель Санкт-Петербурга.) «Я здесь по религиозным соображениям. Я не храбрец. Я знаю, что мне ничего не угрожает, потому что постоянно молюсь, когда нахожусь в Останкине». (Крупным планом Рыжов, читающий Библию. Голос корреспондента за кадром.) Без камеры Андрей сказал нам, что видит в происходящем Божий гнев. По его мнению, впервые в истории человечества Бог демонстрирует его так очевидно, ведь все остальные проявления его гнева скептики могли объяснить сугубо материальными причинами. Сейчас такой возможности у них нет. (Общий план на героя репортажа, идущего рядом с башней. Титры: Джим Бойл, американский документалист.) Но среди тех, кто решил посетить район в эти опасные дни, есть и такие, кто не ищет здесь адреналина или религиозных переживаний. Это вольные журналисты, так называемые стрингеры, не аккредитованные для работы в Останкине. И они здесь в поисках заработка. (Крупный план Бойла, настраивающего камеру.) Не имея аккредитации, они находятся в Москве в качестве частных лиц. Стрингеры не зависят от руководства каналов или изданий, предлагая им уже готовые видеосюжеты. В поисках острых сенсационных материалов они часто бывают в самой гуще событий, нередко подвергая себя смертельной опасности. Бойл известен как один из самых заметных представителей этой профессии. На его счету много часов материала, отснятого на линии фронта в Чечне, Ираке и Афганистане. Один из недавних его репортажей из Сомали чуть было не стоил ему жизни, когда пьяный пират стал стрелять в его сторону, просто забавляясь над человеком с камерой. По словам Бойла, который отказался от интервью перед телекамерой, сейчас в Останкине работают еще несколько стрингеров, с которыми он встречался в горячих точках. Стремясь к максимальному погружению в обстановку, они интенсивно общаются с местными жителями, что дает им возможность видеть ситуацию изнутри. Все они преследуют лишь одну цель — снять на пленку какой-либо фантом, получив сенсационные кадры, несущие деньги и славу. (Корреспондент крупным планом) По неофициальной информации одного из сотрудников спецслужб, каких-либо конфликтов между силовиками и теми, кто намеренно приехал в Останкино, не зафиксировано. Но источник уверен, что все они находятся под пристальным вниманием ФСБ. Как ни стараются столкнуться с феноменом экстремальные туристы, паломники и стрингеры, против них играет тот факт, что ни один из тех, кто намеренно пытался увидеть фантом, так его и не увидел. Несмотря на это, все они стремятся любой ценой столкнуться с непознанным, какой бы опасности они ни подвергались. И если кому-то из них это удастся, то, возможно, в руках мирового сообщества окажутся бесценные свидетельства, способные дать ключ к пониманию феномена.
Анна Селезнева, Лариса Феклистова и Тимур Аджаев, Останкино, специально для «Второго федерального».

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИДЦАТЬ ПЕРВОЕ

Слова богомолицы Пелагеи, заклинавшей Сатина не пахать место древнего капища, сбылись. Хоть сам боярин и погиб от рук опричников Орна, подтвердить ее предсказание выпало на долю рода Сатиных. И имя апостола действительно было рядом с его братьями Федором и Андреем, когда они всходили на плаху. Погожим майским утром помост, пропитанный кровью и ужасом, принял их на лобном месте Красной площади.
— Высочайшим изволением своим приказываю, — надрывался глашатай, перекрикивая гомон толпы, в котором разом слышались презрение, злорадство и скорбь, — Федора и Андрея Сатиных, повинных в злом умышлении против покойной царицы Анастасии, да пребудет она в царствии Божием, придать смерти через отсечение главы! Великий Государь всея Руси Иоанн Васильевич!
Имя апостола — Иоанн — неслось над площадью, отраженное от величавых кремлевских стен, повидавших не одну жестокую казнь. Когда отзвуки его затихли, палач Микула в красном кафтане, на котором не видны кровавые пятна, с легкостью подхватил массивный тяжелый топор, послушный воле царя.
— Истинно ведаю, в раю нам теперь свидеться суждено, братец, — успел прошептать сквозь слезы Федор, перед тем как Микула пристроил его на плахе, наступив красным востроносым сапогом ему на спину.
— Да пребудет с тобой Владыко наш небесный, — ответил Андрей, когда палач заносил железный зуб топора над шеей его брата.
— Гхы, — коротко выдохнул Микула, обрушивая свое орудие на Федора Сатина. Минуту спустя палач горделиво демонстрировал толпе отрубленные головы братьев, держа их за волосы.
Это утро было первым в череде казней, постигших род Сатиных в мае 1560 года. Спустя неделю у помоста образовалась очередь из тех, кто имел несчастье быть в родстве с Алексеем Алексеевичем. В ней томились ожиданием его племянница Варвара, племянники Макарий, Неронтий и Иван, которому было всего десять лет. Их мастерски отрубленные головы с глухим стуком падали на дощатый помост, обильно потчуя его кровью, брызжущей из обезглавленных тел. Смертоносная весна началась для Сатиных ровно тогда, когда государю стало известно о смерти Адашева, который скончался при загадочных обстоятельствах в крепости Дербт.
Его близкие тоже не избежали топора. Исступленно мстя невиновным за смерть Анастасии, Грозный без колебаний рубил головы даже малым детям. Когда Адашевых больше не осталось, самодержец принялся за тех, кто был некогда дружен с бывшим государевым соратником. Отрубив головы и им, Иоанн Васильевич занялся теми, кто лишь мельком пересекался с Адашевым. Несчастных угоняли на каторгу, предварительно лишив их всего имущества, прилюдно вырвав ноздри и заклеймив. Никто и никогда не узнает, скольких из них оклеветали недоброжелатели, донеся об их знакомстве с опальным другом царя.
Пророчество Пелагеи сбылось. Роды Сатина и его покровителя Адашева были стерты с лица земли. Было ли то проклятием капища, или богомолица Пелагея, что по сей день лежит в земле Осташкова неупокоенной, могла приподнять полог времени, взглянув на то, что скрыто от суетливых человеческих глаз, вечно ищущих себе лучшей жизни?
После того как Орн сгинул в мертвецкой яме, затерянной в топких болотах этих краев, село впало в государеву немилость. В пылу налета на купеческий обоз, везущий царю Перстень мироздания, Орн упустил одного из служивых людей из виду. Добравшись до Москвы, тот с перепугу запил, а когда очнулся от хмельного дурмана, бросился в Челобитный приказ, где и рассказал все о грабеже и убийстве. Узнав об этом, Грозный выслал в Осташково опричников, которые жестоко отомстили тем, кто остался от отряда Орна. Три дня резвились в поместье псы государевы, оставив нетронутой лишь деревянную церквушку да барский терем. А когда все крестьяне были угнаны на государевы работы, бывшая вотчина Сатиных стремительно пришла в запустение. Лишь беглые преступники изредка обретались в его окрестностях, прячась среди гиблых болот, в которых нередко находили свою смерть.
Так продолжалось двенадцать долгих лет. Лишь в 1572 году Иоанн Васильевич передал Осташково в дар своей четвертой жене Анне Васильевне Колтовской. Перед одичавшим поместьем мелькнула надежда на возрождение. Но восемнадцатилетняя Анна Васильевна, будучи женщиной властной и самоуверенной, не могла мириться с тем влиянием, которое имел при дворе Малюта Скуратов. Задумав извести Малюту, а вместе с ним и опричное иго, она решительно принялась плести заговор против псов государевых, раскрывая царю глаза на их богопротивные деяния и излишнюю власть.
Царица Анна Васильевна и своим гордым характером, и внешним обликом немало походила на любимую жену царя Анастасию Захарьину, в отравлении которой был некогда обвинен Адашев. Видя в ней прежнюю потерянную любовь, Грозный весьма доверял ей, как когда-то доверял обожаемой Анастасии. А потому некоторые опричные головы полетели с плеч, значительно ослабив хватку Скуратова, некогда державшего в страхе царский двор и страну. После тех дней стремительного падения опричники уже не оправились, навсегда потеряв былую власть.
Прекрасно зная крутой нрав своего царя, Малюта понимал, что Колтовская представляет для него серьезную угрозу. Недоуменные и растерянные взгляды его ближайших сподвижников, ложащихся на плаху стараниями молодой царицы, часто мерещились Скуратову. Опричника все чаще стали посещать видения багряного утра собственной казни. Тогда-то и началось противостояние царицы и кромешника, продолжавшееся без малого три года.
По прошествии этого времени, в 1575 году, свершилась последняя победа старого опричника. Царь Иоанн Васильевич сослал Анну Васильевну в Тихвинский монастырь, где она была пострижена в схимонахини под именем Дарья. Став не по своей воле не просто монахиней, а навеки отрешившейся от людей затворницей, облаченной в груботканую схиму, она была заточена в подземную келью. Так же, как и Анна Васильевна, село Осташково было забыто людьми еще на десять лет. Окруженное болотами, поросшее сорняками и затянутое бурьяном, оно снискало в народе славу «обморочного места». Из уст в уста передавались рассказы о том, как забрели путники в пределы Осташкова, где лукавый и принялся их запутывать. Да так запутал, что средь бела дня не могли они отыскать тропу, от которой отошли-то всего на несколько аршин. Так все и сгинули в болотах. И лишь один из них, что принялся молиться Николаю Чудотворцу и Живоначальной Святой Троице, чудом выбрался из гиблого леса. А после принялся пропиваться в дым в кабаках, рассказывая случайным собутыльникам свою диковинную историю.
И только в 1584 году, когда заброшенное имение было передано царем Федором Иоанновичем во владение думному дьяку Василию Щелкалову, Осташково стало возвращаться из мрачного забвения на свет Божий. Щелкалов искренне любил свое поместье, не придавая значения его дурной славе. Бросив все свои душевные силы и немалые средства на восстановление Осташкова, думный дьяк за несколько лет вдохнул в эту землю новую жизнь. Дурная слава ее стала понемногу забываться. А пасхальные гулянья, шумевшие по весне на облагороженных просторах села, окончательно развеяли ее.
Когда в 1611 году усадьба с теремами, садами и прудом стала вотчиной князя Ивана Борисовича Черкасского, новый хозяин усердно продолжил дело думного дьяка. Вскоре возле пруда вырос роскошный боярский дом и терем для гостей, а подле него, в саду, появилась «воксая», изящный павильон для танцев и званых приемов. Все лето Черкасские проводили в своем загородном поместье, устраивая приемы для знатных гостей, славящиеся отменной псовой и соколиной охотой, которую так любил Иван Борисович. Род Черкасских обустраивал свою летнюю вотчину более ста тридцати лет. Места, некогда слывшие гиблыми и нечистыми, стали престижным местом увеселения знати. Нередко заглядывали сюда и члены монаршей семьи, и даже сама императрица Анна Иоанновна посетила роскошное поместье Черкасских.
Лишь однажды за много лет, что Осташково принадлежало княжескому роду, болота затребовали свою дань. Случилось это в одно из летних полнолуний 1675 года. Сияние ночного светила в ту пору было особенно ярким. Проникая своими лучами сквозь раскидистые ветви деревьев, оно отражалось в топях, крохотных лесных озерцах и в княжеском пруду, заливая лунным светом землю, на которой веком ранее чернокнижник Орн служил свои черные мессы, скармливая невинных Люциферу. Жертвенный камень, на котором умерла Аксинья, учуял холодные лучи сквозь столетний слой земли, поросший травой. Проснувшись, жертвенник стал звать на помощь черные, неупокоенные души, таившиеся среди болотной гнили бок о бок с истлевшими костями Орна.
И души потянулись к нему из чаши леса. Их становилось все больше, как растет число гостей, съезжающихся на полуночный бал. Питаясь лунным светом, из которого черпал свои силы колдун, они крепли, жаждая обрести физическую оболочку. Скрутившись в вихрь, черный как смоль, они кружились над жертвенником, силясь содрать с него земляной столетний покров. И когда из-под вырванной травы показался край камня, на который легло зарево полной луны… Тогда они ринулись в ночное Осташково в поисках пристанища. И нашли его.
На следующее утро Степан Борецкий, приказчик князя Михаила Яковлевича Черкасского, был сам не свой. Серое уныние перерастало в нем в смертельную тоску, которая сменялась разнузданным весельем, а та — лихой злобой. Так маялся Степка до самого обеда. И вдруг — враз успокоился. В тот момент черная бесовская удаль поселилась в его маленьких выцветших глазках. Обычно они услужливо бегали на его рябом, обрюзгшем лице, готовые сноровисто исполнить прихоть хозяина. Но сегодня Степановы глаза смотрели прямо, с небывалым превосходством и уверенностью. Сквозь них сквозила душа, живущая в Борецком.
И душа эта была не его.
Через пару часов пополудни приказчик и трое псарей с конюхом, изрядно пьяные, ввалились в дом садовника Вольфгана, обрусевшего голландца, верой и правдой служившего Черкасским уже более двадцати лет. Единственной причиной визита была стойкая неприязнь, которую испытывали к голландцу все четверо. Талантливым тихим Вольфганом князь особенно дорожил — голландских садовников в Москве было наперечет. Михаил Яковлевич платил голландцу щедро, хвастался его кустами, клумбами и дорожками перед знатными гостями, одаривал на праздники. И даже иногда приглашал к столу или перекинуться в кости.
Степку князь тоже ценил, что не мешало ему частенько морщиться, глядя на его заискивающую холопью рожу. А уж если и приснилась бы Михаилу Яковлевичу совместная трапеза со Степаном, то эдакий кошмар он бы помнил всю жизнь. Черкасский немного брезговал своим приказчиком. И Степка принял бы это как должное, коли бы не знал, как князь относится к садовнику. Но Борецкий знал. И пришел поизмываться над заморским везунчиком.
В просторной светлой избе, наполненной тонкими цветочными ароматами, голландца не оказалось. Решительно потеснив садовые ароматы стойкой человеческой вонью, замешанной на перегаре, мужики разочарованно столпились при входе в светлицу. Там на лавке сидела и плела корзинку пятнадцатилетняя Василиса, дочка садовника, рожденная крепостной бабой, вскоре после родов испустившей дух. С тех пор подрастающая дочурка стала главным сокровищем садовника. Ладненькая, смышленая, ловкая и работящая, она незаметно выросла в красивую девушку.
— Доброго здравия вам, дядя Степан. Папенька в саду кустарник выправляет. Коли вам надобно, там его отыщете, — пропела она и улыбнулась.
Степан наклонил голову вниз и вбок, словно свирепеющий бык. Всполохи чужой души, так изменившей его глаза, теперь плясали в них, словно огонь на ветру. В злобной улыбке искривив рот с запекшейся слюной в уголке, он утробно прорычал:
— Да на кой ляд нам твой папенька сгодился? Когда тут такая девица томится одинешенька!
И бросился на Василису, подгоняемый своими прихлебателями, напирающими сзади. В мгновение ока четверо мужчин подмяли под себя хрупкую девочку. Она пропала под ними, словно в пасти свирепого и безжалостного животного.
Когда Вольфган вернулся из сада, Василиса сидела в светлице в разорванном окровавленном сарафане, забившись в угол. Вне себя от ужаса, она почти ничего не могла вымолвить, но имя приказчика произнесла, заикаясь, сквозь слезы.
Князь в тот день с раннего утра отбыл в Москву, покорившись неотложным делам, зовущим срочно прибыть ко двору. А потому садовник, белый как полотно, не мог броситься в ноги своему покровителю, ища защиты и справедливой кары для обезумевших зверей. Вольфган знал, что Черкасский вернется лишь через пару дней. Тихий, сдержанный голландец вдруг с испугом понял, что прожить два дня без возмездия он не сможет.
Спустя пару часов к Степану пришло отрезвление. Да пришло не одно, а под руку со страхом, пронизывающим до костей.
— Князь вернется и запорет, насмерть запорет, видит Бог, — шептал он, обхватив голову руками. — Бежать, бежать надобно. В лес уйду. К лихим людям уйду. Бежать, бежать в лес, — скороговоркой повторял он, раскачиваясь на лавке. Но страх перед новой свирепой жизнью среди тех, кто походя убивает своих же братьев-разбойников за чарку хлебного вина, был даже сильнее страха перед смертельной поркой. Не в силах больше справляться с ним, он вновь ринулся в хмельную пучину вместе со своими товарищами.
Закрывшись в небольшой высокой избе с крохотным оконцем, служившей складом и местом для сушки трав и вяленой рыбы, насильники забрались на чердак, увешанный связками зверобоя, и принялись пить ягодную брагу, в которую для крепости влили остатки «горелого вина». После второй чарки страх прошел. Третья подарила Степке и его товарищам былую удаль. Сговорившись завтра утром вместе уйти к разбойникам, они выпили еще. Крякнув и утерев рот рукавом, Степан спокойно сказал:
— А пошто нам бежать? Неужто не сдюжим управиться с немчурою да с девкой его?
— Так как же то возможно? — опешил псарь Никита.
— Да поди, не велика наука. Выманим сволочь заморскую из избы, оглушим по темечку, да в лес, в болото, — сквозь зубы отвечал Степка. — А там мы и видеть не видели, слыхать не слыхивали. Знаем только, что в лес собирались, за кувшинками. Вот и сгинули!
— И то верно! — весело забасили Степкины подельники, вновь наполняя чарки. Стремительно пьянея, они стали покрикивать, заливаться громким смехом, пихая друг друга кулаками в бока. И не почуяли беды. Наполнив чарки сызнова, они только собрались выпить, как замерли, туповато пялясь друг на друга пьяными мутными глазами.
— Что за неладный! — тревожно пробормотал Степка, потянув носом. Запах дыма родил в его хмельном мозгу картину пожара, бушующего на подворье. Мигом слетев с чердака, Степан пнул дверь, норовя выскочить из избы.
Да не выскочил. Дверь стояла намертво, будто была единым целым со стеной, сложенной из добротных тяжелых бревен. Мгновенно трезвея, он дернулся к маленькому оконцу. Приказчик достиг его одним проворным прыжком, но в этом прыжке он многое успел. Понял, что если здесь так сильно пахнет дымом, то горит все поместье разом. Услышал сухой треск. И увидел размашистый язык пламени, лизнувший проем окна. И вот тогда закрытая дверь стремительно превратилась в крышку гроба, приваленную толстым слоем земли. Черный густой дым повалил в сруб. С диким воплем Степка бросился к двери, неистово молотя в нее ногами. С обратной стороны, будто в ответ ему, застучал молоток, вгоняющий в доски гвозди.
Дворовые люди, завидевшие дым, бросились к пожарищу с водой и песком. Но было поздно. Четверо нечестивцев, черные от копоти, удивленно ходили вокруг сруба, ощупывая себя и пялясь на пожар. Да только никто их не видел. Никто, кроме богомолицы, размеренно шагающей чуть поодаль от горящей постройки, в которой, корчась и задыхаясь, насильники встретили свои последние минуты. Увидев ее, призраки бросились на колени, приняв ее не то за смерть, не то за святой дух. Но она лишь вытянула в их сторону посох с крестом и, оскалившись, злобно зашипела. Да пошла прочь.
А вечером того же дня стая любимых гончих князя да два волкодава, озверевшие от крови, рвали на части тихого воспитанного Вольфгана и его дочь Василису. Псари и конюхи расправились с садовником как с опасным убийцей — об изнасиловании никто из них не знал. В азарте мести толпа не стала слушать голландца.
Черкасский, вернувшийся через пару дней из Москвы, не мог поверить своим ушам. Поверить, что его садовник — хладнокровный убийца, князь никак не мог. Но тут же нашлись свидетели, поклявшиеся на Библии, что Вольфган весь день вел себя странно, что-то бормотал, был бледен и даже кричал, чего раньше с ним никогда не бывало. Тяжело переживая эту потерю, Михаил Яковлевич приказал пороть зачинщиков самосуда, но не так сильно, как они того заслуживали. Остаться не только без садовника и приказчика, но и без конюхов и псарей князю очень не хотелось.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИДЦАТЬ ВТОРОЕ

Константин Николаевич Еременко молился. Обычно он делал это редко. Как и подобает настоящему офицеру, полковник по мелочам вышестоящее ведомство не беспокоил. А если и обращал свои мольбы ко Всевышнему, то делал это четко, ясно, словно подавал рапорт. Но в последнее время он обращался к небесам каждый день. Так часто он не просил Бога никогда, даже в Чечне. Там все было ясно, и просить надо было не Бога, а поддержку с воздуха. Но тут… Только молиться. Сжав кулаки до боли, он истово умолял Господа, чтобы и сегодня было все тихо и спокойно, как в течение семи прошедших дней.
Закончив, он глянул на часы. Через минуту начнется совещание по иностранцам. «У меня в районе американские стрингеры тусуются. Стрингеры или стингеры? Да насрать! Американские отмороженные военкоры тусуются на моей земле. А еще немецкие, британские, канадские, французские… Три недели назад мне бы это сказали», — рассеянно думал начальник Останкинского ОВД.
«Пусть любые стрингеры, хоть толпа. Главное — потерь нет среди мирного. Неужели вот так все закончится?» — спросил себя полковник.
Его вопрос остался без ответа. Дверь кабинета открылась, впустив внутрь Троекурова, Лукашина и Борьку Белинина. Поздоровавшись, они уселись за стол, деловито вынув блокноты и ручки. И уставились на шефа.
— Парни, я что, голый? — без тени юмора спросил Еременко. Троица заулыбалась. — Я вас слушаю. Вернее, вы друг друга слушайте, а я буду в курсе, — добродушно ответил полковник и откинулся в кресле, наслаждаясь восьмым днем. Слово взял Лукашин.
— Результаты отличные, как и прогнозировали. После всех мер даже панки едут не очень. А в связи с затишьем вообще перестанут. Журналистов в районе — что грязи, но все с аккредитациями. Визовая работа — основной фильтр. За трое суток у нас триста двенадцать отказов. Наш человек сидит в МИДе на всякий случай. В общем, граница на замке. Теперь о тех, кто успел въехать. Останкино топчут где-то тридцать два стрингера. Из них двадцать четыре человека — лохи.
— В смысле? Без видеокамер, что ли? — юморно спросил Троекуров.
— Не, с камерами. Лохи с камерами. Корчат из себя стрингеров. В Новом Орлеане поснимали чуток, когда на крыше сидели. В Будапешт смотались, когда там беспорядки были. С балкона отеля репортажи делали, потом даром на кабельное отправляли, лишь бы только показали. Короче, богатые детишки. Форма туризма у них такая. Сопляки и мажоры. Живут в «Космосе». Бухают там в баре да баб трахают в основном. Иногда с важным видом ходят по Королева, — резюмировал федерал Лукашин. — К тому же большая тусовка из «Космоса» сваливает сегодня ночью. Из Домодедова. Всё, натусились, — добавил он презрительно.
— То есть в Останкине всего восемь реальных стрингеров, что ли? — удивленно переспросил шеф.
— Да, восемь. Это профики. Они снимают много лет, у них связи с крупными каналами. Но! Профики тоже бывают разные.
— Володь, расскажи. Чего они конкретно делают? — спросил Троекуров. — Бродят, ждут фантом или что?
— Не, они пытаются дело сделать, а не потусить. Вот разница. Из этого следует все остальное. Во-первых, изучают ситуацию. Большинство из них знают историю Останкина лучше, чем мы с вами. Стараются погрузиться в среду, не отсвечивать. Покупают информацию, народ вербуют. Могут нанять проводника. В некоторых случаях пытаются наладить контакты с местными СМИ. А иногда могут залечь на дно, если того стоит. Или просто денег дать, чтоб снять чего-нибудь, но это не наш случай. А могут просидеть трое суток на точке съемки, как снайперы. Некоторые — бывшие вояки, с опытом боевых действий. Война у них — самый хлеб. Вот так в целом.
— И долго они у нас будут сидеть? — спросил Валерка.
— Зришь в корень. Я уверен, что все скоро уедут. Или почти все. С одной стороны — ставки за видео фантома, я думаю, очень серьезные. С другой стороны…
Федерал задумался, задрав глаза в потолок и подбирая слова.
— С другой стороны, у них та же проблема, что и у нас. Ничего не известно и не понятно. Фантом вообще можно снять на видео, на фото? Глазами его отлично видно, это им дает надежду. Но они знают, что никто из искавших его не нашел. Тоже минус. Восьмой день тихо. Минус. Я думаю, скоро съедут. Они здесь деньги теряют.
— Лукашин, ты сказал почти все, да? — строго сказал шеф и выразительно прищурился.
— Теперь о главном, — тут же отреагировал федерал. — Есть вероятность, что некоторые останутся. Расчет такой. Если здесь неожиданно начнется… ну, в общем… если все пойдет по худшему сценарию и будет принято то самое решение… Вот тогда они залягут, постараются остаться в закрытой зоне. И будут потихоньку снимать. Даже если не смогут передавать, то потом смонтируют фильм. А если смогут, подкупив кого-то, кто ходит за периметр… Им светят огромные деньги. Это раз.
— Еще и два есть? — беспокойно спросил Еременко.
— Есть еще и три. По порядку. Есть такой Джим Бойл. Известный парень. Сорок два года. Начинал тележурналистом лет двадцать назад. Афганистан, Ирак, Сомали, погромы в Лос-Анджелесе, британские футбольные хулиганы. Стреляли в него, топтали, били. Не из пугливых. Здесь с 19-го числа. А 18-го у нас было первое официальное заявление, которое по лентам новостей пошло. Через сутки у нас уже был, визу открыл за два месяца на всякий случай. Это признак класса. Живет в районе, никаких гостиниц. Парень крутой, но я думаю, что через пару дней поедет он домой. Его вчера по телику показывали на всю страну по «Второму федеральному». Значит, он для себя этот проект закрыл. Это два.
— А если останется? Это будет пощечина органам, если он из закрытой зоны эфирное вещание организует, — поморщился шеф.
— Отловим, если останется, — уверенно хмыкнул федерал. — А теперь три. Еще один стрингер высокого класса. Слушаем и сравниваем с Бойлом. Итак, тридцать три года, гражданин Канады. Ник Берроуз звать. Информации на него не очень много. Работает около тринадцати лет. Бойл начинал с классической тележурналистики. Этот — ни дня не сидел ни на одном телеканале. Все тринадцать лет на вольных хлебах. Самые яркие работы. Ольстер, бои между ИРА и британцами, со стороны ИРА. МС 13, могучая банда, орудует на территории сразу нескольких стран в Южной Америке. Прям изнутри снимал. Ну, штурм Грозного, вторая компания.
Еременко побагровел, спросив голосом автоответчика:
— Грозный с какой стороны снимал?
— С обеих. Хватанул там два пулевых ранения. Афганистан, разгар американской компании 2002 года против талибов. Бойл снимал бои со своей стороны, под обстрел попал. Крутой мужик. Этот… внимание! Этот с трех сторон снимал. Начал от британцев, от них ушел к талибам, и потом — к Шах Масуду. Оттуда в Таджикистан, потом в Киев — и домой. Двадцать четыре года ему тогда было. Ирак. Бои у Киркука, со стороны иракцев. Город снимал с микрокамерой, которую монтировал в паранджу. То же самое — в Палестине, когда близнецы рванули. Делал очень рискованные репортажи о восторженных демонстрациях в поддержку бен Ладена. Там Аль-Джазира работала и он. Израиль — Ливан, с двух сторон, само собой. По следам капрала Шалита шел, ранение у него там было, а какое — неизвестно. Сомали, пиратская тема. Пять или шесть абордажей с резиновой моторной лодки. «Аутлоз», это рокерская банда. Скрытой снимал, в Лондоне. Скотленд-Ярд требовал от него пленку — послал он их культурно через адвоката, они потом извинялись. Сделал фильм, как тигры Тамил Илама наркотрафик охраняют и регулярные части мочат. В Новом Орлеане с рэйнджерами негритянские банды мародеров обезвреживал. Ну, и по мелочи… Переворот в Тайланде, цунами. Теперь вот Останкино. Мы его случайно отследили. Прилетел из Минска в Питер. И канул. Теперь внимание! В Питере был 14-го числа, за четыре дня до официального заявления МВД. Во все основные страны визы у парня, судя по всему, есть.
— Так он в Москве, что ли? — раздраженно протрубил шеф.
— Он? — удивился Лукашин. — Если он в Питере фильм про скинов снимает, я его арестую. Плюну ему в рожу и вышлю из страны. Он в Останкино. И давно. Шифруется плотно. Этот в ящик не полезет, как Бойл.
— Фотка есть?
— А как же… Вот она. А что толку-то? Он завтра из себя пятидесятилетнего мужика лысого с усами сделает, и все дела.
Валерка взял фотографию, присмотрелся.
— Рязанская рожа такая… — протянул он задумчиво.
— Троекуров, ты меня удивляешь, — как-то торжественно сказал федерал. И добавил, вроде как между делом: — Ник Берроуз… А полное имя в паспорте знаете какое? Николай.
— В смысле? — тряхнул головой Белинин.
— Что в смысле? Николай его зовут. Папа Джон, мама Элизабет. А бабушка Светлана — мать у него полукровка. Есть сведения, что немного говорит по-русски.
— Да, это меняет… — начал было Троекуров. Но Лукашин его перебил:
— В сухом остатке. Парень собирает информацию по мониторингу, имеет визы по списку, денег у него до хрена, говорит по-русски и реально шифруется. Сильный, рисковый, молодой. Ему на страшные опасности вроде патруля ВВ — насрать. Он в парандже по Сектору Газа разгуливал с камерой. Одно неверное движение — его бы разорвали. Так что он вряд ли испугается. Он наркоман адреналиновый, ему в кайф. И судя по его личностному портрету, он эту ситуацию примет как личный вызов. Если кто и найдет фантом, то это он будет. Сначала фантом из Останкина снимет, а потом Останкино из фантома. До Минска на электричках, а оттуда — домой. А нам потом то, что мы тут ищем, по ВВС покажут. — Лукашин сделал такую нервную рожу, как будто фильм по ВВС уже начался.
— Все ясно. Будем искать вашего вундеркинда с камерой, — постановил Еременко.
Лукашин посмотрел на шефа с тревогой:
— Константин Николаевич, искать надо очень аккуратно, чтоб не потревожить. Это наша наживка.
— Валера будет аккуратно искать, — полковник кивнул на Троекурова. — Все свободны, — буркнул Еременко, потянувшись к телефону. И Валерка с федералом двинулись в кабинет Троекурова думать, как быть с канадцем Колей.
К огромному облегчению Троекурова, федерал Лукашин взял работу со стрингерами на себя. Предварительно извинившись перед Валеркой, он уверенно заявил, что менты обязательно облажаются. Троекуров с облегчением согласился, взяв с Лукашина клятву, что он согласует свое решение с Еременко.
Остаток дня Троекуров провел за изнурительной бумажной работой. Когда он закончил, за окном уже смеркалось. Откинувшись в кресле, капитан закрыл глаза. Перед его взором поплыли однообразные казенные буквы отчетов и протоколов.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИДЦАТЬ ТРЕТЬЕ

Васютин ждал этого дня. Ждал и боялся. Сотни раз представлял себе, как он начнется и чем закончится. И вот он настал. Тот день, когда он ничего не мог сделать для своей пропавшей семьи.
Его жену Ольгу и сына Женьку искали несколько сот человек, представляющие все министерства и ведомства страны, которые он поднял на уши. Использовал всё: немалые деньги и связи — свои, друзей и их друзей. МУР, МВД, Генпрокуратура, ФСБ, Интерпол, Европол, РЖД, МЧС, следователи военной прокуратуры, управления внутренних дел всех республик и регионов, службы безопасности аэропортов и вокзалов, транспортная милиция.
Когда все государственные структуры были задействованы, настал черед альтернативных социальных институтов. Друзья организовали ему аудиенцию сразу с пятью «законниками». Таким образом, он узнал, что ни одна криминальная структура страны и ближнего зарубежья не была причастна к исчезновению его семьи.
Третьим эшелоном этой грандиозной поисковой операции выступали двенадцать лучших экстрасенсов страны, специализирующиеся на поиске людей. Малаев лично отбирал их и мотивировал. Все двенадцать побывали на Новомосковской улице, где его жену и сына видели в последний раз. Использовали фотографии, личные вещи, образцы почерка, волосы, игрушки сына и самую крупную Олину вещь — джип «Чероки».
Кроме того, он задействовал и средства массовой информации, которые выступали четвертой движущей силой поиска. Телевидение, местные и федеральные газеты и журналы, объявления в Интернете. Словом, искали все.
Ему понадобилось пять дней, чтобы собрать воедино и активировать эту сложную и разноплановую машину, созданную для поиска его семьи. Сегодня настал день шестой. Теперь Васютину оставалось только ждать и анализировать поступающую информацию. Да если б она была! Никаких следов. Ни-ка-ких.
Утром шестого дня лишь один факт не позволял ему свихнуться или наложить на себя руки. Он очень отчетливо чувствовал, что родные живы. И это подтверждали одиннадцать из двенадцати лучших экстрасенсов страны. Они были убеждены, что Оля и Женя существуют и психически, и физически. А ради этого стоило жить.
Осторожно попробовав на вкус этот пугающий день ожидания, Васютин понял, что ему придется очень тяжело. Выход был только один. Занять себя хотя бы подобием деятельности. Не долго думая он отправился в Останкино.
Запарковав машину, принялся вбивать бесконечные шаги в землю ненавистного района. Незаметно для себя он влился в сообщество тех, кто тщетно искал призрачные фантомы магазинов. Медленно прорезая дворы насквозь и по диагонали, на исходе второго часа он встретил чудаковатых финнов. Мальчик и девочка лет двадцати с небольшим. Камуфляжные штаны, кеды, олимпийки кислотного цвета и малиновые дреды делали их похожими на два маленьких счастливых поплавка. Держась за руки, они шли и смотрели друг на друга влюбленными глазами. «Да, тут фантому придется постараться, чтоб на себя внимание обратить. Не до паранормальщины им», — с тяжелым вздохом подумал Васютин.
Мысли об Ольге и Женьке мгновенно обострились, достигнув высшего предела тоски и горя. Слезы потекли из глаз горячими теплыми каплями. Кирилл вытер лицо и свернул в следующий двор. Там он увидел крупного высокого мужчину в мятых джинсах и выцветшей куртке. Возрастом чуть старше пятидесяти, человек этот двигался тяжелой походкой вдоль десятиподъездного дома. Когда толща метров между ними растаяла, Васютин увидел его лицо. В него была вдавлена печать горя. Оно заслоняло его собой целиком. Было невозможно понять, интеллигент он или рабочий, семьянин или алкаш, привлекательный или неприятный — горе было таким огромным, что для прочей ерунды на его лице просто не оставалось места. «Такой же, как я. Ищет», — с замирающим сердцем подумал Кирилл.
Он и сам не заметил, как прошло пять часов. За все это время он видел только один фантом, да и тот стоял у магазина и умирающим голосом просил денег на водку. Проводив взглядом проехавший мимо патруль ВВ, Васютин двинулся на Новомосковскую, к АЗС «Югранефть». Его неистово влекло туда, хотя сыщик прекрасно знал, что будет больно. Знал и шел.
Дойдя, зачарованно уставился в короткую широкую полоску растрескавшегося асфальта. Ему казалось, что он видит их следы, лежащие на трещинах. «Вот здесь стояла машина, а вот здесь она шла, а здесь — он. Хотя он — везде шел. Пока она эту проклятую омывалку покупала, он семь кругов вокруг нее нарезал», — неслось у него в голове. Сделал несколько шагов вперед, упершись в кусты.
— Я найду вас… Найду… Не знаю, как это возможно, но как-то должно получиться, — шептал Кирилл срывающимся голосом, держась за ветки, усыпанные пахучей юной листвой. — Главное, берегите там себя, а я уже скоро.
Сказав это, он содрогнулся от жуткой мысли, что спустя десять лет так же будет приходить сюда и, взявшись за ветку, говорить: «Я уже скоро». «Нет! Васютин, нет! Они живы, все эти колдуны Федькины сказали. Значит, найдешь!» — заклинал он себя. И вдруг услышал за спиной теплый мужской голос с необычным акцентом:
— Я могу понимать, что здесь кто-то стал пропажею.
— Правильно — пропал. Двое даже, — ответил он, поворачиваясь.
Перед ним стоял невысокий парень в простой синей ветровке, простой настолько, что так сейчас не шьют. В сдержанных, но явно очень дорогих джинсах, из-под которых торчали классические черно-белые кеды. Одет он был занятно, но все это меркло перед двумя существенными деталями.
Начнем с не слишком значительной, хотя и рождающей массу догадок. Очевидно, он был иностранцем, англоязычным. Но на простецкой курточке с тонкой белой молнией была пришита бирочка с надписью «Зарница». Да-да, та самая, из середины семидесятых! И на язычке молнии — такая же надпись. Впрочем, при желании объяснить это было несложно. Парень скорее всего эмигрант или сын эмигрантов. Ветровка досталась по наследству. А вот вторая деталь очень насторожила Васютина. Голова молодого человека выглядела так. Длинные густые волосы до плеч были расчесаны на прямой пробор и потому закрывали часть лба и щеки. Прическу дополняли: густая и довольно длинная рыжеватая борода, усы и крупные черные очки. Можно было смело сказать, что у парня практически не было лица. Волосы разных видов и очки. Побрить, постричь, снять очки — и ты видишь его впервые в жизни.
— Эта беда, очень горько. Друзия? — участливо спросил он.
— Семья моя. Жена и сын.
— Чем мерить такое горе, я не могу знать.
— Семья есть?
— Да, но мой место там ребенок. Папа, мама, я и бабулика.
— Не дай бог, одним словом. Ад на земле.
— Как я только могу страдать, я с тобой.
— Спасибо, — смущенно ответил Кирилл, тронутый этой нелепо-поэтической и искренней фразой.
— Ты все, что в твоей душе есть, им дал. И не имеешь себе остатка. Искать станешь?
— Да, это ты прав, без остатка я остался. Все им отдал. Искать? Ищу уже.
— Многие, кто перед глазами был у меня, имеют надежду искать. Это утро мне их дало три.
— Да, я тоже видел. Ты сам-то откуда?
— Canada, — ответил он на чистейшем американском английском и тут же неуловимо изменился.
— А где русский учил?
— Дома. Вырастая, с мамой и бабуликой учил. Два языка в один момент детства узнавал.
— Так у тебя бабушка русская?
— Я русский, — со сдержанной гордостью сказал он. И добавил почти без акцента: — Православний.
— Кирилл, — протянул ему руку Васютин.
— Коля. С моей радостью, — ответил он рукопожатием. Снял очки, под которыми прятал круглые синющие глаза, глянул на своего нового знакомого и сосредоточенно произнес: — Обмить бы надо.
Васютин улыбнулся, впервые с тех пор, как его одним махом накрыло невиданное жгучее горе.
— Да, согласен, ты русский. Хотя говоришь как сумасшедший татарин.
Коля хохотнул:
— Тому такая причина, что нет рядом случаев много говорить. Но я тут был мало дней и мой русский стал мне ближе у сердца. Как рубашка.
— Через год будешь говорить идеально. Ладно, пойдем в магазин.
В продуктовом на Аргуновке, в винном ряду, Кирилл привычно потянулся к вискарю. Канадский Коля бросил на него очень удивленный взгляд и выдал следующее:
— Ты русский, я русский, мама родины нас встретила. Виски? Такой наш путь возможен в этот день — водка только!
— Да ты поэт, канадец! Что тут скажешь… Водка так водка!
Коля решительно взял литровую бутылку «Столичной», после чего, захватив закуски, они направились укреплять русские традиции.
Выйдя из магазина, Кирилл стал оглядываться в поисках подходящего плацдарма. Увидев его секундное замешательство, канадец сделал приглашающий жест рукой.
— На обратной части места, где дом мой, будем иметь такой стол, какой хотеть сможем, — доходчиво пояснил он.
— Постой, а ты где живешь-то?
— В Останкине. Дом нас впереди.
— Я думал, ты в гостинице живешь, — немного удивился Кирилл.
— Я русский. Гостинцию возможно как дом иметь, если твой визит в страну иную. Гостинцию канадцам жить резон имеет, — сказал он и коротко, но раскатисто заржал, довольный своей шуткой.
— Коля, тут у нас теперь опасно. Слышал?
— Бог не видаст, свинья не съест, — бодро отозвался канадец.
«Водки — литр, лавочку — знает уже, в гостиницах пусть канадцы живут, обмыть бы надо, пословицы. Давно я таких русских людей не видел», — посматривая на канадца, думал Васютин.
Действительно, с обратной стороны дома стоял чудный столик с двумя лавками и отгороженный от остального мира плотным хороводом березок, явно намекающих на Колино русско-канадское происхождение. Коля ловко разложил закусь: малосольные огурчики, картошку, укроп, банку селедки, бородинский хлеб и квашеную капусту. Из кармана куртки канадец вынул весьма солидную банку красной икры. Поставил на стол пакет томатного сока, пластиковые рюмки. И литр белой.
Огладив бороду, Коля привычным движением скрутил «Столичной» башку. Разлил. Сказал «ну, за знакомых», чокнулся с Кириллом, выпил махом, прислушался, чуть склонив голову набок, после чего отломил кусок бородинского, понюхал и, отложив хлеб в сторону, налил вторую.
— Красавец! — прокомментирован подполковник, оценив классический стиль пития, продемонстрированный настоящим русским парнем.
— Бабулика любит себе позволить иметь много приятного чувства от малой толики водки.
— Так ты в бабулю такой русский?
— И в деда, в маму.
Сделав немало бутербродов с икрой, Коля в нешуточном темпе поднял тост «за дружбу», «за Родину», «за родителей». Потом был тост «пусть земля им будет пухом». После, сказав: «Двое родной мой дедулька пал за Курск, землю про детей самим собой прикрыв», — опрокинул стакан «за павших».
По окончании обязательной программы тосты стали чуть реже. И разговор потек.
— Ты чего здесь делаешь-то, кроме того, что ты русский? — поинтересовался Васютин.
— Как ты, и я есть, — ответил ему внешне трезвый Коля. — Ты большим желанием имеешь видеть путь к фантому? Да?
— Да, — ответил Васютин, наливаясь опасной смесью горя, тоски и ярости.
— И я. Ты станешь делать, что во всю твою жизнь первое дело. Иной резон я имею. Равнять с твоим никак. Не имею я нужности к спасению семьи, слава Богу. — Он перекрестился и налил еще. — Но мой резон я тоже много желаю. Имею его как самое большое дело, что я могу мечтать исполнить.
— У нас общая цель, — резюмировал Кирилл. — А ты вообще-то представляешь, что никто не знает даже, как это объяснить. Там полная неизвестность, ты это понимаешь, мой дорогой русский друг?
— За русских! — подняв рюмку, коротко отрезал Коля. — Кирилл… Важное слово имею для тебя. День, что прежде твой был, имел много малых резонов. То, это, там желаешь быть, и то иметь, тут надо, там надо — это путь иметь малую силу души… Но то задняя сторона дней, для нее нет места. Сей момент резон у тебя единый. И путь единый — только искать женщина и сын, что есть для тебя больше самого воздуха. И сила твоя единая, большая. Такая, что возможно исполнить то, во что ты веры не имеешь. Все, что другие как конец пути знают, для тебя новый путь может дать. Есть ты и семея. И нет резона тебе понимать, что можна, что не можна. Надо вперед и делать. Желать и делать! Мы русские, да?
— Русские, да. А ты еще и русофил.
— Кирилл, русские имеют силу жить выше. Не иметь резон внизу, как все желают. А иметь резон в таком месте, на какое все не могут даже глазы открыть.
— Здорово! Не, правда, красиво. А что ты будешь реально делать завтра, чтобы свой резон найти? Ты чего до сих пор его не нашел? И что ты с ним делать станешь?
— Джаст сам минитс оф видео, нат мо.
— Ты стрингер, что ли?
— Я русский! И стрингер уже после. То мое дело. Все годы, что я имею свои деньги…
— Военкор, значит… Ну, что сказать, уважаю, конечно. Но что ты делать будешь, кроме того, что русским себя чувствовать?
— Если имеешь силу вперед идти, то и надо видеть вперед. А еще много право, лево… А задние годы? Ты узнал Останкино много назад лет, какие места и кто жил? А я имею радость знать лишь один путь, что имеет силу привести к фэнтом. Один! Он или другой никакой! Тот путь, что другие даже умеют видеть. Ни один человек стал ходить по нему — силы увидеть нет. Да, мы можем иметь фиаско. Но шанс один! Надо его иметь и делать вперед! Остальные пути не имеют победы. Ключ больше, чем замок. Невозможное желают открыть возможным и известным. А я имею веру, что невозможное невозможным открыть — вот один только путь.
— Ты хочешь сказать, что знаешь, как можно попытаться не случайно, а нацеленно, то есть по нашей воле, добраться до фантома?!
— Да.
— И вот так возьмешь и расскажешь?
— Да. Ми имеем наш общий путь. Один путь — две силы.
— Идет. Если мы доберемся до фантома, я туда пойду, ты снимешь, а я тебе обеспечу отход. Сэйф бэквэй.
Коля облегченно вздохнул и протянул руку Васютину. Как только они обменялись рукопожатиями, канадец внимательно посмотрел на него и, степенно огладив бороду, сказал:
— Обмыть бы надо.
Хряпнув водки и смачно закусив ее обильной икрой на тонком хлебушке, Коля задумчиво стал скрести бороду. От души почесавшись, он вдруг ухватился двумя руками около ушей. Помедлив секунду, отклеил бороду вместе с усами и рывком стянул парик.
Васютин еле удержался, чтоб не сказать «я так и знал». Перед ним сидел гладко выбритый парень лет тридцати с совершенно рязанской рожей. Улыбнувшись, он сказал, чуть извиняясь:
— Май риал фэйс кэн мэйк проблеме фо май джоб.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИДЦАТЬ ЧЕТВЕРТОЕ

Широкая лесная дорога, ладная, словно на совесть сотканная скатерть, лежала посреди дремучего леса. Множество человек, что были бесправной собственностью знатного вельможи, несколько месяцев денно и нощно рвали жилы, срубая деревья и выкорчевывая пни. Затягивая протяжную крестьянскую песню, слова которой достались им в наследство от крепостных отцов, они тащили подводы с землей. Работа шла тяжело и медленно, тогда как хозяин желал, чтобы она была сделана быстро. Крестьяне не поспевали к намеченному сроку, и потому в дело нередко вступала тугая проворная плетка, напоминавшая работникам о воле помещика.
Дорогу нужно было подготовить к тому самому дню, когда ее коснется копыто статной гнедой кобылы, несущей на себе гусара Преображенского полка. Вслед за ним покажутся еще гусары, выстроенные по двое, а за ними еще и еще числом больше двадцати. Вслед за красавцами в алых мундирах, белоснежных панталонах и изящных черных сапогах на дорогу величаво вкатится роскошная карета, искусно украшенная позолоченными вензелями, играющими яркими бликами на жарком и старательном июльском солнце. Она будет запряжена четверкой породистых вороных лошадей, покрытыми попонами сказочной красоты. Кучер в богатом кафтане звонко причмокнет сытыми губами, заставляя коней бежать чуть быстрее. Изящный экипаж, дивно исполненный талантливым венецианцем и его шустрыми подмастерьями, плавно понесет своего пассажира навстречу утонченному пиршеству, о коем тот мечтал с самого детства.
Карета не встретит на своем пути не только ухабов и рытвин, но и самых пустячных сосновых корней. Их бугристые, крючковатые отросты, несущие величавым соснам влагу и устойчивость, уже выкопаны бородатым рыжим Фомой. Успев сполна отведать плетки за то, что перевернул заплечный кузов с землей, не удержавшись босыми ногами на росистой траве, он усердно рубит их туповатым топориком. Не первый день топорище трет Фоме руки, покрытые струпьями порванных мозолей. Но он не чувствует боли… Вернее сказать, чувствует, но сам ей не подвластен. Боль в истерзанных ладонях не способна пересилить горе, поселившееся в его душе в тот день, когда его венчанная жена Марфа отдала Богу душу вместе с первенцем, в избе, прокопченной гарью лучины, под скорбные причитания повитухи. Корень за корнем рубит Фома пальцы соснам, надеясь на скорый конец своей никчемной рабской жизни, в которой не смог он сохранить любимую жену и дитя.
Надежда на то, что легкий утренний озноб к закату перерастет в сильный жар, который убьет его спустя несколько дней, придает ему сил.
— Проворнее, собачье отродье! — орет приказчик, занося над Еремой плетку, что в следующее мгновение обожжет его спину. — Уж час обеденный настает, а работа не сделана, свиньи ленивые! Как я в глаза светлейшему Николай Петровичу смотреть стану, а? Смерти моей возжелали, ироды! Сгною всех до единого, скотов, коль к полудню с корнями не управитесь! Видит Бог, сгною… Станет вас потом Пантелеймон на телеге скрыпучей катать!
Услышав о Пантелеймоне, Ерема принял это как добрый знак, что дни его сочтены и скоро мучения закончатся. Но впереди еще бесконечные метры корней, опутавших дорогу. Он изничтожит их, перед тем как отправится в могилу.
И тогда ничто не помешает экипажу, запряженному роскошной четверкой вороных, легко скользить по дороге, чуть покачиваясь в такт конскому бегу. И тот, кто сидит в карете с позолоченными вензелями, выглянет из окна, отодвинув занавесь ручной работы. Оглядевшись, поймет, что едет по лесной тропе.
— И кто придумал глупость, что в России дурные дороги? И будто нет на то управы? — спросит он себя еле слышно. — Николай Петрович вон как лесную тропу выправил! Аки пуховую перину. Стало быть, и дела государственные с тем же усердием и добродетелью справлять станет. Не зря род его всегда подле государей был.
За той каретой устремятся другие экипажи из кортежа, не столь богато украшенные и искусно сработанные. И когда случится остановка у солнечной лесной опушки, ладная прямая дорога эта будет обсуждаться придворными мужами. Тогда сам государь император Александр, лишь пару дней назад взошедший на русский трон, скажет, что лесная дорога эта и не дорога вовсе, а пример того, как «должно каждому подданному радеть о родной земле, приумножая силу ее и богатство в самом малом столь же усердно, коль и в самом великом».
Отправившись далее, царский кортеж приблизится к имению графа Николая Петровича Шереметьева. Хваченная государем дорога станет сужаться, отчего всадники и кареты двинутся медленнее, а густой, свежий летний лес покажется темным и неприветливым. И лишь государь император успеет удивиться такой печальной перемене, как услышит глухой треск и глазам российского самодержца предстанет диковинная картина, не виданная никем ни до того дня, ни после.
Могучие осанистые сосны и раскидистые крепкие березы станут падать по обе стороны от дороги, делая ее шире и светлее. Кортеж двинется шагом, а лес расступится перед ним, обнажая нежную небесную лазурь, с которой заструится солнечный свет. Грохот десятков деревьев, падающих одновременно, будет подобен стихии, будто сама природа преклоняется перед русским царем, падая пред ним ниц. Вереница карет и всадников будет долго медленно двигаться вперед мимо падающего леса, пока не уткнется в непроходимую стену деревьев. А когда остановится, то вся живая преграда разом рухнет, сотрясая землю. Упавшие деревья, словно тяжелая занавесь, рывком сорванная с шедевра, явят государю и его свите завораживающую картину, на несколько мгновений лишив их дара речи.
Дворец графа Шереметьева, величественный и изящный одновременно, предстанет перед ними во всей красе. В тот же миг распахнутся его чугунные ворота тонкого литья, из которых выпорхнет легкая открытая коляска. Две кобылы, белые в яблоках, украшенные венками из полевых цветов, понесут графа и графиню навстречу зачарованным гостям. Деревья, рухнувшие к ногам государя, словно повинуясь волшебным чарам, станут разъезжаться в разные стороны, покорно освобождая ему путь. Так летом 1801 года во дворце графа Николая Петровича Шереметьева, что выстроен в его загородной резиденции Останкино, начнется пышный праздник, посвященный коронации Александра Первого.
Но Фома не узнает об этом. Утренний озноб не обманул его, быстро окрепнув и превратившись в жестокую лихорадку. После нескольких дней мучительного забытья Ерема испустил дух в сыром грязном бараке. Как и обещал ему приказчик, попал он на подводу к Пантелеймону, старому беззубому горбуну. Он провожал в последний путь большинство крепостных, умирающих на строительных работах, затеянных Шереметьевым.
Надо сказать, что более всего в жизни граф Николай Петрович ценил искреннюю любовь, питающую теплый семейный очаг, изящные искусства и… время. То самое время, отпущенное Богом на искреннюю любовь и изящные искусства. А потому граф спешил жить.
Когда он взялся за благоустройство летнего родового владения, доставшегося ему по наследству от отца, Петра Борисовича, закипела масштабная работа. В селе, за двести с лишним лет сменившего название с Осташково на Останкино, тысячи крепостных осушали болота, строили дороги, дома, дворцы и копали пруды. Венцом возрожденного Останкина стал дворцово-парковый комплекс: сам деревянный дворец, построенный крепостным архитектором Аргуновым и его итальянским коллегой Франко Бетелли; дворцовый сад с беседками; дома для прислуги, конюшни, псарни и парк с большим прудом и несколькими павильонами для увеселения знатных гостей. По тем временам это была огромная стройка. Она могла продолжаться и пятнадцать, и двадцать лет. И будь все так, граф смог бы насладиться своей жемчужиной лишь в старости. Да и то если бы не случилось с ним какой беды. С этим Николай Петрович смириться не мог.
За сто тридцать лет до большевиков Шереметьев усердно претворял в жизнь лозунг «пятилетку — в три года». С той лишь разницей, что он не использовал труд невинно осужденных. В том не было никакой необходимости, ведь крепостные принадлежали ему по праву. Он кидал их в топку своей стройки тысячами, не заботясь об условиях их существования. Крепостных, создающих на месте некогда гиблого места архитектурную жемчужину графа, ждали непосильный труд в скотских условиях, скудное пропитание и полное отсутствие элементарной медицины. А потому горбун Пантелеймон трудился в поте лица.
Порой его телега была так нагружена телами, что пегая кобыленка с большим трудом тащила ее к дальним останкинским лесным болотам. Да-да, именно к болотам, где горбатый старик хватал покойников крепкими крючковатыми ручищами, отправляя их бренную плоть в последнее пристанище, зловонное и пузырящееся. Помогая себе длинным багром, изо дня в день топил он в трясине сотни килограмм человечины, свежей и не очень.
Так было и в тот день, когда царский кортеж упивался небывалым зрелищем, символичным и грандиозным. За грохотом падающего леса было не разобрать стонов тех, кто валил подпиленные деревья, тянув их за веревки, привязанные к крючьям, надежно вбитым в стволы. Массивные декорации этого уникального представления дарили восторг государю и его придворным, словно требовали кровавый гонорар, убивая и увеча крепостных графа. Ломая кости, дробя черепа и кроша ребра тем, кому пришло время умирать. Восхищенные возгласы знати сливались с предсмертными криками черни. Созвучие это отражалось в колоколах церкви Живоначальной Троицы, неслышно разливаясь по округе.
И лишь старуха богомолица, стоящая у ворот графского дворца, опершись на посох, увенчанный резным крестом, все слышала и все видела. Беззвучно шевеля губами в молитве, она утирала костлявой рукой слезы, всматриваясь в лазурную голубизну неба, висевшую над рухнувшими деревьями.
В небесной лазури ее старческие заплаканные глаза видели колышущиеся силуэты, сотканные из душного июльского марева. Они приподнимались над землей, суетливо кидались вниз, туда, где между деревьев лежала их плоть — раздавленная, переломленная пополам и пронзенная ветками. Когда во дворце уже играли скрипки и арфы, смолкая лишь на время заздравных речей, а ароматы лучших вин соперничали с ароматами тончайших духов придворных дам, души крепостных всё метались над окровавленными ошметками своих земных жизней. И успокоились лишь тогда, когда Пантелеймон, зычно гаркнув на усталую кобылу, направил свою груженую телегу в сторону болот.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИДЦАТЬ ПЯТОЕ

За доминошным столом, этим приютом выпивох и малолетних влюбленных, укрытом от посторонних глаз молодыми березками, по-прежнему сидели подполковник МВД в отставке и безработный гражданин Канады. Компанию им составляла литровая бутылка «Столичной», в которой оставалось еще граммов сто пятьдесят. Вокруг них, прямо за березками, притаилось затихшее Останкино, похожее на исправившегося убийцу, сажающего дерево. Все мирно, спокойно. Трогательное раскаяние вселяет надежду на лучшее. Но как глянешь на лопатку в его руках, которой он ямку для саженца копает, — так мороз по коже.
Несмотря на немалое выпитое, канадец был трезв, хотя и чуток подобрел глазами. Переполненный адреналином подполковник Васютин впервые в жизни совершенно не чувствовал «беленькой». Их разговор, начатый у заправки «Югранефть», находился в самой важной фазе. Они молчали, спокойно глядя друг на друга. Так продолжалось не меньше минуты.
«Этот Коля — единственный человек, который может сказать хоть что-то, кроме „необъяснимо пропадают люди“ и „магазины-фантомы“. Других нет, — мельтешило в сознании Кирилла. — Знает единственный возможный способ, как фантом найти. Гонит? Вполне вероятно. Если в итоге чушь какую-нибудь скажет — суну в харю, скручу и сдам федералам. Э-э-э, нет, Васютин… Ты эту харю беречь должен. Ситуация у нас с ним неравнозначная. Я для него — часть работы. Он для меня — единственная надежда. Большего у меня нет. Он очень мне нужен, даже если чушь скажет».
— Кирилл, накатим пядь капель? — прорвал многозначительную тишину Коля.
— Легко, — с трудом улыбнулся Кирилл.
«Надо бы его с темы сбить. Глянуть на реакцию», — решил Васютин, разглядывая, как православный канадец разливает топливо для русской души.
— Кирилл! — поднял рюмку Берроуз, погладив свою окладистую бороду, сиротливо лежащую на столе. — Твой ризон быть в этом месте… такой… Больше жизни тебе важный. Мой — сильно меньше. Но! — Он вдруг подался вперед, навалившись на стол, и кинул на него короткий, но очень русский взгляд, в котором уживались надежда, доверие, тусклые отголоски детской мечты и отчаянная бесшабашность. — Я имею то, что не могут иметь другие. Путь, только один он возможный. Одни мы — ты, я, имеем путь и большой рИзон. Другие не имеют рИзон даже попытку сделать. Мы — имеем. Одни мы.
Они чокнулись и опрокинули. «Ничего про свой путь к фантому не говорит. Если он просто псих, думающий, что стрингер, — будет очень обидно. Я его тогда от обиды все-таки ударю. Так, переведем-ка разговор», — мгновенно подумал Васютин. И тут же сказал:
— Говоришь ты занятно.
Коля улыбнулся:
— Слушай, Коля, а ты думаешь на английском, да?
— Если имею желание делать многие ходы в один день — инглиш онли. Если имею желание делать мощный шаг, что другие не имеют в голове, если девчонку надо сделать, чтоб один я был для девчонки мужик, или обмануть — русский язык.
— Ну, это ты правильно делаешь. В ментальностях разбираешься, — с трудом улыбнулся Кирилл.
Он начинал тихонько психовать, опасаясь, что призрачная надежда рухнет в один миг, вернув его в прежнюю беспроглядную беспомощность. Время шло — канадец молчал о своем секрете, плутая вокруг да около. «Или он идиот и нет у него никаких рецептов, как фантом поймать. Или он, сука канадская, просто хочет, чтоб я признал, что он мне нужнее, чем я ему, — объяснил себе Васютин. — Ладно, хрен с тобой, Коленька. Я не гордый», — принял он решение, неожиданно быстро и легко.
— Ну, что… загадочная ты русская душа. Хочешь, чтоб я это тебе вслух произнес, да?
— Не есть много важно. Как желаешь.
— Любому дебилу понятно, что ты мне нужен, а я тебе — не сильно. А что это меняет?
— Все отлично, мы как один мужик, — с серьезной рожей сказал Берроуз и хлопнул его по плечу.
— Твою мать! Ну как на тебя обижаться? Мужик… — хлопнул его в ответ Васютин.
— Первое дело — пьем. Мало имеем, — подняв бутылку, деловито ответил Коля. И добавил: — Потом говорить и слушать друг за друг.
— Идет. Наливай.
Допив, они крякнули, откусили малосольного.
— Так вот я что имею тебе сказать. Ты если находишь фЭнтом, то пойдешь в самый фэнтом?
Кирилл утвердительно кивнул.
— Я буду делать видео. И потом буду уходить. Имею точку в Москве, где есть связь.
— Колян, родной ты мой канадский братан. Ты делай что хочешь. Видео делай, связь в Москве… Ты сейчас не об этом думаешь. Ты мне скажи, что за шансы у нас? Между прочим, уже седьмые сутки ни одного исчезновения. А вдруг — все закончилось, а?
— Не кипешуй, — вдруг четко и почти без акцента сказал стрингер. — Единый раз, что вся история мира была, такой вариант случай имел. Просто уйти? Какой смысл имел приходить?
— Да кто его знает, какой он смысл имел. Одни догадки, и те пустые. Говорят — «а может, это четвертое измерение?» А что такое четвертое измерение? Как туда попасть? Да хрен его знает! — Берроуз хотел было что-то сказать, но Кирилл, прервав его жестом, предложил: — Дружище, я понимаю, что тебе нравится говорить на родном русском. Но и я бы не прочь попрактиковаться в английском. Давай-ка по-аглицки пообщаемся. Идет?
— Как ты будешь желать, не проблема, — упрямо по-русски ответил Коля, на лице которого мелькнуло разочарование.
Васютин учил язык в школе и на юрфаке. Правда, к тридцати двум годам английский он основательно забыл. А пару лет спустя завязал контакты с Интерполом. Вот тогда и пришлось нанять толкового преподавателя да засесть за учебники, словно в школе. Знания были восстановлены за несколько месяцев, после чего Кирилл продолжил постигать язык Шекспира и Леннона. Сейчас он говорил бегло, свободно и почти без ошибок. А вот бегло понимать мудреные построения канадца на русском было не так просто.
— Коля, мы с тобой позже обязательно поговорим на нашем родном. А сейчас у меня к тебе маленькая просьба. Говори не быстро, в среднем темпе, без американизмов и жаргона, — попросил стрингера Васютин, переходя на английский.
— Без проблем, братишка. Отлично говоришь, хорошая фонетика. Где учил?
— То там, то тут.
— Кирилл, можно спросить? Ты бывший военный?
— Почти. Бывший коп. Я — русский Шерлок Холмс.
— Наши шансы стали симпатичнее, — сказал Коля с такой искренней радостью, на которую способны лишь малые дети и некоторые американцы.
— Я думаю, Коля, самое время рассказать про ту единственную возможность увидеть фантом. Не передумал?
— Помнишь, я говорил тебе про историю. Когда я узнал, что тут у вас за мистика творится, я целый день собирал историческую информацию про Останкино. Я не быстро говорю, братишка?
— Нормально. Если будешь говорить четче — станет идеально. Та историческая информация полезна?
— Много легенд, неточностей. В одном источнике одно, в другом — другое.
— Коля, а ты веришь в мистику?
— Странно слышать такой вопрос, сидя в Останкине. А ты?
— Пока не знаю. Итак, история тебе не помогла, я прав?
— Не прав, очень не прав. Одна лишь история мне не помогла. Но когда я собрал все, что есть в свободном доступе о современных событиях этого места, получилось вот что… Смотри, — сказал Берроуз, торжественно таща из заднего кармана джинсов помятый листок, исписанный крупным размашистым почерком. — В Останкине жила ведьма. Это было в середине шестнадцатого века. Она умерла, черт ее знает, когда это было. Прошло время, и она стала легендой этих мест. Эксклюзивным привидением. Только в Останкине и только для вас. Легенды говорят, что она появлялась вот в эти годы.
Он развернул бумажку и подвинул ее к Кириллу. Тот был мрачнее тучи, но тщательно это скрывал. Услышав слово ведьма, он сразу же понял, что сбылись его худшие опасения. Экстрасенсы Малаева — реальность. Он сам в этом убедился. Но ведьма, привидение… Ему так сильно хотелось дать канадцу пинка, что он еле сдерживался. Опустив глаза в листок, он увидел даты и неразборчивые пометки на английском. Пробежал по цифрам почти равнодушным взглядом: 1733, 1799, 1812, 1905. Внизу листа стояли дата и месяц, обведенные фломастером: 1993, октябрь. Коля смотрел на собеседника выжидательно, в его глазах отчетливо читалась гордость собой.
— Коля, я вижу три даты, когда в стране была война. Что это означает?
— Нет, братец. Не в стране, а в Останкине. Потому здесь нет 1941 года. В 1812 здесь были части Наполеона. Боев не было, но враг вошел в район. В 1905-м — Кровавое воскресенье, здесь были беспорядки, стрельба. А в 1993-м — ты лучше меня знаешь. Легенды утверждают, что всякий раз, когда на Останкино надвигается дерьмо, она появляется. У старой леди в балахоне с капюшоном очень мрачный характер. Она предсказывает только неприятности. И только если они происходят в Останкине.
— Ник, я тебя не понимаю, прости. Слово «легенда» тебя не смущает? На хрена нам легенды? Мы что, интересуемся фольклором? — раздраженно выпалил Васютин. Злоба и отчаяние подступали к горлу. Он явно видел, что перед ним сидит тридцатилетнее американское дитя, которому нравится история про ведьму. В другой ситуации он бы просто встал и ушел. Но сейчас — он будет его слушать, что бы тот ни плел.
— Спорим на бутылку «Столичной», что ты изменишь свое мнение! — хищно прищурился канадец, протягивая Кириллу руку. Тот сделал вид, что не заметил.
— Объясняю, — немного торжественно сказал Берроуз. — Итак, братишка… 1812, 1905-й — легенды, согласен. Их лишь можно принять во внимание. А вот дальше — наш с тобой шанс. В 1993-м за два дня до переворота старая леди пыталась пройти в телецентр «Останкино». Охрана ее не пустила, и она им сказала что-то вроде: «Здесь пахнет смертью». Внимание! — картинно помахал он руками, будто обращался к человеку, сидящему метров за сто от него. — Свидетели этого случая — четыре человека. Журналист Павел Остроумов писал цикл статей о современных городских легендах Москвы. Одна из них была посвящена Останкину. Несколько изданий ее опубликовали. Кто бы мог подумать, что это чтиво окажется настолько полезным.
— Ты веришь этой статье? — скептически поинтересовался Васютин.
— Статья связывает и интерпретирует различные факты, домыслы, догадки, предположения. И даже приметы и обычаи. Я пользуюсь лишь фактами.
— Твои факты могут оказаться догадками. И даже приметами, — возразил Васютин с еле заметной улыбкой.
Берроуз скроил загадочную рожу, словно копеечный маг из провинциального цирка, и полез в передний карман джинсов. Оттуда он извлек еще один мятый листок и развернул его со значительным видом.
— Слушай, братишка… 1995 год. Убили одного журналиста, который…
— Его звали Влад Листьев. И что? — перебил Васютин канадца.
— Три свидетеля видели старую леди в капюшоне в телецентре 26 февраля, за три дня до убийства. Обратили внимание на странную одежду, подумав, что где-то снимают историческое шоу. Один из них принял ее за ребенка лет двенадцати, такого маленького она была роста. Остроумов поднял все расписания съемок за 26-е число. Никаких костюмированных передач в телецентре в тот день не снимали. Этот Павел даже пообщался с костюмерами. У них вообще нет одежды детских размеров.
— И что? Вариантов масса. Ребенок какого-нибудь выпускающего редактора, закутанный в тряпку, прошел по коридору, воображая себя Робин Гудом.
— Э-э-э, нет… Чтобы попасть от входа в здание в ту часть, где видели кого-то в балахоне, надо миновать несколько коридоров, подняться на пару этажей вверх и пройти еще один коридор. Такая необычная заметная фигура… вызывающе заметная… в будни, в середине дня, когда в телецентре полно народу… И всего три свидетеля! Как его не заметили остальные? Должны быть сотни свидетелей! Кирилл! Некто низкорослый в балахоне с капюшоном в телецентр через проходную не входил и не выходил. И передвигался внутри оживленного здания, практически не попадаясь на глаза людям.
Берроуз выдержал многозначительную паузу, пытаясь придать значимости своим словам.
— А сейчас, мой дорогой Холмс, главное. Гример этого журналиста дал показания следствию, что за три дня до убийства тот прервал гримировку, потому что ему позвонили. Он вышел из гримерной, и его не было около десяти минут. А когда он вернулся, то сказал своему визажисту, что скоро он не будет нуждаться в его услугах. — Коля выжидающе посмотрел на скептика напротив и многозначительно покосился на пустую бутылку «Столичной».
— Что-нибудь еще? — спросил Кирилл без энтузиазма, которого так ждал от него канадец. Тот мельком заглянул в листочек и продолжил:
— Если будет угодно… В 2001 году случился пожар на телевышке.
— Кто-то видел там нашу старую леди?
— Всего двое. За два дня до пожара она подошла к административному зданию рядом с вышкой. Из него выходили двое сотрудников. Она сказала: «Гарью воняет да покойницей смердит». И ушла. Во время пожара на башне погибла женщина. Внешне ведьма выглядела так же — балахон с капюшоном. Кирилл, я думаю, что ты проиграл бутылку водки.
— То есть ты, Коля, хочешь сказать, что она обязательно появится здесь?
— Не совсем так. Я уверен, что она уже здесь появлялась и появится еще. Давай думать вместе. Легенда о ней существует уже около четырехсот пятидесяти лет.
— Легенды не имеют значения.
— Хорошо, как тебе нравится. Но за последние одиннадцать лет все ее предсказания сбылись. Десять человек видели ее своими глазами. В 1993-м охранник телецентра дотронулся до нее рукой. Так пишет этот Остроумов. Она из плоти и крови, Кирилл. И она не ошибается.
— Я верю тебе, верю. Из плоти, из крови… А что это меняет? Как это поможет нам найти фантом?
— Найдем леди — найдем фантом. В Останкине есть два мистических потусторонних объекта, реальное существование которых не вызывает сомнений, — фантомы и ведьма. Просто один объект объявил людям войну, да с жертвами. Вот его и признали. Хотя свидетелей его существования нет, только косвенные улики. Да и появился он всего пару недель назад. А другой пытается хоть как-то помочь, а потому в него не верят. 450 лет прогнозов! Свидетелей целых десять человек только за последние одиннадцать лет! Три предсказания — ни одной ошибки! А все в легендах числится…
— Ей для признания жертв не хватает, — задумчиво ухмыльнулся Васютин. — В целом ты прав, Коля. Фантомы и ведьма — из одного теста. Хочешь найти дорогу на мельницу — ищи мельника. Есть только одна большая проблема.
— Я знаю, знаю… Теория не связана с практикой, — недовольно поморщился Берроуз. — Нет алгоритмов конкретных действий.
— Алгоритмов?! — изумленно протянул Васютин. — Даже самых общих очертаний нет. Вот тебе, Коля, список основных вопросов. Какова вероятность того, что ведьма появится в Останкине? Как понять, где и когда это произойдет? Возможно ли спровоцировать ее появление в нужном месте и в нужное время, не устраивая пожар и не начиная войну? Способна ли она указать на фантом? А если укажет, можно ли будет в него войти в тот момент? Ну, и главный вопрос. А если это все прекратилось? Ведь седьмой день тишина.
— А вот о своем главном вопросе беспокоиться не стоит, — уверенно произнес Коля. — Это скоро продолжится.
— Тогда есть проблема, и очень серьезная, — тяжело вздохнул Кирилл.
— Да? Какая? — впился в него тревожным взглядом Берроуз.
— Скажи мне, Коля, как специалист по русской истории… Старая леди появляется только в Останкине, да?
— Да, — кивнул канадец.
— Так вот… Если это продолжится, район закроют. Полная эвакуация. Патрули, блокпосты. И когда ведьма появится, нас с тобой в Останкине не будет, как и всех остальных.
Они помолчали.
— Кирилл, мне нужен твой совет, — озабоченно сказал стрингер. — Расскажи, как спрятаться в Останкине, если район закроют? Это возможно?
Ненадолго задумавшись, Васютин ответил:
— Возможно, но ненадолго. Лучше всего — гаражные автостоянки у железнодорожной станции. Там их две. Гаражей много. И это частная собственность, без причины вскрывать их не будут. У моего приятеля там есть гараж с погребом — он в нем всякий хлам хранит. Если погреб освободить — получим небольшую комнату. За железными дверями и под землей. Слышимости никакой, собаки не унюхают. Вот только электричество после эвакуации выключат. С другой стороны, уже седьмые сутки нет ни одного исчезновения. Зачем тебе прятаться в Останкине?
— Это может начаться в любой момент, — буднично сказал стрингер.
— Давай резюмируем нашу с тобой ситуацию, — предложил Васютин, его английский становился все более беглым. — Основная задача — понять, как добраться до ведьмы. Вторая задача — в случае, если район закроют, найти в нем убежище. Я постараюсь разузнать, была ли у наших копов информация про подозрительную сумасшедшую старушку. Еще… у знакомого спеца по экстрасенсам выясню, могут ли его колдуны обнаружить присутствие ведьмы. И спрошу у приятеля про гараж.
Кирилл задумался над планом действий. Вся эта ситуация его угнетала. Сама задача найти способ встретиться с привидением вызывала у него отторжение. Еще больше ненавидел он мысль о том, что этот поиск — единственное, что он может сделать для своей семьи.
— Я завтра встречусь с журналистом, который писал о нашей ведьме, — немного разочарованно пробубнил Коля Берроуз. Взглянув на ситуацию с точки зрения Кирилла, стрингер понял, насколько туманны их перспективы. Обменявшись номерами мобильников, они протянули друг другу руки и неожиданно обнялись, словно знали друг друга полжизни.
Когда Васютин сел в машину, он понял, как же сильно от него пахнет водкой.
— Зачем это я его обнял? — бормотал он вполголоса, заводя «Рэнглер». — Хотя… получается, что он сейчас единственный человек на свете, который связывает меня с сынишкой и Олей. Что ж не обнять-то… Этот хоть ведьму ищет. А остальные, которые в погонах, все за районом наблюдают да мужиков бородатых с аппаратурой по здешним улицам гоняют. Одно и то же, день за днем. Исчезновения у них прекратились… По не зависящим от них обстоятельствам. Какая радость! Как я дитя с женой себе верну? Как?
Острая, пронзительная тоска внезапно вспорола его изнутри. Вслед за тоской обрушился страх за Женьку с Олей. А когда к тоске и страху присоединилось унизительное осознание своей беспомощности… Тогда он положил голову на руль и зарыдал, подвывая от отчаяния.
Пришел в себя Кирилл только через полчаса. Удачно проскочив объединенный патруль внутренних войск и ГИБДД, он набрал телефон Малаева.
— Привет, Федя, — сказал он, услышав в трубке хмурое «алло». — Скажи мне, дружище, ты как к ведьмам относишься?

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИДЦАТЬ ШЕСТОЕ

До Троице-Сергиевой лавры оставалось всего два дня пути. Чувство усталости, которое навалилось накануне на Алексия предательски внезапно, с наступлением нового дня исчезло, уступив место новым силам. Он черпал их из ожидания встречи со своим духовником, отцом Гавриилом.
В свежих газетах писали, что уже восьмые сутки в Останкине все спокойно, ни одного нового исчезновения. Каждый день своего паломничества утром, после молитвы, монах узнавал последние новости. И вот уже восьмой раз испытал он благостное облегчение. Ежедневно молился он о том, чтобы беда миновала людей. В том что пропажи наконец-то прекратились, видел он и крошечную толику своего вклада. Вот и сегодня облегчение и умиротворение снизошли на него со страниц местной газетенки.
И только одно беспокоило. Лукавый слишком давно не тревожил его. Такие затишья всегда тревожат.
Он отправился в путь с первыми лучами солнца. Через сорок минут он выходил из райцентра, где останавливался на ночлег в гостевом доме храма пророка Илии. Накрапывал легкий дождик, но массивные тучи над головой обещали что-то посерьезнее. Судя по огромным лужам, разлитым по тротуарам и по проезжей части, серьезный дождь был здесь вчера. Одно из таких пятен грязной воды встало у него на пути, перекрыв Алексию одну из многих сотен асфальтовых дорожек, ведущих его в лавру. Ноги мочить не хотелось, а потому монах решил обойти лужу слева, по небольшим островкам мокрой земли, выглядывающим из воды.
В это же время длинноволосый тощий парнишка, идущий навстречу, собрался преодолеть водную преграду тем же путем. Отец Алексий и подросток двигались друг на друга, осторожно ступая по скользким кусочкам суши. «Разойдемся», — решил монах, оценив пространство для маневра. Когда парень был совсем рядом, Алексий подался левее, выдвинув левое плечо вперед и развернув корпус, чтобы пропустить мальчишку. Вежливо пролепетав «спасибо», тот стал аккуратно обходить монаха, несмело ступая по грязным островкам. Они поравнялись. Желтый рисунок во всю грудь на черной толстовке парня чем-то привлек внимание отца Алексия. Он опустил взгляд на картинку… Чтобы запомнить этот день на всю оставшуюся жизнь.
Уже видя ядовито-желтую краску, но еще не успев понять, что это за рисунок, отец Алексий застыл как каменный. Все его тело дернулось в судороге, а потом полностью обездвижило. Челюсти сжались так, что ломило зубы, а звон в ушах на мгновение лишил его слуха. Все это случилось меньше чем за полсекунды. Еще не успев толком испугаться, Алексий понял, что за рисунок он увидел.
На толстовке была начертана пентаграмма с магическими символами, сложившимися в козлиную морду. «А вот и он», — мелькнуло в голове у отца Алексия. Краешком сознания он успел понять, что длинноволосый парнишка тоже застыл на месте. Пентаграмма стала стремительно расти, одновременно мелко вибрируя и пульсируя, словно бьющееся сердце. Не прошло и трех секунд, как она заслонила собой все, что мог видеть монах. Звон в ушах смолк. Отец Алексий мысленно читал молитвы, тщетно пытаясь пошевелить хотя бы пальцем. Козлиная морда тем временем поморщилась, ухмыльнулась и заговорила.
— Здорово, отче! — оглушительно прогремело в голове у монаха. Каждый звук отражался электрическими разрядами где-то в глубине мозга. Слезы брызнули из глаз Алексия. Дыхание перехватило. — Хорошо меня слышно? Может, погромче сделать? Ладно, не буду… Еще обгадишься прямо в рясу, как я потом РПЦ в глаза смотреть стану? Ну что, божий человек… Никого пока не спас от геенны огненной? Нет? Ну, хоть не убил никого, уже немало. Я слышал, ты молишься часто, чтоб невинных не забирали там, куда ты идешь. Откуда, откуда… Подслушивал, я ж Лукавый.
Боль, поселившаяся внутри черепа, достигла своего максимума. Казалось, что тупой ржавой ножовкой пилят голень, выросшую в мозгу и опутанную зубными нервами.
— Кстати, я вот что хотел тебе сказать, да все забываю. Не нравится мне это твое «Лукавый». Старомодно. Давай синоним какой-нибудь подберем. Хитрый, а? Как? Изыди, Хитрый! Не, что-то не то… Может, Смышленый? Нет? Прикольный — категорически нет. И так мой лик девки безмозглые на сиськах носят. Занятный! Как тебе, а? Изыди, Занятный! Оригинально! Мне нравится… С другой стороны, Лукавый все-таки классика… Ладно, буду Лукавым. Только не Рогатым! Я ведь даже не женат!
— Впрочем, я по делу, отче, — продолжало звучать в голове отца Алексия. — Вернемся к твоим молитвам. О чем, бишь, просил-то? Что значит, не у меня? Лицемерие христианское просто феноменальное. У тебя цель благая — людей спасти. Так? Какая, твою мать, разница, кто исполнение обеспечит, если их спасут? Ты о непорочности своей печешься или о жизнях людских? Ладно, устал я тебе проповеди читать. Поступай как знаешь. Суть вопроса такова. Ты, Лешка… Ой! Простите, отче… Алексий! Ты просил, чтоб больше невинные не пропадали, не обрекали на муку и напрасную надежду родных? Не будут пропадать. Надо только попросить. И все! Ты ж мечтал спасать! Так спасай! Попроси только и много жизней сохранишь, очень много… Даже страшно озвучивать такую цифирь. Давай так, я тебе пример приведу, чтоб ты масштаб прочуял. За сутки двести двенадцать невинных спасешь. Ну что, отче? Проси давай, хватит думать. Ты ж сегодня просил. И вчера просил. А сейчас-то что? Ты что, их больше не любишь? Поссорился? Со всеми двумястами двенадцатью? С утра еще умолял, чтоб минула невинных и их семьи чаша сия. Было? Все прошло, да? Плевать на них! Всего-то двести двенадцать человек. Почти все из разных семей. То есть две сотни с лишком семей от горя страшного спасешь. Ну, как знаешь… Смотри новости, они тебе понравятся. Ты у нас теперь, отче, ньюсмейкер. Это значит, новости делаешь. Двести двенадцать человек за сутки — вот это новость! Ай да отче! Ты когда кадилом перед алтарем махать станешь, ты их вспоминай почаще. Всех их… Ладно… Будь здоров, человеколюбче.
И тут же пентаграмма лопнула, словно раскаленный мыльный пузырь. Боль прошла бесследно, судорога взорвалась и разлетелась, будто старая изношенная пружина. Уголком зрения отец Алексий увидел падающую темную фигуру. Подхватить паренька он не успел, так что пришлось доставать его из лужи. Тот был в сознании, безумно вращал глазами и явно боялся монаха.
— Тихо, тихо, все нормально, все закончилось, я священник, я тебе помогу.
Вытащив маленькое Евангелие из внутреннего кармана легкой куртки, что была надета поверх рясы, он с молитвой приложил его ко лбу перепуганного подростка. Через пару минут парень пришел в себя. Боязливо поглядывая на огромного рыжебородого монаха, он спросил нетвердым голосом:
— Это чего такое с нами случилось, вы знаете?
— Так это, друг любезный, у тебя надо спросить. Это ж у тебя лик дьявола на груди.
— Чего лик? Да это ж группа такая, «Веном». Это ж не то!
— Слушай, дитя неразумное. Под такой эмблемой может выступать хор инвалидов или сборная Европы по макраме. Но то, что у тебя на груди изображено, это… Запоминай! Это лик дьявола. То есть сатанинская икона.
— А что ж теперь… А, ну да, — сообразил парнишка, проворно стягивая с себя футболку и бросая ее в лужу.
— Плюнь на нее три раза и скажи: «Изыди, лукавый». И «Отче наш…» прочти!
Перепуганный мальчишка принялся исполнять веленое. Когда закончил, поежился, взглянул на часы и сильно побледнел.
— Что? — строго спросил его монах.
— Мы… это, сейчас, посчитаю только. — Он стал растеряно всматриваться в часы. — Три с половиной часа стояли, что ли? Не может быть! Ух ты…
Отец Алексий троекратно перекрестил его.
— Батюшка, а как от этой гадости защититься? — жалобно протянул пацан.
— В церковь свою иди, попроси священника быть духовником твоим. И становись хорошим христианином, понял?
Тот быстро закивал, все так же пряча глаза.
— Да, и вот еще что, — добавил монах, благословляя мальчишку. — «Веном» — пошлятина безвкусная. «Металлику» слушай.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИДЦАТЬ СЕДЬМОЕ

Ник Берроуз сидел перед телевизором в гостиной останкинской квартиры, которую он снял у доброй пожилой женщины. Если глянуть на него мельком, то наверняка показалось бы, что парень бесцельно пялится в ящик после тяжелого дня. На самом деле он работал. Телевизор показывал новости. На диване рядом с Ником лежал листок бумаги и огрызок карандаша, испещренный следами зубов русско-канадского стрингера. Мимика Берроуза свидетельствовала о работе мысли, напряженной и вдумчивой.
— Власти ничего не могут, это факт. Важные импотенты… — пробормотан Коля на английском, когда новостной выпуск закончился. Через двадцать минут он переключил канал и стал смотреть другой блок новостей, тщательно пытаясь выявить ту информацию, которой не владел даже главный редактор новостной службы канала.
В перерыве между новостями он намеревался наскоро перекусить и уже сунулся в холодильник, пытаясь составить достойное блюдо из его содержимого. Содержимое было весьма разномастное. Его гастрономическое чутье вальсировало между паштетом, семгой слабого посола, красной икрой, бужениной, помидорами и эклером. Последний был явно не в своей компании. Коля решил, что ему одиноко, сжалился над ним и решил сожрать, избавив утонченного беднягу от соседства с чванливой икрой и брутальной бужениной. Он уже освободил лакомство от обертки, когда раздался звонок.
Стрингер взял мобильный, не выпуская из другой руки эклера, и бросил взгляд на номер. Буркнув себе под нос «о, мистер Холмс», он нажал на кнопку приема.
— Да, да, привет! — приветствовал он Кирилла по-русски, медленно шагая по кухне. Остановился, помолчал, слушая человека с другой стороны.
— Ты уверен? — переспросил Ник, внезапно перейдя на английский. — Но я же ничего не нарушал, — попытался возразить он, после чего опять слушал, скроив брезгливую мину и выкинув эклер в мусорное ведро. — Дерьмо какое! Сколько у меня времени? Буду готов через двенадцать минут, — отрезал он, швырнул телефон в карман и бросился бегом из кухни.
Ровно через двенадцать минут неприметная «девятка» въехала в один из крошечных останкинских дворов. Миновав пару пятиэтажек, она притормозила у игрушечного палисадника. Из-за кустов вышел длинноволосый бородатый мужчина с двумя сумками. Закинув их на заднее сиденье, он юркнул на переднее пассажирское.
— Русский, инглиш? — спросил бородач у водителя.
— Инглиш, — хмуро ответил тот. — Буду честен, Коля, я не ожидал. Я был уверен, что им не до этого.
— Они могут меня в чем-то обвинить?
— Нет. Они могут тебя запереть на трое суток. В камере будет драка, и тебя вышлют из страны. Но этого они делать не станут.
— Тогда зачем этот побег?
— Они тебя будут использовать как своего агента, но без твоего ведома. Если тебе удастся снять что-нибудь, тебя сразу возьмут, заберут запись и… вышлют, наверное. А может, посадят.
— За что?
— За хранение героина.
— Героина? — изумился канадец.
— Или кокаина. Какая разница?
— Ты серьезно?
— Я подполковник МВД в отставке, четырнадцать лет отслужил. Я серьезно.
— Мне говорили, что русские копы стараются не связываться с американцами, канадцами и англичанами.
— Копы не станут, ты прав. Тобой ФСБ занимается. А они, да под эгидой защиты интересов государства… Даже с чертом лысым свяжутся.
— И что мне теперь делать?
— Пару дней посидишь в гараже. Там видно будет.
— Да, Кирилл… Не мог себе представить, что такой важной персоной окажусь… Чтоб сама ФСБ…
— Это не все новости. Есть кое-что поинтереснее твоего переезда, — тихо сказал Васютин словно самому себе.
Коля молча приложил раскрытые ладони к голове, изображая уши, жаждущие новостей.
Глянув на него, Кирилл ухмыльнулся:
— Мой приятель, который экстрасенсами занимается, не сможет нам помочь. Они уже давно пытаются, но его лучшие маги ничего обнаружить не могут. Но есть и хорошая новость. Мы будем получать самую свежую информацию из Экстренного штаба и из ФСБ. А еще есть самое интересное. Я тебе бутылку «Столичной» купил.
Берроуз плотоядно потер руки.
— Коп из охраны Выставки стоял на посту восьмого апреля. К нему подошла бабка. Обычная бабка, живая, из мяса. Сказала, что скоро случится беда и что народ спасать надо.
— Во что она была одета? — почти выкрикнул Коля.
— Говорит, что в плащ. Нормальный современный плащ, светлый. Но… с капюшоном.
— Это она, она! — воскликнул канадец, схватив себя за голову.
— Да? Всегда и везде была в средневековом балахоне, подпоясанная веревкой. А тут — в плаще. Чего это с ней? — плавно и без лишних эмоций рассуждал вслух Васютин.
— Женщина следит за модой. Это нормально, — улыбнулся Берроуз. И тут же добавил: — Но стилю верна. Без капюшона — никуда. Капюшон — это практично.
Васютин не разделял его веселья:
— Я должен тебе сказать, Коля: есть большая вероятность, что это была обычная сумасшедшая бабка. Ведьма, если я не ошибаюсь, прогнозировала ситуацию. А эта предупредила тогда, когда первые жертвы уже были. Что скажешь?
— Скажу, что это она, — убежденно откликнулся Коля.
Они въехали на территорию гаражного товарищества, отыскали нужный номер. За стальными воротцами был просторный гараж с ямой, в которую вела маленькая дверь, больше похожая на люк. За ней — крошечная тонкая железная лесенка, нырявшая на метр с небольшим вниз, и спартанская комнатка. Центром интерьера в стиле «брутальный минимализм» являлась пружинная кровать. Кроме нее, в комнатке стоял телик, подключенный к кабельному телевидению. Внимательно оглядевшись, Берроуз просто просиял, будто его заселили в президентский люкс.
— Я вижу, тебе очень нравится новое жилье, — удивился Кирилл.
— Да, очень. Это же вступление к приключению. Я чувствую, что скоро оно начнется. Очень скоро.
— Тебе виднее, — вздохнул Васютин. — Коля, продукты я тебе сейчас привезу. Ах да, вот твоя «Столичная».
— Спасибо, Кирилл. Я твой должник. И… я абсолютно серьезно говорю. Хочешь, я сделаю тупую грустную морду, чтоб ты мне поверил? Готовься. Совсем скоро уже.
Васютин понимал, что с практической точки зрения он совершает ненужные бестолковые поступки. Проще всего было бы сдать Берроуза федералам. Но сыщик чувствовал, что у парня есть то, что в этой уникальной ситуации важнее связей, оружия и денег. Интуиция и энергетика. Васютин привез в гараж жратвы и прощался с товарищем, который в предвкушении смертельно опасного приключения светился от счастья. Кирилл пристально взглянул на него, прежде чем уйти: «Да… И впрямь безумный русский. К такому ведьма вполне может сама с того света выйти».
Дома Васютин одним махом ополовинил бутыль виски. Затем, абсолютно трезвый, залез в Интернет и задал поиск на имя «Ник Берроуз». Вынырнув из Сети через полчаса, он смотрел на канадца другими глазами, самого себя ощущая домашним мальчиком, не нюхавшим настоящей опасности.
Выпив еще, он честно признался себе, что нисколько не сомневается в интуиции канадца. А стало быть, все скоро начнется. Совсем скоро. Кирилл позвонил семейному нотариусу, чтобы сделать некоторые распоряжения и попросить прислать с курьером необходимые документы.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИДЦАТЬ ВОСЬМОЕ

Граф Николай Петрович Шереметьев вышел из роскошного летнего дворца, который он считал бриллиантом своей усадьбы, и направился в парк, жемчужину архитектурного ансамбля. В нем прохладная тень деревьев дополнялась свежестью широкого рукотворного пруда и элегантностью аллей. Неспешно пересекая парк тяжелой походкой, граф вел со своими владениями тихую беседу, чуть слышным шепотом доверяя им свои чаяния, восторги, страхи и опасения. Изредка он останавливался, чтобы прислушаться к шуму листвы, щебету птиц и скрипу могучих деревьев. Парк отвечал ему вдумчиво и не торопясь, будто внимательный и участливый собеседник. Чуть склонив голову набок, граф без труда различал его ответы, слова утешения и поддержки. Такие прогулки дарили ему покой и уверенность в грядущих днях. Сегодня на любимых пустынных аллеях он тоже искал покоя и несмелой июньской ласки, когда еле слышный ветерок чуть заметно трогает прядку волос графа и зелень листвы.
Растворяясь в летней благодати, граф Николай Петрович краем глаза заметил странную птичью суету у векового дуба, растущего в центре аллеи.
— Что за диковинное представление? — тихонько пробормотал граф и прибавил шагу. Подойдя ближе к широкому шершавому стволу великана, он застыл в изумлении. Огромное дупло, зияющее в дереве, было усыпано поющими птицами. Казалось, они собрались сюда со всего парка, влекомые какой-то невиданной силой.
— Сколь изящно, столь и невероятно, — прошептал граф, не в силах найти объяснения невиданному птичьему балу.
Он осторожно сделал шаг вперед, приблизившись к дуплу. Удивительно, но птицы не разлетелись. Продолжая роиться вокруг провала в теле дуба, они заливались на все лады, не обращая никакого внимания на хозяина той земли, на которой гнездились они из года в год. Несмело сделав еще полшага, граф вновь поразился бесстрашию птиц, от которых его отделяла всего пара метров. Не испугал их и третий шаг Николая Петровича, который оказался на расстоянии вытянутой руки от дупла. Но сам граф испугался немало.
В глубине древесного разлома неясно угадывался силуэт, подобный человеческому. Не успел граф подумать, что смутное видение почудилось ему, как фигура стала медленно обретать отчетливые очертания отшельника в широком рубище с глубоким капюшоном, почти полностью скрывающим лицо. Николай Петрович непременно бы отшатнулся, если бы внезапный страх разом не сковал его плоть и волю, не позволяя даже взгляда отвести от пугающей картины. Спустя мгновение птахи дружно умолкли и одновременно повернули свои головки, словно по мановению некой высшей силы. Черные бусинки птичьих глаз смотрели прямо в лицо графу так, как если бы пернатые обладали разумом. В тот же миг некто, таившийся в глубине дуба, сделал решительный шаг, переступив границу между миром живых и пристанищем мертвых.
Перед графом предстала старенькая сухонькая богомолица, закутанная в грубую просторную дерюгу со сдвинутым назад капюшоном, открывающим ее морщинистое лицо с закрытыми глазами. В руке она держала длинный деревянный посох, на верхушке которого был искусно вырезан крест. Она словно парила в разломе ствола, не касаясь краев ни своим одеянием, ни крошечными босыми ногами. А птицы сидели вовсе не на краях дупла. Своими крохотными когтистыми лапками они держали грубую ткань рубища. И невозможно было понять, старуха ли притягивает щебетуний или это они удерживают ее в проеме дуба. Похолодевший от ужаса граф готов был упасть без чувств к ногам привидения, но глаза птиц, смотрящих прямо на него, не давали Шереметьеву лишиться сознания.
Какое-то время недвижимый граф стоял напротив невероятного видения. Николай Петрович был не в силах понять, как долго продолжалось это безмолвное созерцание — год или несколько мгновений. Чуть колыхнувшись невесомым телом, старуха медленно открыла глаза, словно преодолевая тяжесть столетий. Большие, белесо-голубые, выцветшие от увиденного за последние два с половиной века, они смотрели на Шереметьева с равнодушным интересом. Словно на песчинку, которая успеет лишь мелькнуть тусклым отблеском перед этим вечным взором. Чуть вытянув вперед посох, зажатый в невесомой руке, призрак богомолицы Пелагеи заговорил с графом. Слова ее непостижимым образом лились сквозь сомкнутые губы:
— Немалою властию мирскою облечен ты, раб Божий Николай. И дана она тебе свыше Господом Всемогущим, как и все, что даруется смертным, от таинства зачатия до таинства смерти. Дарована тебе воля этою властию творити богоугодное добро, возвышая дух свой до Царствия Господа. И иная воля дарована тебе — той же властию творить скверну, низвергая дух свой в пределы, где нет спасения. И сей дар Божий ты презрел во имя земных услад, что пожирают душу твою. Твоею властию в земле томятся неотпетые кости людские, а их неупокоенные души денно и нощно подле тебя обретаются. Болота окрест полны страдальцами. На их плоти во грехе пируешь с нечестивцами, забыв о Божьих заповедях.
Окаменевший от ужаса граф силился крикнуть, чтобы прогнать наваждение, но смог лишь слегка приоткрыть рот. И хотя исправно бывал он в церкви, мнив себя человеком истинно верующим, веры его не хватило, чтобы принять происходящее как откровение свыше.
Призрак старухи, парящий в объятиях птиц, посмотрел на него глазами, полными печали. И слова ее, для которых сомкнутые губы не были преградой, зазвучали вновь. Николай Петрович попытался произнести хоть один звук, но Пелагея остановила его:
— Слов твоих слышать мне не надобно, ибо рождены они устами. Уста твои есть начало бесовское. Ложью пропитаны они и пустыми молитвами, в коих нет веры. Очи же есть начало Божье, что живет в тебе. Они мне правду поведают, с ними и говорить стану.
Старуха чуть подалась вперед. Глаза ее стали расти, искажая пропорции дряблого, старческого лица. Увеличиваясь, они стремительно молодели, источая голубоватый свет. Граф хотел зажмуриться, но веки, как и все тело, были неподвластны ему. Богомолица смотрела в глаза Шереметьева лишь несколько мгновений, после чего отшатнулась назад, чуть колыхнувшись. И снова заговорила:
— Видишь птиц, что подле меня? Отчего смотрят они на тебя неотрывно, ведаешь ли? В птиц этих призвала я души лишь малой части тех, кто по твоей воле остался не отпет и без покаяния.
Она развернула маленькую тонкую руку ладонью вверх. И тут же крохотная сойка, что порхала у ее плеча, уселась на край мизинца старухи.
— Узнаешь ли ты в сей птахе Гавриила? Он рыл твой пруд. А сейчас его душа томится подле болот, где ты утопил его бренную плоть.
Сойка повернула к графу голову. Повернула не рывком, как это делают птицы, а плавно, совсем как человек. В ее крохотных глазах плескались тоска и укор, и было им там тесно. Они старались вырваться из черных бусинок, чтобы проникнуть в душу графа и поселиться там навечно. В следующий миг сойку сменила синица, вспорхнувшая на мизинец Пелагеи.
— А эту душу помнишь ли ты, граф? Помнишь ли Федота, что преставился, когда валил лес? — с сомкнутыми губами продолжала вещать Пелагея. — Неужто ни одного из них не знал ты? И, не зная, обрек на вечные скитания подле плоти, погребя их без покаяния?
Тонкие лучи неземного света, цветом как небесная лазурь, струились из очей призрака, вливаясь в застывший, полный ужаса взгляд Николая Петровича. В глазах Шереметьева видела она истинные ответы, ведь солгать онемевший граф был не в силах. Помедлив, старуха качнулась к беспомощному вельможе:
— Покайся, нечестивец! Делом покайся. А не лживыми молитвами, коими оскверняешь ты алтарь. Упокой неотпетых, не погуби более невинных. А за пригрешения свои снизойдет на тебя кара Господа как на этом свете, так и после кончины твоей. Утратишь ты раньше срока то, что более всего дорого тебе. А душу свою спасешь лишь через спасение душ тех, кто в муках обретаются в пределах земли твоей, не в силах оставить плоть свою.
Сказав, Пелагея чуть взмахнула руками, и птицы медленно понесли ее во тьму дупла. Через несколько мгновений она исчезла, и только души, вновь обретшие проворность и суетливость обычных птиц, разлетались с пронзительным гомоном. Оцепенение покинуло графа. Упав на колени, он принялся истово молиться. Но даже не дочитав до конца «Отче наш», вскочил и бросился во дворец.
Николай Петрович Шереметьев не поделился случившимся ни с одной живой душой. До самой кончины своей хранил он эту тайну. Не желая верить в святость видения, он нашел успокаивающее объяснение произошедшему в парке. За неделю до того, как явилась ему покойная богомолица, хворал он сильной простудой. Придворный врач, немец по происхождению, прописал больному графу травяные отвары, баню и настойку опия, которую велел принимать на ночь, но понемногу, сказав, что кроме целебного свойства имеет она и свойство вызывать галлюцинации и мистические сны. Ухватившись за эти слова доктора, Николай Петрович без труда объяснил себе, что старуха привиделась ему от капель, что скопились в его неокрепшем теле. Всеми силами старался граф выкинуть из памяти события того дня. Злосчастный дуб, из чрева которого явилась ему старуха, приказал он спилить и сжечь.
Но как ни пытался забыть он Пелагею, богомолица тревожила разум его, не желая быть порождением опийного сна. То и дело вспоминал Шереметьев о том, как однажды отец его, Петр Борисович, будучи уже в преклонных годах, поведал ему историю о визите императора Павла в Останкино. После званого обеда, данного в его честь, государь пожелал прогуляться в одиночестве по благоухающему цветущему яблоневому саду. А после прогулки был тих и печален, чем встревожил Петра Борисовича. Осмелившись спросить у императора, в чем причина скорби императора, он услышал рассказ государя о мистической встрече со старухой. Не раскрыв Шереметьеву всего разговора, он лишь поведал ему, что узнал от старухи о своей скорой кончине, которая станет унизительной и мучительной для него. Спустя несколько месяцев заговорщики задушили императора Павла Первого в его спальне, как и предсказала ему Пелагея.
Петр Борисович наказал сыну помнить о привидении и молить Бога, чтобы не встретилось оно на его пути. Да и на смертном одре упомянул он о старухе, призывая сына вести жизнь праведную и сторониться одиноких прогулок в парке.
Предсказание старухи, что услышал из ее сомкнутых уст граф Николай Петрович, сбылось. Обожаемая жена Прасковья Ивановна, которая сначала была крепостной актрисой его театра, а впоследствии стала супругой графа, получив вольную, скоропостижно скончалась через три недели, после того как родила графу долгожданного сына Дмитрия. В те горькие дни граф часто вспоминал слова старухи, напророчившей ему потерю самого дорогого, что было у него. Уверовав тогда в божественное начало видения, покаявшийся Николай Петрович дал себе клятву, что вымолит прощение за свои грехи. Не молитвами, а благим богоугодным делом, как и наказала ему Пелагея.
Исполняя последнюю волю своей покойной супруги, Николай Петрович выстроил в Москве Странноприимный дом, вложив в это благотворительное начинание огромные средства. Многие страждущие, больные и обездоленные нашли в нем спасение, бесплатно получая помощь и приют в течение многих лет после смерти Шереметьева.
Покаяние и молитвы графа были так истовы, что и по сей день в том месте, где выстроил он Странноприимный дом, люди обретают исцеление. Их молитвы и молитвы их близких сплетаются с эхом молитв покойного графа, что впитала эта земля, отчего они становятся громче и весомее. Проникая в стены современного здания, что находится рядом со Странноприимным домом, молитвы питают их живительной силой, которой они щедро делятся с теми, кто жаждет спасения, и с теми, кто жаждет спасти. Со всеми врачами и пациентами московского Института скорой помощи имени Склифосовского.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ТРИДЦАТЬ ДЕВЯТОЕ

Все утро Кирилл улаживал свои имущественные дела с семейным нотариусом, пожилым евреем Самуилом Натановичем Мюльбергом, коротко рассказав ему о пропаже жены и сына. Тот, будучи человеком не только надежным, но и деликатным, не стал задавать лишних вопросов Васютину, который попросил его составить детальное завещание.
— Хоть мы и исповедуем разную веру, я и моя семья будем молиться за тебя и твою семью. Да поможет тебе Всевышний! — опустив глаза, тихо сказал Мюльберг, когда завещание было готово и заверено. — Я верю, что ты спасешь их, — добавил он, прощаясь с Васютиным.
— Только и остается — верить. Без веры я бы и пяти минут не прожил, — мрачно ответил Кирилл, пожимая теплую морщинистую руку старика.
Покинув нотариуса, он выпил нешуточную дозу успокоительного, надеясь, что оно подействует. Васютин физически ощущал, как с каждым днем иссякает ресурс его психики. Нервы заметно сдавали. Отрывистые минуты тревожного сна, которые он выхватывал из ночных часов, наполненных страхом, сомнениями и неосознанной тревогой, не давали ему восстановиться. Нервный тик, дергающий глаза и уголок рта, пугал его. Собственного бессилия он боялся куда больше, чем любых внешних факторов, над которыми он был не властен. Кирилл не мог себе позволить быть слабым в решающий момент, который был еще впереди. Такая слабость могла ослепить его, не дав увидеть и молниеносно принять единственно верное решение, которое спасет Олю с Женькой.
«Буду пить таблетки и стараться спать, — решил он накануне, но, приняв пилюли, так и не смог нормально уснуть, лишь изредка проваливаясь в короткое забытье. — Ничего, лекарство должно помочь. Эффект у него накопительный, так что скоро начнет действовать», — успокаивал себя Васютин, направляясь на встречу с Федором.
Скептически глянув на упаковку таблеток, лежащую на торпеде, он достал еще парочку. Закинув их в рот, разжевал, сморщился и запил минералкой. Кинув взгляд на часы, понял, что опаздывает, и прибавил газу.
К Федору он все-таки слегка опоздал. Подъехав к зданию ТАСС, Кирилл увидел приятеля, суетливо прохаживающегося по узкому тротуару. Заметив «Рэнглер», Федя быстро пошел к машине, по пути вскинув руку и посмотрев на часы.
— Привет! Сколько я тебя знаю, впервые опоздал, — сказал он, садясь в машину и протягивая Кириллу руку.
— Да, пожалуй, ты прав, — обмениваясь рукопожатием, согласился Кирилл.
— Ну что, есть чего интересного?
— Да нет, Федя. Конкретных новостей никаких, — ответил Васютин и неожиданно для себя прерывисто и тяжело вздохнул.
— Совсем ничего? — уточнил Малаев, безнадежно глядя в окно.
— Час назад всех обзвонил, кроме твоих экстрасенсов. Никто ничего не сказал. Продолжают искать.
— Прости, Васютин, что я тебе это говорю, — осторожно начал Федор. — Но ты ведь и сам знаешь, что за пределами Останкина их не найдут.
Кирилл согласно кивнул.
— А у вас там чего? — спросил он без всякой надежды.
— Восьмые сутки без исчезновений. А что толку, если объяснений никаких. И прогнозов тоже. Как слепые котята в коробке, тычемся в свои догадки, как в углы, да и все.
— Ты-то, Федя, что думаешь? Закончилась мистика?
— Вряд ли… Я от природы пессимист. Для меня это все на затишье перед бурей похоже. Как там твой стрингер?
— Убрал его с глаз долой. Спасибо, что предупредил.
— И зачем он тебе сдался? Ей-богу, не понимаю.
— Я уверен, что у парня сверхмощная интуиция. Он в такие ситуации влезал и живым выбирался, что мне и не снилось. Даст Бог, и в этот раз прочует.
— Думаешь, найдет фантом?
— Я, Федя, верю, а не думаю.
— Ну и чего он собирается делать? Он что-нибудь конкретное сказал?
— Смотря что считать конкретным. Но кое-что сказал.
— И что же? — заинтересованно чуть подался к нему Малаев, будто хотел его лучше слышать.
— Канадец не дурак. И что главное в нашей ситуации — не зашоренный, думает широко.
— Интересно, и что же он широкого надумал? — с еле заметной ухмылкой поинтересовался Малаев.
— Ты, Федя, про останкинскую кликушу чего-нибудь слышал?
— А как же! Есть такая легенда, знаю. Она беду предвещает, со Средних веков еще. Говорят, что перед путчем видели ее у телецентра. Вроде как предупреждала, что кровь прольется.
— Значит, легенда? Вымысел? — переспросил Кирилл.
— Каждая легенда основана на каких-то фактах, — уклончиво ответил Федор.
— Ну, Федя, тогда я тебе этих фактов сейчас подкину. А ты послушаешь и после скажешь, что ты о легенде думаешь.
— Ты стал допускать сверхъестественное, Васютин? — удивленно протянул эксперт по паранормальным явлениям.
— Только если оно с фактами рядом. Старуха… замечу, из плоти и крови… то есть обычная живая бабка, одетая в средневековый балахон с капюшоном, появлялась не только в 1993-м, перед путчем, — задумчиво проговорил Кирилл.
И подробно поведал Малаеву о всех свидетельствах последних лет, от гибели Листьева и до того самого момента, когда ее видели за два дня до военных действий, развернувшихся в Останкине в октябре 1993-го.
— Ты знаешь, я склонен верить в самые невероятные явления. Но это, прости меня, народная молва, — сказал ему Малаев.
— Это, прости меня, только начало, — передразнил его Васютин. — Самого важного ты еще не слышал. Так вот… К менту из отделения на ВВЦ, который дежурил у Южного входа восьмого апреля, то есть когда стали пропадать первые жертвы, подошла бабулька — в обычном демисезонном плаще, но с капюшоном. Подошла и сказала, что грядет беда и что людей надо спасать.
— Ты серьезно? — переменившись в лице, спросил Малаев.
— Это, Федя, факт, а не народная молва. Тот отвлекся на машину, говорит, что буквально на секунду, а когда к бабке повернулся, ее уже не было. Как сквозь землю провалилась.
Васютин внимательно посмотрел на своего пассажира, пытаясь уловить первую реакцию. Она была красноречивой. Федор, залившись румянцем, сосредоточенно прищурился, молниеносно ворочая чередой сопоставлений. Не прошло и секунды, как он обхватил голову руками.
— Да как же я так жидко обосрался-то, а?! — спросил он не то себя, не то Кирилла. — Тупица я немыслимый!
— Что? — осипшим от волнения голосом выдохнул Васютин. Малаев всем корпусом повернулся к Кириллу, молча глядя на него восторженно округлившимися глазами.
— Федя, твою мать, не молчи! — угрожающе сказал Васютин, покачав перед Фединой физиономией увесистым кулаком.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СОРОКОВОЕ

Отец Алексий опустился на колени и размашисто перекрестился, произнеся:
— Слава Отцу, и Сыну, и Святому Духу!
Он шел всю ночь, подгоняемый отчетливым чувством, что времени у него осталось совсем мало. Вымотанный отчаянным суточным марш-броском, теперь он видел стены Троице-Сергиевой лавры, розовеющие в рассветных лучах ясного весеннего утра.
Дойдя на гудящих, онемевших ногах до ее ворот, которые были еще закрыты, он вновь опустился ниц и помолился. Узкая калитка в воротах отворилась. Из нее вышел охранник.
— Добрый день, батюшка, — поздоровался он с монахом.
— Храни тебя Господь! — ответил тот, не сдерживая радостной улыбки. — Я отец Алексий, из Оптиной пустыни. Совершаю паломничество. А архимандрит отец Гавриил мой духовник.
Услышав имя настоятеля лавры, охранник торопливо впустил гостя на территорию. Как только Алексий, пригнувшись, прошел сквозь тесную калитку, слезы выступили у него на глазах. Украдкой стерев их тыльной стороной ладони, он вспомнил то время, когда пришел он за покаянием и отпущением к отцу Гавриилу, что стал после его духовным наставником. Поселившись в съемной комнатенке в Сергиевом Посаде, почти год, день за днем, он истово молился, не пропуская ни одной службы. В беседах с отцом Гавриилом, что длились иногда часами, а иногда лишь несколько минут, будущий монах по капле добывал свое спасение, словно живительный нектар, воскресающий его душу. Сперва работая на подворье дворником и разнорабочим, через полгода стал он пономарем. И был им до того самого дня, пока не понял, что нет у него другого пути, кроме монашества.
Воспоминания о тех трудных и светлых днях, полных мучительного и сладостного очищения, разом окутали его, заставив замереть перед величием тех далеких времен. Очнулся он лишь тогда, когда охранник окликнул его, приглашая в трапезную. От предложенной еды отец Алексий отказался, ведь впереди его ждало причастие из рук духовника. Выпив лишь немного святой воды, он рухнул на резную лавку, что стояла во дворе. Он смотрел на купола храмов, вокруг которых неспешно кружили птицы, словно они тоже готовились к службе. Яркие, солнечные лучи обещали погожий день. Пригревшись в их тепле, монах лишь на мгновение прикрыл глаза, чтобы тотчас провалиться в долгожданный сон.
И хотя спал он от силы минут пятнадцать, увидел сновидение, что было из тех, над которыми люди подолгу раздумывают, пытаясь разгадать их истинное значение. Из блаженной пелены забытья, подернувшей его глаза сладкой дремой, показался расплывчатый силуэт, напоминающий католического монаха с посохом, облаченного в рясу с капюшоном. Он то приближался, то удалялся, словно звал Алексия за собой.
— Кто ты? — спросил его спящий паломник, не решаясь двинуться за ним следом. «Неужто вновь лукавый пожаловал?» — подумал он, готовясь к очередной схватке. Тогда силуэт стал расти, надвигаясь на него. В складках рясы отчетливо обозначились очертания множества людей. Некоторые из них раскачивались из стороны в сторону, протягивая к отцу Алексию руки, другие рыдали, стоя на коленях и закрыв лицо руками. В темноте капюшона возникли еле уловимые черты старческого лица, рядом с которым возник деревянный посох. На конце его виднелся крест, словно отвечающий на вопрос монаха о лукавом.
— Кто ты? И куда зовешь меня? Ответь! — вновь спросил Алексий, перекрестив видение.
Чуть развернувшись, будто собираясь уходить, силуэт поманил его тонкой костлявой рукой и произнес шепотом:
— Кто я? Сие не тот вопрос, на который надобно ответ искать. Скоро придет пора — узреешь истину, что явится тебе сама. Ответь себе, кто ты есть таков. И куда тебе должно путь держать. И что на пути том ждет тебя. Торопись обрести ответы, отче, ибо коли упустишь время, ответы те обратятся пустыми вопросами, что станут терзать тебя до скончания времен, не дав упокоения бессмертной душе твоей.
Чуть колыхнувшись в густой пелене сна, силуэт ринулся вдаль, увлекая за собой очертания людей, рыдающих и тянущих к монаху руки. Через мгновения он стремительно исчез из вида.
Вздрогнув всем телом, отец Алексий очнулся ото сна, не сразу осознав, где он находится. И лишь увидев такие знакомые купола Троице-Сергиевой лавры, окончательно пришел в себя. Тяжело поднявшись со скамьи, потер лицо руками. Погрузившись в раздумья об увиденном во сне, он неспешно пошел по церковному двору навстречу ответам.
Спустя час он уже стоял на коленях перед отцом Гавриилом, который благословлял его. Поднявшись, Алексий по-сыновьи обнял седовласого старика, морщинистое лицо которого, обрамленное редкой белоснежной бородой, светилось отеческой радостью и гордостью.
— Вот кто передо мной явиться должен был! — чуть задыхаясь, сказал он сиплым голосом, в котором за радостью пряталась надежда.
— Отец Гавриил, так вы знали, что я к вам направился?
— Так как же я знать мог? — чуть прищурившись, риторически спросил настоятель. — Господь мне подсказал. Ты, сын мой, в паломничестве пребываешь, верно?
— Да, так и есть, отче. В Москву иду.
— И что тебя сподвигло на такое послушание?
— Об этом и хочу поговорить с вами, отец Гавриил.
— Всенепременно поговорим, отец Алексий. Но сперва — служба и причастие, а уж потом и разговоры.
Тепло улыбнувшись и тронув его за руку, словно малое дитя, настоятель отправился готовиться к службе.
Когда она началась и хор запел «Христос воскреси из мертвых», отец Алексий стоял в ряду верующих, как и много лет назад, когда он впервые появился здесь, будто покрытый слоем запекшейся крови тех, кого убил на своих и чужих полях сражений, где был по зову долга и греховной тяги к власти над людскими жизнями, которую дарила ему война. Он ясно помнил ту первую в его жизни службу в Троице-Сергиевой лавре. Помнил, как, закрывая собой иконы, перед его взором всплывали сотни лиц людей, бьющихся в предсмертной агонии. Как чувствовал он на своем лице брызги кровавой пены, летящие из их ртов, а крики, рожденные болью и страхом смерти, заглушали мощные голоса певчих церковного хора.
Тогда он не смог выстоять перед алтарем и получаса. Опрометью выскочив из храма, он бегом бросился вон из лавры. Миновав ворота, побежал в ближайшие заснеженные кусты, где, скорчившись, мучительно блевал, исторгая из себя боль и панику вперемешку с желудочным соком. С трудом отдышавшись после приступа рвоты, он ясно понял, что если сейчас же не вернется на службу, то уже никогда не переступит порог храма. Зачерпнув трясущимися руками полную пригоршню снега, он умылся им, пытаясь прийти в себя и оттянуть тот пугающий момент, когда он вновь поднимется по ступеням церковного крыльца.
Если бы Алексей Игоревич Стрешнев знал в ту минуту, куда приведут его эти ступени… К какой новой жизни, ради которой откажется он от столь многого, без чего он не мыслил себя… Вернулся бы он? Много раз задавал он себе этот вопрос, но так и не нашел на него ответа. А лишь благодарил Всевышнего за то, что не знал, а просто истово хотел очищения, не в силах больше жить среди мучительных воспоминаний. Хотел так яростно, что, сплюнув и отерев лицо, он совершил свой первый подвиг, не принесший никому страданий. И получил за него награду, о которой не смел даже мечтать. Свою веру, обитель, братию и паству. Свою новую жизнь.
…После службы, на которой Алексий исповедовался и причастился, отец Гавриил ждал его в беседке, что стояла в дальнем приделе двора лавры, скрытая от глаз прихожан и праздных туристов, увешанных фотокамерами. С трудом дотянувшись до головы своего чада во Христе, он потрепал его по волосам, не в силах скрыть радости от встречи.
— Ну, рассказывай, отец Алексий, как жизнь монашеская течет. Что в Оптиной пустыни? Как настоятель ваш, отец Григорий?
— С Божьей помощью все у нас ладно. Ремонт часовни закончили совсем недавно, хозяйство ведем. Отец Григорий здоров, слава Богу, все мы за него молимся, ведь он нам словно родной отец. Паства стала больше. Идут люди в обитель семьями, с детьми.
— Слышал, что детишки тебя особо любят. А ведь они самые требовательные прихожане. Ничего от них не скроешь, да и такой вопрос порой зададут, какой от взрослых не услышишь.
— А мне легко с ними, отец Гавриил. В них такая светлая простота есть…
— Да… Не зря сказано, что их устами истина глаголет, — согласился настоятель. — Ну, а что паломничество твое? Ты ведь поговорить со мной о нем хотел, так?
— Да, отче, хотел. Совет ваш нужен, — неуверенно начат Алексий, подбирая слова.
— И помощь нужна, — вдруг подсказал ему Гавриил.
Оптинский монах перекрестился, восхищенно сказав:
— Сколько раз я был свидетелем вашего провидения, а каждый раз удивляюсь.
— Да что ж удивительного в том, что духовник свое чадо чувствует? Удивительно было бы, кабы наоборот. В Москву идешь по зову души, так ведь?
— Верно, отец Гавриил.
— В церковь Живоначальной Троицы, что в Останкине, — сказал старый монах, не спрашивая. Отец Алексий кивнул. — Думаешь, молитвою бесовщину ту унять сможешь, — с явным сомнением произнес настоятель, заглянув в глаза своего духовного чада.
— Другого оружия, кроме молитвы, мне Господь не дал, да большего мне и не надо, — ответил Алексий.
— Слышу слова истинно верующего. Значит, сможешь, — довольный ответом, сказал отец Гавриил.
— Да вот боюсь, одному-то мне не сдюжить.
— И то верно. Там поганец нечестивый немалой силой обзавелся. Могуч, лукавый. Ведь никогда до сей поры такого не бывало. Не подвластен разуму людскому. Только верою его одолеть можно.
— Вот и я уверен, отче, что только верою и молитвой. А народ да власть всё на ученых надеются.
— Ну, так у власти земной другой дороги нет, кроме науки да грубой физической силы. А вера — это, отче, твой путь.
— Так были же там священники из Московского патриархата. Службы служили, литургии… — заметил отец Алексий.
— Здесь службой-то одной да литургией не обойтись, — ответил ему духовник. — Здесь бы надо пешком от Оптиной пустыни до Москвы добраться. Да чтоб дьявол в дороге искушал трижды. Верно я говорю?
— Отец Гавриил… — только и промолвил ошарашенный монах.
— Трижды нечистый тебе являлся, так ведь?
— Да, трижды. Правда ваша.
— Знаю, знаю. Посрамить тебя пытался. Дескать, никудышный из тебя христианин и воин Христов. Силу воителя пытался возвысить над силой духа. А после того как не вышло, так силу, Господом тебе данную, обманом опозорить хотел.
Потеряв дар речи, отец Алексий зачарованно смотрел на своего духовника, чуть приоткрыв рот, как смотрят на него самого его юные прихожане, которые приходят на проповедь, пряча в кармане рубахи «гончую» машинку или разодетого пупса. А тот продолжал, улыбаясь одними глазами и посмеиваясь над дьяволом, как и подобает тому, кто сильнее его.
— А в третий раз, когда явился, поклониться ему призывал якобы ради праведного Божьего дела. Так было?
Алексий лишь кивнул, шумно сглотнув.
— И чем искушал? — поинтересовался настоятель.
— Жизни людские спасти предлагал, — ответил монах.
— А мне — веру паствы сохранить. Хитрый, поганец. Знает, кого чем соблазнить. И много жизней?
— Очень. Больше двух сотен.
— Да, немало. Страшно отказать-то было?
— По совести сказать, до сих пор страшно. За людей боюсь. Что, если правда он эти жизни загубит?
— А как же? Обязательно загубит.
Услышав такой ответ, паломник сильно побледнел, зрачки его расширились, а лицо обсыпали крохотные бисеринки пота.
— Так что же это… получается, что я…
— Да, отче. Получается, что ты тех людей от вечной муки спас. Стал бы просить за их жизни земные, он бы слово свое сдержал. Хотя, постой… Когда они погибнут, он сказал?
— Да вроде в течение суток, что с сегодняшнего дня начнутся.
— Тогда все ясно. Сдержал бы он слово. Убил бы их сутками позже. А души их прямиком бы в ад отправились. Ведь ты за их жизни у него просил бы.
— Так ведь про души он…
— Так на то он и лукавый! — перебил Алексия отец Гавриил. — Про души он бы тебе потом сказал, после поклона с просьбой.
— А что со мной бы стало?
— Ну, это тебе виднее, что бы с тобой стало бы, отец Алексий, после того, как ты двести душ в ад бы отправил, перед тем дьяволу поклонившись. Являлись бы они к тебе все разом да по очереди. И не только во сне, но и днем. Просили бы тебя в петлю влезть, чтоб их от мук избавить. — Архимандрит замолчал, внимательно посмотрел на паломника и добавил: — А это уже, сам понимаешь, другая сделка.
Потрясенный монах хотел было что-то сказать, но лишь шумно вздохнул, не в силах подобрать слов.
— С дьяволом связаться, хоть движением мизинца к нему обратясь, — верная погибель души, — сказал настоятель. Они помолчали, каждый о своем.
— А я уж думал, грешным делом, что у меня… — замялся Алексий, устыдившись своего неверия.
— Что у тебя галлюцинации? Так это тебе любой психиатр подтвердит, коли ты ему расскажешь! — широко улыбнулся отец Гавриил. И тут же улыбка исчезла с его лица. Доверительно наклонившись к монаху, архимандрит произнес приглушенным голосом, словно опасаясь, что их могут услышать: — Пойми, Алешенька, сейчас уже пора понять. Господь призвал тебя к большому делу. Тысячи и тысячи его слуг, православных, католиков, протестантов, не задумываясь отдали бы свои жизни, чтобы оказаться на твоем месте. Запомни, как «Отче наш». Мира, в котором дьявол искушает тебя соблазнами жизни и поворотами судьбы, существуя где-то там, за гранью твоего существования, более для тебя нет. Да ты и сам в этом убедился. Отныне ты — воин Христов, в самом прямом смысле слова. Всевышний тебя к этому всю жизнь вел. Теперь твой час настал.
— Отче! — сдавленно прошептал Алексий, с трудом сдерживая слезы. — Почему же дьявол ко мне уже трижды являлся, а Господь ни разу?
— То есть как это ни разу? — изумленно переспросил его духовник. — А брата своего ты разве не видел, прежде чем в паломничество собраться? Он посланником его был, а ты и не понял? Господь, Алеша, настолько… — Архимандрит запнулся, подбирая верное слово. — Его могущество так велико, что не каждый сможет узреть Его. Лишь немногим Он является. Тем, кто готов. А нечистый… тот такой силы не имеет. Его каждый увидеть сможет.
Тяжело поднявшись, опираясь на посох, отец Гавриил вновь мягко улыбнулся, сказав:
— Ну что, пойдем, я тебя с твоими соратниками познакомлю. Они с тобой в Москву отправятся.
Выйдя из беседки вслед за своим духовником, монах почувствовал, как мелкая дрожь сотрясает его тело. Стараясь ступать как можно тверже, воин Христов отправился навстречу своему высшему предназначению, ради которого он жил, ошибался, грешил по крупному и по мелочам, прозрел и покаялся, встав на путь Божий.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СОРОК ПЕРВОЕ

Погрозив кулаком Феде, Васютин, пребывавший уже много дней на взводе, не шутил. Малаев, почувствовав это, сделал предупредительный жест рукой.
— Попрошу без рукоприкладства, — картинно возмутился он, переводя ситуацию в шутку.
— Сейчас все расскажу. Есть у меня в обойме одна барышня. Не в смысле «женщина», а в смысле экстрасенс женского пола.
— Федя, короче! — жестко подтолкнул его Кирилл.
— Короче, — покорно согласился тот. — Как экстрасенс она не тянет на высокий уровень. Бывают у нее потрясающие озарения — с ходу видит то, до чего другие, которые куда сильнее ее, доходят с трудом и долго. Но ее беда в нестабильности. Часто ошибается, допускает неточности. Иногда вообще слепнет. В смысле как экстрасенс.
— Я понял, что не как женщина! — раздраженно бросил Васютин.
— Так вот… Когда я свои лучшие кадры в Останкино повез, ее тоже взял. Вдруг, думаю, ее осенит и она фантомы увидит. Ну, как ты знаешь, все мои тогда крепко облажались. Толком никто ничего не сказал. А она вот что выдала. Есть, говорит, некая сущность человеческого типа, которая связана с этим местом, но ее тут нет. То есть она присутствует, но как-то издалека и смазанно… Я ее спрашиваю: призрак, что ли, астральное тело? Такое с самоубийцами бывает. Она говорит — нет, не похоже. Типа, самоубийц и прочих неуспокоенных я за версту чую, а тут что-то другое. А что — она не знает. В общем, я тогда подумал, что она ахинею несет, чтобы на фоне других достойно выглядеть. Мол, эти все только плечами пожимают, а я чувствую. Черт-те что, но чувствую.
— Так, Федя, вопрос. Может она эту бабку чувствовать?
— Постой, Васютин… Но ведь бабка вроде бы призрак, так?
— Ты меня спрашиваешь? — негодующе ответил Кирилл.
— Я просто пытаюсь с тобой вместе рассуждать, — чуть обиженно парировал Малаев. — Бабка — останкинское привидение. Умерла еще в Средние века, является и предсказывает… — Федя замолчал, нахмурившись, отчего его лоб прорезала пара напряженных складок. — В принципе раз предсказывает, значит, имеет какую-то энергетическую активность. Тогда — вполне может быть.
— Федя, соберись. Как ты думаешь, может она эту бабку запеленговать, если она в районе появится?
— Хороший вопрос. Ответ такой — да черт ее знает, эту Надежду. Она иногда элементарных вещей не может сделать. На тестах не способна понять, что сейчас в комнате произойдет — магнитофон заиграет или телефон зазвонит.
— Но ты же говорил, что бывают у нее и победы.
— Бывают. А потому я повторяю — черт ее знает.
— Как я понимаю, остальные твои асы в нашей ситуации абсолютно бесполезны, — ехидно заметил Кирилл.
— Получается, что так, — кивнул Федор.
— То есть из всей твоей обоймы нас интересует только нестабильная Надежда. Да?
— Да, только она.
— Федя, проси что хочешь. Она мне скоро понадобится.
— Кирилл, ну о чем ты? Какие счеты? — обиженно насупился Малаев. — Я же тебе сразу сказал, что сделаю для тебя все, что смогу.
— Прости, Федя, прости. Это я по привычке. Спасибо… это не то слово, понимаешь?
— Ладно, проехали. Так когда будет это «скоро»?
— Не знаю, Федь. Но скоро. Когда они снова начнут пропадать.
— А они начнут? Откуда такая уверенность, Кирюша? — крайне заинтересованно спросил Малаев.
— Мне так кажется. Да и стрингер мой тоже уверен.
— Слушай, как ты ему доверяешь, а… — немного удивленно протянул Федя.
— И неудивительно. Он не просто бабку просчитал. Он мне клялся и божился, что кликуша эта в Останкине уже появлялась. А я лишь потом узнал, что мент видел ее у входа на ВВЦ. А теперь канадец божится, что скоро в районе начнется светопреставление. И вот тогда появится бабка. Так что… Да, я ему доверяю. Говорю же, у парня интуиция похлеще, чем у твоих экстров.
— Кирюха, а тебя в этой истории с бабкой ничего не смущает?
— Да, есть подозрения. Она появилась, когда люди уже стали пропадать, но все было тихо, пресса еще молчала. Чисто теоретически какая-нибудь сумасшедшая старушка могла прознать про исчезновения и возомнить себя кликушей. Да и одета она была современно, а раньше появлялась только в своем фирменном наряде. Что-то вроде монашеской рясы с капюшоном. Но… Федя, пойми, других зацепок вообще нет! Полный ноль!
Он нервно провел руками по волосам, после чего резко ударил сжатыми кулаками по рулю, будто сбрасывая статический разряд нервного напряжения последних дней. Малаев пожал плечами, словно говоря «ну, как знаешь».
— А что за конец света прогнозирует твой журналюга? — поинтересовался он после короткой паузы.
— Те же исчезновения, но… в других масштабах.
— И когда?
— Говорит, что скоро, слава Богу.
— Я тебя понимаю, Кирюха. Если сейчас все прекратится, как будто ничего и не было, это будет для тебя…
— Это будет… Все, конец. Для моей семьи в первую очередь. Ну, а потом — для меня. Так что привези мне эту Надежду.
— Сделаю. По твоему сигналу. Через час с небольшим будет в Останкине, — уверил Малаев.
— Скорее по твоему сигналу. Если кипеш начнется, ты раньше меня узнаешь, — возразил Васютин. — Тебя подвезти куда-нибудь? — спросил он Федю.
— Да нет, спасибо. У меня тут встреча, — соврал тот. Смотреть, как Кирилл судорожно пытается спасти безнадежно утраченную семью, ему было слишком тяжело.
Попрощавшись с Васютиным, Федор хлопнул дверцей «Рэнглера». Вспомнив их былую конспирацию, он горестно улыбнулся. Теперь она ни к чему, ведь Кирилл был пострадавшим, к тому же ветераном МВД. А значит, Федя вполне мог встречаться с другом, чтобы помочь ему с поисками силами своих экстрасенсов. Что он, собственно, и делал. «А ведь если весь этот кошмар и впрямь окончательно прекратится, Васютин себе пулю в лоб пустит. Да уж, лучше бы они снова стали исчезать», — подумал Малаев.
Совокупное горе сотен незнакомых семей трогало его меньше, чем то, которому он искренне сопереживал.
Но была у Федора и еще одна причина желать продолжения этой трагедии. Обыкновенный профессиональный эгоизм. Он все еще страстно хотел, чтобы хоть кто-нибудь из его обоймы показал пальцем на фантом. Вот тогда — планетарная известность и признание. Имя Малаева вмиг облетит всю мировую прессу, открыв такие горизонты, о которых он даже и не мечтал. Искренняя дружеская помощь Васютину, человечная и бескорыстная, которая делала его добрым и отзывчивым парнем, не мешала ему быть амбициозным циником, хотя и изрядно похожим на хиппи.
…Желтая подводная лодка Федора Малаева несла на борту полный комплект баллистических ракет. И если цель будет обнаружена, они немедленно стартуют по первому приказу капитана, весело напевающего: «…we all live in a yellow submarine, yellow submarine, yellow submarine».

ПОВЕСТВОВАНИЕ СОРОК ВТОРОЕ

Наступило 28 апреля. Шел восьмой день благодатной тишины, воцарившейся в Останкине. Жители района больше не исчезали, а другая незаконная активность в районе, нашпигованном всеми спецслужбами разом, была просто невозможна.
Разделавшись с остатками бюрократической рутины, капитан Троекуров отправился на «землю» — опрашивать патрули, пожарных, врачей и своих коллег ментов. Вопрос один — происходило ли что-нибудь необычное? Ответ пока тоже один — улицы как улицы.
Фиксируя результаты опроса в нехитром табеле, Троекуров циркулировал по району, раздумывая о загадочном канадском стрингере. «Эх, как федералов-то прижало… Хватаются за каждую соломинку, — вспомнил он намерение Лукашина ловить на этого канадца как на живца. — Через двести лет об нашей истории будут в учебниках писать. А я это видел», — думал он, паркуясь у микроавтобуса «Медицина катастроф».
Не успел он пройти и три шага, как услышал звук паники и бега. Из двора, со стороны стоящих рядком пятиэтажек, прямо к нему бежала женщина лет пятидесяти в красном спортивном костюме и домашних тапочках. Было совершенно очевидно, что бежит она от страха, горя и беспомощности. Именно эти чувства толкали ее вперед. Когда между ними оставалось метров семь-восемь, капитан увидел, что женщина плачет.
— А-а-а, скорее, скорее! Помощь мне нужна, скорее!
Из автобуса выскочил заспанный дежурный врач, плотный пузатый мужик с внешностью деревенского лекаря.
— Что случилось? Спокойненько, мы вам поможем, — густо забасил он.
— Они… они пошли… пошли в гараж, мы уезжать были должны… Они… Они пропали! Телефоны все молчат. Они же сами говорили… Говорили мне… Ищите их, скорее!!! Пожалуйста!!! — заходилась истерикой тетка.
Валерка сплюнул под ноги, зло и энергично. Через семь минут пузатый врач выдал ему эту же гражданку, но уже способную говорить и объяснять.
— В гараж пошли? Кто? — спросил Троекуров, вынув блокнот.
— Мой муж, сын и невестка, — мелко трясясь всем телом, ответила она.
— Когда это было?
— Час… нет, больше. Час двадцать назад.
— Где гараж?
— Во дворе, вот… вот тут, — выдохнула женщина.
— Пойдемте, покажете мне ваш гараж.
Они прошли мимо хрущевки, свернули за детскую площадку и увидели ряды гаражей.
— А дом ваш где?
— Дом? Вот он, дом…
Она ткнула пальцем в одну из хрущевок, что стояла метрах в семидесяти от гаража.
— Еще раз, как все было?
— Да как… Мне муж сказал: «Я за машиной, готовь вещи». А сын с невесткой за ним увязались.
— А потом?
— Через сорок минут или чуть позже я его набрала. Думала, что машина сломалась. А телефон отключен. Я сыну — то же самое. И у невестки.
Вдруг она рухнула перед гаражом на колени, протягивая к Валерке руки и умоляя звенящим голосом:
— Найдите!!! Найдите мне их! Умоляю! Верните мне сына, у меня только он есть! Все остальное не нужно. Умоляю! Только сына! Сы-ы-ы-на-а! Я все, что хотите, вам отдам! Сыночка!!!
Она рухнула на бок и истошно завыла. Троекурову стало жутко. Захотелось убежать. Пересилив себя, он поднял тетку под руку и потащил к «Медицине катастроф».
— Э, доктор! — сказал он, засовывая голову в автобус. Раздалась шумная деловитая возня, и из глубины салона, упакованного аппаратурой, показался врач.
— Доктор! Говно твоя таблетка. Она опять никакая. Дай чего-нибудь пожестче!
Сдав несчастную на руки врачу, он остановил проезжающий наряд.
— Парни! — сказал он доверительно. — Сейчас доктор закончит, везите в отдел на дачу показаний!
Те кивнули.
С тяжелым сердцем набрав шефа, Валерка услышал в трубке его тяжелое «алло».
— Константин Николаевич! Это Троекуров. Ну вроде началось. Сейчас патруль ее привезет к вам.
— Сколько? — вопросительно выдохнул шеф.
— Трое. Родственники.
— Понял. Давай-ка дуй в отдел.
Через десять минут Валерка был в отделении. Прислушался. Никаких посторонних факторов вроде криков толпы, воплей по телефону. Тишь да гладь. Идиллия будет продолжаться почти полчаса, пока не привезут тетку. А потом…
Потом все изменилось, раз и навсегда.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СОРОК ТРЕТЬЕ

Расставшись с Федей, Васютин поехал к Сергею Анатольевичу Матвееву, тому самому важному клиенту, который просил его заняться поисками семьи Марии. Конечно же, Матвеев знал о том, что семья его Шерлока Холмса пропала в Останкине. И что Васютин больше не возьмется ни за одно дело, пока не вернет жену и сына. А если не вернет, то тем более не возьмется.
Казалось бы, Мария, не сообщившая о пропаже в органы и понадеявшаяся на помощь влиятельного человека и его суперсыщика, обречена на безрезультатное заявление по месту жительства и дальнейшее сумасшествие. Но Сергей Анатольевич был непревзойденным переговорщиком, идеально видевшим ситуацию со всех сторон. Встретившись с Машей, он заверил ее, что ситуация складывается для нее наилучшим образом. Ведь потеряв своих близких в Останкине, суперсыщик Васютин не остановится ни перед чем, чтобы раскрыть тайну этих исчезновений и вернуть себе семью. Осталось лишь убедить несчастную женщину, что если Кирилл найдет своих родных, то обязательно найдет и ее семью. Сделать это было не сложно, ведь она так хотела надеяться на лучшее, что, остановись Матвеев на середине фразы, она бы непременно закончила ее сама.
Сейчас Кирилл ехал к Сергею Анатольевичу, которого искренне уважал, чтобы рассказать, честно глядя в глаза, что впереди сплошная неизвестность. Следовательно, Машины шансы призрачны. Если они вообще есть.
Васютин ехал к Матвееву в офис на Кузнецком Мосту, когда телефон сыщика завибрировал во внутреннем кармане джинсовки. Глянув на экран аппарата, он увидел Федин номер. «Или эта Надя куда-нибудь срочно уехала из города, или… Или что? Началось?» — лихорадочно мелькало в голове отставного подполковника. В любом случае важность звонка была настолько высока, что Кирилл затормозил, прежде чем ответить, как будто боялся спугнуть удачу рычанием своего «Рэнглера». Сняв трубку, он деревянным языком сказал «да, слушаю».
— Кирилл, это я, — зачем-то представился Федя, растягивая мучительные секунды, на которые наматывались трещащие от напряжения нервы Васютина. — Ты сейчас можешь говорить? — продолжал Малаев.
— Да, что? — с трудом выдавил из себя сыщик.
— Ты чего не звонишь? Анька рожает. Все, началось. Понял? Часа полтора назад началось. Мы в роддоме, так что если сможешь — приезжай, ладно?
— Я позже подъеду. Спасибо, что позвонил, — обессиленно ответил Кирилл и сбросил звонок.
— Коля… — сказал он почти без эмоций.
Рывком развернув джип через две сплошные, Васютин ринулся в Останкино. По дороге он на всякий случай сменил сим-карту телефона и позвонил Матвееву, в нескольких фразах сказав то, что он собирался говорить долго, аргументированно и глядя в глаза. Сейчас надо было срочно ехать к канадцу. Если горячий русский парень увидит по телевизору сюжет о начавшихся исчезновениях, то непременно полезет с камерой в район. «Тут-то его федералы и захомутают. А если и не станут, то точно доведут его до гаража, — думал Васютин, давя на газ и срываясь со ста на сто сорок. — Успею, всего полтора часа прошло», — тут же успокаивал он себя.
И успел. Даже несмотря на то, что на въезде в Останкино его тормознул патруль ГИБДД, усиленный бойцами внутренних войск. Предъявив удостоверение ветерана МВД, он добавил, что у него пропала семья. Старлей молча козырнул, даже не досмотрев машину. Через минуту он уже въезжал на территорию гаражного кооператива.
«Патрульные выглядели спокойными, значит, информация еще не пошла. В телике ее точно нет. Канадец должен быть на месте». Подъехав к зеленым воротам гаража под номером 57, он выскочил из машины. Отбив замысловатую джазовую синкопу по гулким металлическим воротам, прислушался. Вскоре послышались тихие осторожные звуки. Он отбил ритм еще раз. Дверь гаража лязгнула и с противным скрипом сдвинулась. За ней стоял Коля, слегка с похмелья, ни о чем не знающий и спокойный. Спокойным он оставался лишь пару секунд, пока не пригляделся к Васютину. А приглядевшись, резко изменился в лице, превратившись из диванной собачки в борзую, взявшую след.
— Старт, да? — выпалил он, когда Кирилл зашел внутрь.
— Да, Коля, он самый, — ответил сыщик, напряженно думая о том, как убедить лихого русского канадца не лезть в район. Но прошло несколько минут, и Васютин с удивлением понял, что Берроуз никуда не собирается. Он лишь с нетерпением смотрел на русского Холмса в ожидании подробностей.
— Товарищ Берроуз, вы меня приятно удивили. Вы оказались совершенно правы. Около двух часов назад исчезновения начались.
— Вся магия, чтоб тебя удивлять — мой опыт, — сказал стрингер, тщательно подбирая слова. Судя по всему, опасался, что Кирилл снова перейдет на английский.
— Опыт — это отлично. Ну, что скажешь? Каковы твои прогнозы?
— Пропажи имеют два пути. Один — долго. Но с каждым днем будем иметь больше, чем день до. Путь два — быстро. Будем иметь сильно много каждым днем, — сказал он предельно деловым тоном, словно биржевой аналитик. Было видно, что он гордится своим опытом, который Кирилл считал интуицией.
— Так, а где прогноз-то? Какой вариант вероятнее?
— Путь два, — едва подумав, ответил Берроуз. — Будешь кушать и выпить? — тут же спросил он Васютина, который окончательно понял, что стрингер пока остается в гараже.
«Ну да, это же очевидно, — догадался сыщик, наблюдая, как Коля ловко раскладывает жратву. — Тупею от нервов, это хреново. Надо собраться. На фига ему сейчас светиться, когда в районе аккредитованы пара десятков телеканалов. Кому нужны его съемки отделения? Ничего, кроме риска».
— Мы имеем время смотреть тиви, — сказал стрингер, вынимая внушительную бутылку виски. — Пить виски, смотреть тиви. Мы имеем сутки, чтобы нам понимать, как все будет идти. Я правильным путем говорю.
— По сути, ты прав. Но говоришь — как татарин, — честно сказал Васютин.
— Татарин? — удивленно переспросил Берроуз.
— Забудь ты про татарина, — оборвал его Кирилл. — У меня новость.
Коля застыл с бутылкой в руке, глядя на Васютина.
— Есть экстрасенс, который что-то такое учуял. Что — непонятно. Может, он просто врет. Но он единственный, кто говорит, что чувствует странную энергетику.
— Бабулика? — радостно спросил стрингер, словно получил телеграмму о визите любимой бабушки.
— А хрен ее знает! Непонятно. Что твоя интуиция говорит? Когда бабка появится?
— Будем иметь много людей пропажею — будем иметь в Останкино бабулику. Я имею опыт, что сутки. Потом надо иметь реальный путь искать бабулику, — ответил Коля, со счастливой рязанской рожей разливая вискарь.
— Коля, если будет быстро много пропаж, то район могут закрыть. Эвакуация, оцепление, армия. Есть такой путь, как ты говоришь.
— Или мы имеем путь искать бабулику до армии, или мы имеем путь иметь проблему, — озабоченно сказал Коля. Его лицо разом потеряло счастливое выражение.
— Имеем путь иметь проблему, — задумчиво повторил Кирилл.
— Не правильно? — спросил канадец.
— Правильно, Коля. Проблемы будем иметь, это в лучшем случае. В худшем — проблемы будут иметь нас.
Берроуз явно расстроился, потому что решительно не понял последнюю фразу.
— Слушай, Коля, а если мы вдруг найдем бабку, что мы будем делать?
— Бабулика против фЭнтом. Мы будем иметь с ней один рИзон. Бабулика имеет путь к фЭнтом. И мы тоже.
— Как у тебя все просто, Коля, — чуть раздраженно ответил Кирилл.
Спокойствие и уверенность стрингера вновь дарили ему столь необходимую надежду. Но как только он логически возвращался к тому, что привидение должно указать им путь к магазину-фантому, надежды казались такими же глупыми, как и вся эта затея. Временами Кириллу казалось, что он сходит с ума на пару с отмороженным канадцем. «Значит, в этой ситуации можно действовать, только будучи сумасшедшим», — говорил он себе. И продолжал двигаться вперед. Сидеть перед телевизором и ждать неизвестно чего он физически не мог.
— Так, Коля. Будем искать бабулику сегодня, — решительно сказал он. Порывшись в карманах джинсовки, он вынул мятый бумажный конверт. — Вот твой новый номер, — сказал он, протягивая его канадцу. — А вот мой новый. Он простой. Запомнишь?
Берроуз внимательно посмотрел на смятый конверт, который Кирилл достал из другого кармана, и молча кивнул.
— Захочешь мне позвонить — вставляешь сим-карту, звонишь, отключаешь телефон и вынимаешь батарею. Понял?
— Да, я имею опыт.
— Ну, отлично. Сейчас я уеду часа на три-четыре. Вернусь с экстрасенсом, будем искать бабку. Но тебя, извини, с собой не возьму. Слишком опасно.
— Понял, — ответил Коля с видом смышленого пса и отставил в сторону бутылку виски.
«Канадец, — мелькнуло у Васютина где-то на краю сознания. — Наш бы из рук не выпустил». А вслух сказал:
— Сиди, смотри тиви. Звонить только в крайнем случае. Я поехал.
«Как мало времени, черт, — думал он, выезжая из гаражей. — Вроде еще с утра было полно, а сейчас уже в обрез». Набрав Федю, он коротко спросил:
— Как там Аня?
— Роды идут полным ходом. Схватка за схваткой, — бодро ответил Малаев.
— Понял. Позже наберу.
Выезжая из Останкина, он махнул рукой знакомому патрулю. Их лица выражали все то же ленивое спокойствие. «Сейчас домой, там куча дел», — мысленно собрался Кирилл. Всю дорогу до дома Васютин поминутно расписывал план действий. Он занимался этим даже в лифте.
Ворвавшись в квартиру, включил круглосуточный новостной канал и стал перемещаться из комнаты в комнату с четкостью сварочного робота на автоматической линии. Оптимизация его действий была идеальна. Пока загружался ноутбук, он успел подготовить сумки. Послал на принтер файл, в котором он собрал всю информацию об Останкине, начиная с 1560 года и по наши дни, включая карты и аэрофотосъемку. Пока принтер жужжал и плевался листами, полез в платяной шкаф. Нажав потайную кнопку на задней стенке, открыл сейф. Из шкафа он выбрался, держа в руках ПМ, ТТ, две коробки патронов и туристический топорик. Потом настал черед шмоток, и Кирилл вновь погрузился в шкаф. Через несколько секунд на диване рядом с оружием и распечатанным досье на район валялись два комплекта камуфляжа. Вскоре к ним присоединилась самая разная мелочовка — от зарядника для телефона до успокоительных таблеток и походной аптечки. В строгом соответствии с планом, который сыщик разработал по дороге, диван медленно обрастал вещами. Все собранное дружно и организованно перекочевало в две спортивные сумки среднего размера. Застегнув их, Кирилл замер посреди комнаты, закрыв глаза. Мысленная ревизия продолжалась не больше минуты. Не выявив недостачи, Васютин вынес сумки в коридор.
Всё, остались только звонки. Он будет делать их с разных мобильных номеров, зарегистрированных на разных граждан. Кирилл не думал, что его пасут. Скорее он был уверен в обратном. Но ситуация с Берроузом тревожила очень сильно, потому он решил играть по правилам от начала и до конца. Итак, сначала канадец. Звонок первый. Васютин принялся жонглировать аккумулятором, сим-картой и телефоном, меняя номер. Набрав Ника, он сказал лишь пару фраз, из которых следовало, что его собеседник может ехать отдыхать. Жонгляж повторился. Второй звонок. Неизвестный был приглашен выпить пива за счет Васютина там же, где всегда. Снова перемена симки перед звонком. На этот раз Васютин звал собеседника на день рождения, но непременно с подругой.
Теперь он был готов. Почти. Вынув из ящика старомодного письменного стола, что достался ему от деда, вчетверо сложенный листок бумаги, Кирилл засунул его в карман джинсовки.
Настала пора прощаться. Вся его прошлая жизнь, от самого рождения и до этой минуты, была законсервирована на случай, если они вернутся. Вернутся все вместе — Женька, Оля и он. Если он вернется один, она ему не понадобится. Стоя в коридоре с сумками в руках, он повернулся лицом к квартире, пропитанной запахами его самых родных людей. Нежный аромат домашней стряпни, Олиных духов и его кожаного пиджака, что подарила ему жена «как настоящему чекисту». Прислушавшись, он воскресил в своей памяти крики грудного Женьки, заливистый Олин смех, романтические серенады ее любимого Фрэнка Синатры, стрекот Женькиного танка и звонкий стук его барабана, который несколько месяцев сводил их с женой с ума. Васютин жадно всматривался в мельчайшие детали их жизни, словно чувствовал, что никогда их больше не увидит. Вот трещина в облицовочном шпоне шкафа — похожа на богомола. Крошечный пузырек на обоях, зазубрины на пластмассовой вешалке, которую усердно втихаря грыз Женька в ту пору, когда у него резались зубы. Всматривался в их прошлое, заставляя себя верить, верить, верить… Верить, что все это станет их будущим, когда они вернутся.
Заперев дверь на три надежных замка, он открыл дверцу электрощитка и опустил тумблеры своей квартиры вниз, погасив свет. Воду он перекрыл еще раньше, когда собирался.
Заводя машину, Кирилл взглянул в зеркало заднего вида. В нем отражался их подъезд, в который Оля и Женька входили вместе, год за годом. Он вдруг понял, что вся его жизнь теперь впереди. Он твердо знал, что они живы. Где-то там, впереди…
Выехав из двора на шумный проспект, он отправился спасать свою семью.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СОРОК ЧЕТВЕРТОЕ

В полевом шатре Верховного командования армии императора Наполеона витал дух победы. Он озарял сиянием славы лица прославленных генералов и чванливых адъютантов. В речах слышалось торжество фанфар, а мундиры были готовы принять ношу новых орденов. Французские части входили в Москву.
За небывалым оживлением, царившим в Ставке французов, никто не заметил одного из молодых командиров кавалерийского полка, прибывшего в штаб без сопровождения, вопреки правилам военного времени. Он был высоким статным брюнетом, мужественным и безупречно сложенным. Глубокий свежий шрам, полученный при Бородине, украшал его хищное породистое лицо — свидетельство отваги. Он был молчалив и спокоен, будто бы знал о предстоящем голоде и морозах, поджидающих оккупантов на Смоленской дороге. Близость победы не восхищала его, ведь главное сражение в этой войне было для него впереди. Покоренные русские города ничто по сравнению с главным трофеем этой войны, ради которого он не раз рисковал жизнью в опасной северной стране.
Сухо сказав пару фраз одному из адъютантов, он остался стоять подле шатра. Через минуту из него вышел грузный седовласый мужчина в генеральском мундире. Увидев полковника, высокомерно взглянул на него и поздоровался коротким кивком головы.
— Я думаю, месье генерал, что нам было бы удобно переговорить наедине, — сказал полковник, холодно глядя на старика. Тот снова кивнул. Они отошли на порядочное расстояние от шатра, чтобы никто не мог их услышать.
— Я надеюсь, письма при вас? — спросил генерал Ануже, оглядев полковника презрительным взглядом.
— Безусловно, как я и обещал. Но сдержали ли вы свое обещание?
— Вы имеете наглость сомневаться? — раздраженно проскрипел генерал.
— Раз вы сомневаетесь в моей честности, то и я имею полное на то право, — парировал полковник, вытаскивая из-за лацкана мундира бумажный пакет с большой сургучной печатью.
— Что ж, оставим пустые разговоры, — сказал генерал, который явно тяготился этой встречей. В его руках появился конверт. Они поменялись бумагами. Полковник осторожно и благоговейно взял конверт из рук старика, отдав ему толстый пакет. Ануже принял его с явным отвращением, словно бы ему дали диковинного гада.
— Прощайте, генерал, — бросил полковник сквозь зубы и направился к своему породистому скакуну. Вскочив в седло, он пришпорил коня и поскакал в расположение своего полка.
Любой, кто наблюдал бы эту картину со стороны, без труда догадался бы, что полковник шантажирует генерала. Действительно: в пухлом бумажном пакете находились письма, компрометирующие незамужнюю дочь полководца.
Что же было в конверте, который достался шантажисту? Долговая расписка, дарственная, грамота о присвоении звания? Скорее всего так бы и подумал сторонний наблюдатель. Но… все было куда проще. И куда загадочнее. В конверте лежал приказ о выдвижении кавалерийского полка на означенные позиции, а именно — в село Останкино. С тактической точки зрения это был не самый удачный маневр. Но генералу пришлось пойти на это ради спасения чести дочери и ее будущего.
Итак, приказ был получен. Спустя несколько часов конница полковника без боя заняла опустевший дворец. Офицеры вольготно расположились в просторных залах и спальнях, закатив шумную пирушку по случаю победы. Их командир отчего-то неохотно присоединился к офицерам, но не пробыл с боевыми товарищами и часа. Удалившись от изобильного стола, виста и песен, он направился в окрестности владения. И любопытство его не было праздным. То тут, то там втыкал он в землю длинные острые колья, словно собирался разбить на завоеванной территории огород. Спустя несколько часов, когда сумерки стали сгущаться над Останкином, весь парк был щедро утыкан этими странными метками. Возвратясь во дворец, полковник простучал стены в поисках потайных ниш, иногда ставя мелом крест в тех местах, где он подозревал наличие тайников. Офицеры его полка давно уже спали, утомленные пирушкой, когда он закончил планировать завтрашние поиски. Полковнику не терпелось начать их прямо сейчас, но его французская темпераментность уступила педантичности, которую привносила в его характер немецкая кровь предков.
Той ночью полковник почти не спал. А если и удавалось ему впасть в тревожную дрему, то начинала сниться всякая дрянь — зловонные болота, полные истлевших трупов, да мерзкая старуха, посаженная на кол. В страхе просыпаясь, он зажигал свечу и, подойдя с ней к окну, подолгу вглядывался в темноту ночи в ожидании грядущего рассвета.
Когда первые лучи солнца показались в его спальне, он вскочил, нетерпеливо привел себя в порядок и принялся за дело. Спустя час работа была в самом разгаре. Солдаты рыли землю там, где торчали отметины, а некоторые офицеры снимали паркет и ломали стены тяжелой кувалдой в поисках тайников. Полковник объявил, что они ищут сокровища, спрятанные графом Шереметьевым. От такой новости его помощники стали работать куда усерднее. Сам же он нервозно перемещался между очагами раскопок, не забывая наведываться и внутрь дворца.
Безрезультатные поиски закончились с наступлением темноты. Но лишь для того, чтобы снова начаться наутро. На второй день полковник вместе с большой группой солдат отправился на местное кладбище. И хотя некоторые были испуганы, остальные азартно раскапывали и вскрывали могилы. Близость несметных сокровищ, о которых так усердно твердил их командир, пьянила людей все сильнее, притупляя страх и отвращение.
К вечеру второго дня окрестности дворца выглядели так, будто пережили нашествие гигантских кротов. Внутри замка тоже произошли немалые перемены. Некоторые залы были изрядно изуродованы, кое-где отсутствовал паркет. Все гобелены и картины, способные заслонить собою тайник, были сорваны. Большинство кресел и кроватей — выпотрошены, а столики редкой красоты изрублены вдоль и поперек.
Но несмотря на остервенелые поиски, сокровища никак не желали доставаться завоевателям, прячась в неизвестном укромном месте. Полковник на глазах становился все более встревоженным и злым. Когда дворец и парк погрузились в ночь, он приказал солдатам мастерить факела. Работа продолжилась и в темноте. Француз лично перебирал руками землю, откинутую из ям, из чего солдаты сделали вывод, что их командир либо спятил, либо ищет чего-то очень небольшое. Все еще надеясь на ценные находки, они из последних сил продолжали рыть. Полковник дал приказ разойтись лишь в три часа ночи. Его уверенность в удачном исходе поиска дрогнула. Он срывал злость на солдатах, вооруженных кольями и лопатами. Спать легли ближе к утру. Полковник долго ворочался, гоня от себя мысли о бесполезности поисков. Незадолго до рассвета крепкий безмятежный сон внезапно подкрался к нему, словно опытный диверсант.
Полковник проснулся от того, что кто-то бесцеремонно уселся на его кровать. Перевернувшись с живота на спину и приподнявшись на локте, он никого не увидел. Подумав, что ему приснилось, он решил поспать еще немного, ведь для продолжения поисков ему нужны были свежие силы и ясная голова. Но только он закрыл глаза, как все повторилось уже куда более отчетливо. Он явно услышал, как скрипнула половица, а кровать прогнулась так, будто кто-то уселся рядом с его ногой. Удивление сменилось страхом. Отважный полковник не смел открыть глаза, не зная, что увидит он в темноте запертой комнаты. С трудом преодолев ужас, он лишь слегка разомкнул веки.
На кровати сидел некто, субтильным сложением походивший на подростка или женщину. Комнату заполнил удушливый запах мертвечины и сырой земли. Вскрикнув, француз вскочил с кровати, надеясь, что видение пропадет. Но вместо избавления от ночного кошмара очутился в кошмаре куда большем. Бросив взгляд в темноту комнаты, он понял, что помещение полно людских силуэтов, которые медленно двигаются, будто переминаясь с ноги на ногу. Полковник застыл как парализованный. Запах гнили усиливался, не давая глубоко вдохнуть. Непрошеные гости стали надвигаться на него, издавая глухие хрипы. Некто продолжал сидеть на его постели не шелохнувшись. Но вдруг и он пришел в движение, медленно развернувшись. Полковнику казалось, что он вот-вот потеряет сознание, но этого не случилось. Тогда он зажмурился, чтобы не видеть этого безумия.
И тут же услышал дребезжащий старушечий голос.
— Зачем потревожил их? Мало тебе места на земле среди людей? — грозно вопрошал призрак. Всем своим нутром кавалерист чувствовал, что голос этот мертвый. Истлевшие покойники начали полукругом обступать его, вжавшегося в стену. Но старуха подняла руку, и они разом исчезли, оставив после себя лишь тошнотворный запах.
— Это ли тебе надобно? — спросил призрак, вытянув вперед полупрозрачную ладонь, на которой покоилось бледно-голубое свечение, в котором угадывался редкой красоты перстень. — Так я укажу тебе дорогу, — проскрипела она. И медленно повернувшись спиной к полковнику, двинулась к окну.
Внезапно каменное оцепенение, намертво сдавившее французского полковника, отхлынуло. Всей силой воли превозмогая ужас, он, как был в одном исподнем, бросился вслед за старухой.
Наутро кавалеристы искали своего командира. Сломав дверь в его спальню, нашли нетронутым мундир, сапоги и панталоны. Сабли и пистолеты тоже были на месте. И только необъяснимый запах мертвечины говорил им о том, что ночью произошло здесь что-то необъяснимое.
Несколько раз прочесав дворец, парк и все Останкино, французы не обнаружили ни своего командира, ни каких-либо его следов. После шумных дебатов офицеры решили, что тот все-таки нашел сокровища, которые они пытались извлечь на свет Божий, перерыв столько земли. Было очевидно, что он скрылся с находкой, не желая делиться ею с товарищами. Такой недостойный поступок вкупе с дезертирством не только уничтожал честь и репутацию полковника, но и бросал тень на весь полк. А потому после долгих споров офицеры решили пойти на подлог. Вырыв могилу на местном кладбище, где еще вчера оскверняли они прах мертвых в поисках богатства, солдаты похоронили наскоро сколоченный пустой ящик, поклявшись, что станут в один голос говорить, что полковник скончался от сердечной хвори. Установив на холмике свежей земли грубо сколоченный крест, они прибили к нему табличку, на которой перочинным ножом было вырезано: «Жиль Орнан, полковник. 1783–1812». Воинские почести подлому кладокопателю воздавать не стали. Спустя несколько часов французские кавалеристы покинули Останкино.
А Жиль Орнан, приходившийся опричнику Орну далеким родственником, все-таки вернулся во дворец. Ближе к вечеру к его парадному входу подполз немощный старик. На вид ему было не меньше ста лет. Дряблая кожа обвисла, а глубокие морщины сделали его лицо почти неузнаваемым. Совершенно беспомощный, он лишь шевелил губами да протягивал руки к заветному перстню, что грезился ему. Легенда о всемогущем сокровище передавалась из поколение в поколение в семье Орнанов. И Жиль, прояснив подробности, стал одержим ею.
Пытаясь заползти на ступени, старик вдруг обреченно вздохнул, закрыл глаза и тихо отдал Богу душу. Смоленская дорога, которая погубит многих из его полка, больше не угрожала его жизни. Он прожил многое за те несколько часов, что кружила его богомолица по здешним болотам.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СОРОК ПЯТОЕ

Холеный майор ГИБДД Парамошкин всей своей внешностью дисгармонировал с уменьшительно-ласкательной фамилией. Грузный, высокий, статный шатен с импозантными залысинами на массивном лбу, при густых рыжих кавалерийских усах, Парамошкин прекрасно устроился бы, будь он Оболенским, Вересаевым, Георгиевым или Архангельским. Ну, или хотя бы Парамоновым. Тогда бы он непременно стал генералом ГИБДД. Но комичная фамилия тянула его вниз с самого детства. Несмотря на мощное телосложение и врожденную инициативность, друзья не воспринимали его всерьез, а новые знакомые поначалу были уверены, что «Парамошкин» — это кличка. В юности девушки примечали его, но когда приходила пора определяться с избранником, они лишь от души веселились, примеривая к себе новую фамилию, которая достанется им, если дело дойдет до ЗАГСа.
Обиженный на жизнь, Парамошкин выбрал опасную профессию милиционера, чтобы придать себе солидности. Но начальство не доверяло ему важных заданий, инстинктивно опасаясь, что тот завалит дело, вдвойне опозорив подразделение не только результатом, но и фамилией. С трудом согласившись подарить Парамошкину звание майора и добрую, но некрасивую жену Любу (в девичестве Плюеву), жестокая судьба перестала обращать на него внимание, пустив его жизнь на самотек серых будней. События в Останкине, в которых он принимал участие в качестве патрульного, стали одним из самых значимых свершений его жизни. На каждом своем дежурстве он был внимателен, суров и собран, мечтая отличиться. В своих смелых мечтах Парамошкин видел восторженные заголовки газет, в каждом из которых красовалась его фамилия. Он знал, что если она будет набрана на первых полосах «Известий», «МК» и «Комсомолки», злой рок навсегда отступит от него.
Сегодня было его дежурство, его очередной шанс. Стоя рядом со своим стремительным патрульным «Фордом» у въезда на Первую Останкинскую, Парамошкин еще издали заметил приметный черный джип «Рэнглер». Тот медленно скользил по улице, то и дело резко притормаживая, иногда останавливаясь и сдавая назад. Опытный майор ГИБДД сразу понял, что брутальный потомок знаменитого «Виллиса» совершает все эти маневры не просто так. Экипаж «Рэнглера» явно был в поиске, словно выслеживая кого-то невидимого. Легкий аромат удачи защекотал волосатые ноздри майора. Приняв охотничью стойку, он схватил бинокль и стал вести наблюдение, намертво впечатывая в память текущее время, номера транспортного средства и все его перемещения. Как только джип стал приближаться к милиционеру, тот решительно сжал жезл и, держа свисток крупным лоснящимся ртом, в очередной раз приготовился изменить свою жизнь к лучшему. Или хотя бы получить поощрение от начальства в виде запоздалого присвоения очередного звания. Но удостоверения почетного ветерана МВД и сотрудника ФСБ, которые предъявили ему пассажиры джипа, не оставили от грядущей удачи и следа. Мельком досмотрев автомобиль, майор козырнул, удрученно вздохнул и потерял к транспортному средству всякий интерес. Троица в «Рэнглере» отправилась дальше.
Если бы майор знал, что происходит внутри внедорожника, то обязательно задержал бы их, наплевав на звания и удостоверения. Двое мужчин средних лет сидели впереди. Ничем особо не примечательные, разве что очень сосредоточенные и напряженные в ожидании чуда, которое было им просто необходимо.
Чудо это могла явить им женщина, сидевшая на заднем сиденье. Чуть старше тридцати, полноватая, старомодная и некрасивая блондинка. Наметанный мужской взгляд безошибочно узнавал в ней старую деву, которой плевать на мужское внимание. Было в ее жизни что-то более важное, чем пресловутое женское счастье. И сейчас это «что-то» настолько ею завладело, что не оставляло места повседневным обыденным реакциям. Раскинув руки с раскрытыми ладонями, она сидела, закрыв глаза. Сквозь сомкнутые веки было заметно, как дергаются ее глазные яблоки. Мысленным взором она искала то, чего никогда не нашла бы, если бы открыла глаза.
Ее звали Надежда, и один из мужчин, сидевших впереди, видел в том особый знак. Она была его надеждой. Тайком он молился, прося Всевышнего помочь этой странной женщине почуять то, во что он изо всех сил старался верить.
— Вот здесь что-то… — вполголоса неуверенно говорила она, не открывая глаз, когда они проезжали по Аргуновской. — Нет, дальше, — шептала Надя, когда Васютин сбрасывал скорость до минимума.
Так происходило уже не раз — на Цандера, на Королева, на Новоостанкинской, заставляя Кирилла нервно играть желваками, выпрашивая у Господа удачу. Федя Малаев, сидевший рядом с ним, выглядел совершенно спокойным. И только изредка излишне резко оборачивался на экстрасенса, выдавая свою нервозность.
Когда они во второй раз въехали на Первую Останкинскую, уверенность в успехе стала стремительно таять. Но поравнявшись с дворцом Шереметьева, Васютин с Малаевым услышали с заднего сиденья твердое «стоп». Резко прижавшись к обочине, машина остановилась. Оба они замерли, боясь легким движением или нечаянным звуком спугнуть долгожданное чудо. Ледяную тишину их ожидания нарушал лишь мощный движок «американца», деликатно урчащий на холостых оборотах. Секунды Надиного молчания тянулись мучительно долго, не торопясь тикая в мозгу Кирилла. Он был уже готов услышать безнадежное «нет, дальше», когда экстрасенс плавно произнесла:
— Вот… кажется, здесь…
Не удержавшись, они с Федей разом повернулись к ней. Она открыла глаза. Несмотря на прохладу от кондиционера, по лицу Надежды стекали капельки пота.
— Да, вот здесь! Очень яркий след, — кивнула она.
— Какой? — коротко спросил Малаев.
— Тот же, что и раньше. Это вроде человек, но какой-то странный. След от людей совсем другой.
— А от мертвых? — дрогнувшим приглушенным голосом спросил Кирилл.
— Нет, это не покойник. Этот здесь был… Был в физическом виде, совсем недавно.
— Сердце, да? — со знанием дела уточнил Федя. Экстрасенс молча кивнула. Сказав: «Можно потихоньку ехать дальше», она снова закрыла глаза, чуть шевеля пальцами. Они тронулись, крадучись пробираясь в сторону проспекта Мира.
— Надя почувствовала работу сердца, его биотоки, — еле слышным шепотом пояснил Малаев, наклоняясь к Кириллу.
Немного не доезжая до торгового центра, Васютин свернул во двор хрущевки. Миновав его, направился к Южному входу ВВЦ. Когда до него оставалось метров тридцать, экстрасенс вновь скомандовала «стоп», но куда громче и решительнее, чем в первый раз. На этот раз пауза длилась куда дольше, пробуя на прочность Кирюхины нервы. Он заглушил движок «Рэнглера». Спустя три минуты абсолютной тишины Надя открыла сомкнутые веки и плавно сказала:
— А вот тут такое, чего я никогда не чувствовала. Очень сильный след… Очень!
— Сердце чуешь? — отрывисто бросил Малаев через плечо.
— И не только сердце… Это здесь было совсем недавно, я точно знаю, — пояснила Надежда и шумно вздохнула. Подняв руку с вытянутым указательным пальцем, она ткнула в пост милиции и нервно сказала: — Вот тут оно было. И долго.
Малаев многозначительно глянул на Васютина.
— Отлично! Долго — это сколько? — уточнил Федя.
— Не знаю точно… Минут двадцать, может, больше.
— Так, хорошо… А чего оно тут делало? — нетерпеливо подтолкнул ее Кирилл.
— Не могу понять… Но четко чувствую импульсы его мышц и крови.
— То есть оно было здесь материально, в облике человека, да? — продолжил Малаев.
— Да, наверное, — неуверенно произнесла Надя с заднего сиденья.
— Но это точно не человек? Надя, нам это очень важно знать.
Она закрыла глаза руками и посидела так с полминуты, будто к чему-то прислушиваясь.
— Точно, не человек, — ответила экстрасенс. И добавила неровным голосом: — Федор, мне что-то страшно.
— Ну что ты, Надюша! Ничего не бойся, мы рядом, и ничего плохого не случится, — принялся успокаивать ее Федя. — Самые опасные существа в Останкино — это мы. А мы на твоей стороне.
Она кивнула, соглашаясь, но было ясно видно, что меньше бояться не стала.
Милиционер с поста охраны Южного входа обеспокоенно подошел к джипу. Быстро уладив все вопросы с помощью удостоверений, они проехали вперед и направо, оставив пост за спиной.
— Так, Надя, давай продолжим, — мягко, но настойчиво сказал Малаев. — Чувствуешь другие следы?
— Нет, только там, у поста.
— Ты не торопись, сосредоточься, — уговаривал ее Федор. — Может, все-таки есть что-нибудь?
Она послушно раскинула руки и закрыла глаза.
— Кирюш, ты поезжай тихонечко, еле-еле, — прошептал Малаев, и Кирилл тронулся вперед медленней, чем прогуливающийся пешеход. Надежда сидела не шелохнувшись, словно живая параболическая антенна, сканирующая пространство. «Рэнглер» докатился до выезда на Первую Останкинскую, и Васютин затормозил, вопросительно глядя на своего приятеля. Тот жестом показал ему, чтобы он медленно двигался по улице в сторону дворца.
Когда они проехали вторую пятиэтажку, что была справа от них, Надежда аж подпрыгнла на сиденье. Да так сильно, что джип качнулся, спружинив на подвеске. Затормозив, мужчины рывком обернулись к ней. Она смотрела на них испуганными глазами, в которых стремительно набирались слезы.
— Что такое, Надюша? — как можно спокойнее спросил экстрасенса Малаев.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СОРОК ШЕСТОЕ

Генерал внутренних войск Петр Сергеевич Масленников вел ожесточенную войну. Он спал лишь в коротких перерывах между боями, да и то урывками. И никто из нескольких тысяч человек, служивших во Второй отдельной бригаде ВВ, которой он командовал, не мог хоть как-то помочь ему. Спецназ, артиллерия и бронетехника были бессильны в этой битве, которую он вел в одиночестве.
Генерал Масленников героически сражался с острым цейтнотом, который вероломно напал на него в тот день, когда его отдельной бригаде было приказано принять участие в операции по поддержанию правопорядка в районе Останкино. Петр Сергеевич был уверен, что если бы в операции участвовали только внутренние войска, то и порядка бы было больше, и цейтнота бы не случилось. Но в приказе Генштаба было четко обозначено: «в тесном взаимодействии с ФСБ, ГУВД города Москвы, МЧС, Министерством здравоохранения, службой пожарной охраны, руководителями ЖКХ города». Это самое «тесное взаимодействие» порождало огромный объем административной работы. Бесконечные совещания в Экстренном штабе сменялись докладами в Генштабе и бесконечными консультациями и рабочими встречами с чинами многочисленных госслужб, которые толклись в Останкине. Кроме того, он был вынужден участвовать в заседаниях специальной комиссии РАН лишь потому, что бойцы его бригады обеспечивали безопасность научных групп, работающих в зоне операции.
Кипучая деятельность государственного аппарата не давала никаких результатов. Испуганные чиновники судорожно пытались предпринять все возможные шаги разом, отчего деятельность становилась еще более кипучей. Бесконечные поэтапные рассмотрения высосанных из пальца инициатив и планов, проходившие в разных инстанциях, могли одновременно обеспечить полную занятость сразу пяти генералам. А ввиду архиважности ситуации Масленников был обязан присутствовать почти на всех сходках растерянных беспомощных чиновников, ведь все они должны были заручиться одобрением внутренних войск, ФСБ и МВД.
Через пару недель такой жизни генерал хотел спать больше, чем жить. К тому же стал туговато соображать. Его верный адъютант Денисов старался оптимизировать график шефа. Но несмотря на эти отчаянные попытки, Петр Сергеевич все равно работал по двадцать часов в сутки, медленно, но верно проигрывая войну цейтноту.
В эти непростые дни, а именно утром 28 апреля, в приемной Масленникова появился рыжебородый монах богатырского телосложения. Проведя не один час в попытке записаться на прием, он наконец смог перекинуться парой слов с каким-то тощим лысоватым майором, разбирающим обращения граждан, касающиеся ситуации в Останкине. Уважительно посмотрев на монаха, тот поинтересовался, есть ли у него какая-нибудь официальная бумага из Священного Синода РПЦ. Так как отец Алексий действовал по воле Божьей, которой не требовалось согласование Синода, то и бумаги у него не было. Дальнейшая дискуссия не имела ни малейшего смысла, ведь для того, чтобы майор внял воле Всевышнего, на ней должны были стоять исходящий номер и пара печатей.
Не тратя времени зря, отец Алексий принял единственно верное решение. Он отдал майору небольшой бумажный конверт, сказав, что Масленникову он очень нужен. Майор клятвенно заверил батюшку, что сегодня же передаст его лично в руки генералу.
Воля Божья оказалась сильнее бюрократии, хоть и не была оформлена по правилам делопроизводства. Случилось чудо, и конверт с рукописной надписью «от отца Алексия» не сгинул в тоннах важных бумаг, которые позволяли оправдать безбедное существование громоздкого административного аппарата. Он попал прямо в руки генералу, который впопыхах небрежно распечатал его…
И замер. Внутри была черно-белая фотография. С нее на генерала смотрел он сам, еще в звании подполковника, в обнимку с огромным майором Лешкой Стрешневым. Масленников прекрасно помнил, где и когда сделан этот снимок. В тот день под Бамутом Стрешнев спас немало жизней. Силами всего двух взводов он не дал наемникам из «Аль Моджахетдин» отрезать путь к отступлению трем ротам внутренних войск. На обратной стороне фотокарточки карандашом был написан номер мобильного телефона. Заметно волнуясь от непростых воспоминаний, воскресивших ту войну, полную подвигов, предательства и бесчеловечной грязной коммерции, он набрал номер. Слушая длинные гудки, генерал смотрел на пожелтевшую от времени фотографию, не в силах оторвать от нее взгляда. Когда трубку сняли, Масленников, не поздоровавшись, произнес:
— Восьмой, ответьте второму, прием. — Голос его дрогнул.
— Привет, Петр Сергеевич. Рад тебя слышать, дружище.
— Здорово, Лешка! Срочно выдвигайся ко мне, хоть обниму тебя.
Когда спустя час отец Алексий заходил в кабинет генерала, тот собирался выходить из него, стоя в дверях. Обняв друга и однополчанина, высокий Масленников уткнулся в плечо монаха. Затем отошел на шаг назад, разглядывая Стрешнева, которого он не видел с тех пор, как тот ушел в монастырь. Все это время их связывали только редкие телефонные звонки, и теперь Петр Сергеевич любовался тем, как преобразила Стрешнева его новая жизнь.
— Я вижу, генеральский мундир на своем месте, — мягко улыбнувшись, сказал священник.
— А вот с тебя только иллюстрации к былинам рисовать, — ответил ему генерал.
— Петь, ты почти не изменился. Как будто вчера виделись.
— А тебя, Леш, не узнать. Даже и не в рясе дело, и не в бороде. Что-то такое… как будто… — не мог подобрать нужные слова генерал.
— Да это я просто собой стал, вот и все, — помог ему монах.
— Пожалуй, ты прав, отец Алексий, — согласился Масленников, задумчиво глядя на того, кого он знал солдатом, прошедшим три войны. И вдруг генерал, словно выйдя из оцепенения, вскинул руку с часами, враз провалившись в суетную нервотрепку последних дней.
— Туда его сюда! Опаздываю! — спохватился он. — Лешка, еду в ГУВД. Ты — со мной. По дороге поболтаем. Идет?
— Как скажете, товарищ генерал, — согласился монах.
Пока шли до машины, говорили о родне и однополчанах. Как выяснилось, все, слава Богу, живы и здоровы, беды ни с кем не стряслось. Усевшись в генеральскую «Волгу», продолжающую культурные традиции советской номенклатуры, они отправились в ГУВД, то и дело притормаживая в вялотекущих пробках.
— Петя, а расскажи мне, что тут у вас происходит в Останкине? Интересно от первоисточника узнать, — сменил тему разговора отец Алексий.
— Понимаешь, Лешка… В том-то и дело, что первоисточника нет. Никто не знает, что именно происходит. Уникальная ситуация, туда ее сюда. Верхушка ФСБ, по сути, знает столько же, сколько и любой человек, следящий за новостями. Фантомы, призраки… Чертовщина, мистика. Вот что противно.
— Ты считаешь, что чертовщина? — спросил священник, из уст которого вопрос звучал весьма двусмысленно.
— Я думаю, что физические объяснения всему этому есть. Только они нам недоступны. Другие измерения, параллельные миры. Не мистика, так фантастика. Хрен редьки не слаще. Одно успокаивает. Как режим ввели и население предупредили — все сразу прекратилось.
— Думаешь, надолго?
— Чтобы думать, то есть размышлять, нужна фактическая база. Но интуиция мне подсказывает, что это будет слишком просто, если все вдруг прекратится. Наша цивилизация такого не знала. А ты что скажешь?
— Про чертовщину ты прав. Я тут недавно выяснил и с тобой поделюсь… Знаешь, Петь, оказывается, дьявол, ну или сатана, нечистый, — это не религиозная абстракция и не транскультурный образ. Такая разумная субстанция существует. И он не какой-нибудь там полюс зла. Это личность. И без этой личности в Останкине не обошлось.
— Ты меня прости, Леша, но версия про инопланетян или про дыры в другое измерение мне куда понятнее, — немного равнодушно произнес Масленников.
— Существование другого измерения не доказано. А дьявола люди из тысячелетия в тысячелетие наблюдают. Имена ему дают, в верованиях он тоже присутствует. И что реальнее? Голые научные построения или опыт сотен поколений? — возразил отец Алексий.
— Нечисть, измерения — не важно. Бороться как? В любом случае неизвестно, — подытожил генерал.
— Продолжаем диспут, — с легкой юморной ноткой произнес Алексий. — Как бороться — неизвестно. То есть нет знаний. Если считать, что дух главенствует над разумом, то получается, что вера превыше знаний. Значит, имея веру, можно победить нечисть и заштопать дырки в измерении. Вопрос лишь в том, обладает ли хоть кто-нибудь из живущих такой силой духа.
Масленников с интересом взглянул на монаха. Затем, словно желая перевести тему разговора, сказал:
— Это, Леша, красивая абстрактная философия, туда ее сюда. На данный момент все научно-технические достижения, которые имеет наша цивилизация, в Останкине обосрались — жиже некуда. Ты мне лучше скажи, ты ж в Оптиной пустыни служишь? — Отец Алексий кивнул. — А в Москву какими судьбами? По делам церкви?
— Можно и так сказать, — уклончиво ответил монах.
— Устроился нормально? В гостинице?
— Мы с соратниками в Свято-Даниловом монастыре живем.
— Понятно. Соратники с тобой из Оптиной?
— Нет, они из Троице-Сергиевой лавры. А раньше в спецназе морской пехоты служили.
— О как! Получается, у вас схожие судьбы. Интересно на себя со стороны посмотреть, Леш? — улыбнулся генерал.
Отец Алексий улыбнулся в ответ, но промолчал.
— Дано. В Москве, в районе Останкино происходит необъяснимое. Три монаха приехали по делам церкви в Москву и поселились в московском монастыре, где располагаются приемные высших иерархов, — произнес Масленников как-то отвлеченно, словно говорил о погоде. — Один монах — бывший боевой офицер внутренних войск. Кроме того, однополчанин и боевой товарищ генерала, командующего подразделением внутренних войск, которое патрулирует Останкино. Генерал этот косвенно обязан жизнью монаху. Два других — бывшие морпехи, спецназовцы. Вопрос: в каком районе Москвы у монахов дела, — закончил Петр Сергеевич, хитро глянув на Алексия.
— Ответ на вопрос ясен уже в середине задачи, — отозвался монах, слегка улыбнувшись.
— Осталось понять, Лешка, о чем ты меня попросишь.
— Да пока ни о чем, Петь. Но обещаю, что на должностное преступление толкать тебя не стану, — иронично успокоил священник генерала.
— Вот за это спасибо, — так же иронично поблагодарил тот.
Машина остановилась у входа в Главное управление.
— Мне, батюшка, водитель часа два точно не понадобится, — сказал Масленников. — Так что он может отвезти тебя в Останкино. Тебе ж в туда надо, да? — простодушно улыбаясь, уточнил генерал.
Друзья неуклюже обнялись. Пообещав позвонить назавтра, командующий 2-й отдельной бригады ВВ выскочил из машины и почти бегом направился к зданию, в очередной раз проигрывая цейтноту.
«И все-таки Стрешнев — боец до мозга костей, — думал он, заходя в ГУВД. — Оптинский монах, сан, борода, ряса. А все равно — ведь в самое пекло лезет. Только по линии другого ведомства».
— Храни его Господь, — тихонько прошептал генерал и мысленно перекрестился.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СОРОК СЕДЬМОЕ

— Что такое, Надя? — как можно спокойнее спросил экстрасенса Малаев.
— Т-тут… тут, — заикаясь, начала она и замолчала, медленно вытянув указательный палец в сторону куцего пыльного двора с двумя лавочками и помойкой, зажатого между стареньких пятиэтажек. Васютин с Малаевым по инерции уставились в пустой двор.
— Что там такое? Следы? — тихо спросил ее Федя успокаивающим тоном. — Надюша! Ничего не бойся и просто скажи нам.
— Следы, — кивнула она, выронив пару одиноких слезинок из испуганных, округлившихся глаз. — Очень яркие.
Федя нервно пригладил свои длинные волосы, резко откинув их назад.
— Как ты думаешь, когда?
— Совсем недавно. Это самые яркие.
— Пару дней назад, что ли? — недоверчиво уточнил Федор.
— Нет… Я думаю, что вчера. Или… — Экстрасенс замялась с ответом, растерянно глядя то на Малаева, то на Васютина.
— Сегодня, что ли? — меняясь в лице от удивления, спросил Федя.
— Возможно. Очень ярко.
Голос экстрасенса дрожал, в любой момент готовый зайтись в рыдания.
— Значит, это здесь было всего пару дней назад как максимум. Слушай, Надюша… Давай мы сейчас выйдем из машины и посмотрим, где это конкретно произошло. Сможем?
Она молча кивнула.
Выйдя из машины, они направились во двор. Остановившись рядом с мусорным баком, экстрасенс закрыла глаза и стала поворачиваться по часовой стрелке, вытянув вперед руки с растопыренными пальцами. Не описав и полукруга, она остановилась и пристально посмотрела на своих спутников.
— Вон там, у подъезда, — как-то по-детски ответила она.
Других подробностей Кирилл с Федей от нее не получили. А спустя пару минут после того, как они двинулись дальше, в кармане консультанта ФСБ настойчиво задребезжал телефон. Глянув на экран, Малаев попросил Кирилла притормозить и вышел на улицу, зажав трубку между ухом и плечом. Когда Федор закончил короткий разговор, он незаметным жестом пригласил Васютина выйти из машины. Подойдя к нему, Кирилл хотел было что-то спросить, но Федя опередил его.
— Звонили из конторы, у них общий сбор. Велено обязательно быть, — торжественно произнес он.
— Сколько? — спросил не на шутку взволнованный сыщик.
— Много, Кирюша. Цифру не сказали, но потрохами чувствую, что много. Говоря по-русски, до хрена, — плохо скрывая радостное возбуждение, ответил Малаев.
Васютин глуповато улыбнулся. Оба они понимали, что события стремительно набирают обороты, а значит, главное для них еще впереди. Разница между ними была лишь в том, что подполковник собирался нелегально влезть в самую гущу всего этого и не был уверен, выживет ли он, хотя сейчас его это не сильно беспокоило. Малаев же был защищен щитом спецслужб, выбираться из-за которого не собирался. Но, чувствуя себя в относительной безопасности, он прекрасно понимал, что в этой ситуации смешно говорить о каких-то гарантиях.
— И ведь пока ни черта не понятно, что происходит, — задумчиво произнес он, шаря по карманам в поисках сигарет. — Так что… Здесь сейчас может твориться любая чертовщина, а?
— Любая, Федя. В этом ты прав.
— Стало быть, тут сейчас может быть очень небезопасно.
— Ты только сейчас это понял? — недобро хохотнул сыщик.
— Ага. Надо бы убираться отсюда, товарищ подполковник… Вдруг чего… А у нас ведь Надька.
— Прав. Поехали. Я ее домой отвезу, а ты дуй в Штаб. Я от тебя новостей жду.
— Телевизор смотри, быстрее дождешься, — посоветовал Малаев, прикуривая.
— Федя, а ты как думаешь, согласится она еще разок здесь появиться?
— Ох, не знаю, ей-богу. Даже просить ее об этом не хочется. Вон как перепугалась. Да и зачем тебе она, если у тебя такой стрингер проницательный есть?
— Признал? А ты думал, у меня крыша поехала, что я к нему так прислушиваться стал?
— Каюсь, были такие мысли. Не обижайся. Канадец твой и вправду хорош.
— А то… Главное, чтоб коллеги твои его раньше времени не накрыли.
— Не ссыте, товарищ подполковник. Если сейчас заварится большая каша, а она наверняка заварится, то вряд ли они все силы на его поиски кинут. Но лучше вам быстрее делать то, что вы задумали. Кстати, может, посвятишь меня в детали, дорогой друг?
— Обязательно, Федя. В подробностях. Но сегодня вечером, идет?
— Идет. Будем друг друга посвящать, — жадно затягиваясь, согласился Малаев.
Через несколько секунд «Рэнглер» рванул к выезду из района, в сторону проспекта Мира. И вот тут-то они на себе почувствовали признаки той самой большой заварухи, в скором начале которой был так уверен Берроуз.
В конце Первой Останкинской, сразу за опустевшими торговыми центрами, в которых работали лишь несколько магазинов с продавцами в погонах, их остановил объединенный патруль ГИБДД и внутренних войск. Уже знакомый им майор Парамошкин, ставший еще важнее и суровее прежнего, основательно и дотошно проверил их документы и Надин паспорт, после чего так же основательно занялся досмотром джипа. Глядя, как он тщательно обыскивает машину, Васютин не переставал хвалить себя за то, что отвез все собранные вещи в потайной гараж, который стал для них с Берроузом временным домом.
— Позвольте спросить, что ищете, товарищ майор? — без тени сарказма спросил он у Парамошкина.
— Попрошу обойтись без ненужных разговоров, — не глядя на Кирилла, отреагировал мент. И добавил после некоторой паузы: — Товарищ подполковник МВД в отставке.
Сделав особое ударение на словах «в отставке», он с гордостью проложил незримую границу между действующим сотрудником министерства и свободным художником, некогда служившим в органах. Закончив безрезультатную проверку, Парамошкин сквозь зубы пожелал им доброго пути, как и требовалось по инструкции.
Но патруль был лишь первым признаком надвигающихся событий, словно марево перед бурей. Покинув Парамошкина, они тут же наткнулись на оцепление. Постояв с пару минут, пропустили кортеж какой-то большой милицейской шишки, влетевший на улицу Королева. Увидели несколько машин разных телекомпаний, среди которых был и фургон «Москва ТВ», которые первыми подняли тревогу. В небе послышался шум вертолетов, не тревоживший окрестности уже несколько дней. Теперь же «вертушки» кружили в останкинском небе, словно стервятники, почуявшие горе.
Кирилл щелкнул магнитолой, настроенной на «Радио рок». Но вместо громовых раскатов «AC/DC» или соловьиных трелей Меркьюри в салон ворвался экстренный выпуск новостей. Ведущий, привыкший в свободной манере рассказывать своим слушателям о музыкальных новинках и предстоящих концертах, тщательно читал сообщение информационного агентства. Выпуск подходил к концу, а потому они услышали лишь то, что на данный момент есть неподтвержденная информация о шестнадцати пропавших без вести.
— Шестнадцать? — переспросил у магнитолы Малаев, когда начался прогноз погоды. — Э, нет… Информация твоя, дядь, явно устарела.
— Думаешь, сильно больше? — спросил его Кирилл, обгоняя фургон CNN.
— Думаю, сильно, — убежденно ответил тот.
— Ребята, будет что, еще хуже, чем раньше? — подала голос Надя, робко притихшая на заднем сиденье.
— Ну, это тебе виднее, Надюша. Ты же у нас экстрасенс, — обернувшись, доброжелательно ответил ей Федя.
— Я, честное слово, не знаю, — испуганно оправдываясь, сказала она. — Но эти следы… — Она замолчала на полуслове, будто не решаясь продолжить.
— Что с ними? — стараясь казаться спокойным, спросил Васютин.
— Они… — снова неуверенно начала экстрасенс. Чуть помолчав, она, глотая подступающие слезы, наконец-то с трудом выдавила: — Они… очень страшные. В них сразу живое и мертвое, а я с таким никогда не встречалась. Такого быть не должно.
— Так-так, Наденька… Хорошо, что ты об этом сказала. А может быть такое, что это две разные сущности? — оживился Федя, повернувшись к ней через спинку своего кресла.
— Нет, точно нет. Это одно целое. Но… страшно-то не это. — Она шмыгнула носом, смахнув с глаз выступившие слезы. — Я бы еще поняла, если бы они боролись друг с другом внутри этой субстанции.
Она тяжело и протяжно вздохнула, колыхнув по-мужски широкой грудной клеткой.
— Весь ужас в том, что живое и мертвое действуют в одном направлении. Они что-то созидают. А это, это… — Не договорив, она закрыла лицо руками.
Прогноз погоды закончился.
— В Москве 16 часов 38 минут, — сказал диктор. И поставил «Роллинг Стоунз», «Из энибади сиин май бэйби».

ПОВЕСТВОВАНИЕ СОРОК ВОСЬМОЕ

А потом все изменилось, раз и навсегда. И Троекуров был тому свидетелем.
Те полчаса, когда тихо теплилась надежда, что тетка в красном спортивном костюме приснилась, были похожи на паузу перед стартовым выстрелом, когда бегуны уже задрали задницы, но стоят смирно.
И выстрел грянул. Это было в 14.45. В 17.45 в отделе уже были сведения о пятидесяти трех пропавших. Как ни настаивал Троекуров на том, что надо дать предупреждение по радио и по телику, чтобы люди не выходили на улицу, в ответ он слышал только, что вопрос решается в ГУВД. В 19.00 к приему заявлений подключили ОВД «Свиблово», направляя туда родственников. Все патрули были мобилизованы. Безрезультатно. С вертолета велась аэросъемка. Спецы с аппаратурой судорожно производили замеры. В 20.00 семьдесят четыре жителя Останкино перестали выходить на связь.
А в начале девятого стало происходить то, чего еще не бывало за время исчезновений. И никакой мистики, все банально. Толпа численностью около ста с небольшим человек, перевернула патрульную машину вместе с патрулем. Интеллигентно… Перевернули и дальше пошли в сторону Звездного бульвара. К отделению спешит автобус ОМОНа, срочно вызванный Еременко…
В 20.30 патруль ВВ закидан бутылками. Опять же культурно: пустыми бутылками, без бензина. В 20.40 толпа взята в коробку ОМОНом. Спецсредства не применяются, пострадавших нет.
В 20.45 патруль ОВД «Останкинский» закидан камнями, и это уже другая группа, около сорока человек.
21.05. Сто с лишним граждан, блокированные ОМОНом, начинают несанкционированный митинг рядом с отделом.
21.08 — нападение на патруль. Машина закидана кусками бордюрного камня. Та же группа хулиганов. В 21.20 ее действия будут жестко прерваны ОМОНом. Все арестованы. ВВ начинают оцеплять район.
В 21.30 по радио и по местным московским телеканалам транслируется обращение ГУВД ко всем, кто находится в Останкино, с просьбой сидеть дома и на улицу носа не совать.
21.40. Проезда в район нет. Митинг продолжается. В 21.50 происходит стычка между бойцом ОМОНа и журналистами телеканала СНТВ. Один журналист получил ранение. Все это время горячая телефонная линия Экстренного штаба принимает звонки от граждан, сообщающих о пропавших без вести.
В 21.55 таких сообщений — сто три. Около 22.00 на митинг приезжают глава Экстренного штаба генерал-лейтенант Белов, министр внутренних дел Мороз, префект округа и вице-мэр города. В 22.30 толпа соглашается разойтись. Из соображений безопасности всех сто с лишним бунтовщиков сажают в автобусы и развозят по домам под конвоем милицейских патрулей.
В 23.40 район закрыт для въезда автотранспорта, но возможен выезд через посты ВВ. Усиленные отряды ОМОНа остаются на ночное дежурство. Последний звонок на телефонную линию Экстренного штаба приходит в 02.11. Итого имеется неуточненная информация о ста двенадцати пропавших без вести. Заседание Экстренного штаба назначено на четыре утра.
Из показаний родственников сорока пропавших: в трех случаях свидетели утверждают, что исчезнувшие упоминали, что заходят в бар. В других двух случаях речь шла о фитнес-центрах. Снова пять упоминаний о каких-то объектах.
Ровно в четыре утра 30 апреля совещание Экстренного штаба началось. На этот раз о панацее говорили куда серьезнее. Если раньше о ней упоминали вскользь, то сейчас она стала одним из самых актуальных вопросов совещания. Результаты физических исследований, которые были готовы за час до его начала, упрямо твердили, что все параметры в норме. Еще раз осознавшие свое полное бессилие, важные дядьки перенесли заседание на середину дня. На нем предполагалось решить очень важный, принципиальный вопрос. Терапия или хирургия.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СОРОК ДЕВЯТОЕ

Информационное агентство «Россия 24». Новостное сообщение. Размещено на ленте новостей агентств (www. Russia24.lenta.ru). 29 апреля, 13.30 мск
Сегодня в 13.00 Министерство внутренних дел распространяю заявление, посвященное вчерашним исчезновениям граждан в Останкине. Волна новых пропаж спровоцировала стихийные беспорядки в районе, о которых агентство «Россия 24» подробно сообщало ранее. Они закончились стихийным митингом у здания ОВД. Пресс-служба МВД РФ утверждает, что начавшиеся беспорядки были эффективно прекращены. Министерство обращает особое внимание на то, что в ходе операции по наведению порядка спецсредства и грубая физическая сила не применялись, что позволило избежать масштабного конфликта между милицией и демонстрантами. По словам главы пресс-службы МВД, пострадавших среди гражданских лиц и сотрудников силовых органов нет. Тридцать семь человек арестованы. Все они не участвовали в митинге, а устраивали поджоги частного автотранспорта недалеко от отделения милиции, где собрались протестующие. Следователи ГУВД уверены, что эта немногочисленная группа пыталась обострить ситуацию, провоцируя милиционеров на жесткие ответные меры. В ближайшее время им будут предъявлены обвинения по целому ряду статей уголовного кодекса. Остальные участники беспорядков не будут привлекаться ни к уголовной, ни к административной ответственности.
В этом же заявлении Министерство внутренних дел обнародовало информацию о количестве исчезновений, произошедших в районе Останкино за сутки, в период с 13 часов 29 апреля по 13 часов 30 апреля. Всего было принято двести двенадцать заявлений от граждан, чьи родственники бесследно пропали за прошедшие двадцать четыре часа. Причина исчезновений остается неизвестной. Подробности расследования не разглашаются в интересах следствия. По неофициальной информации, полученной нами от анонимного источника в ГУВД Москвы, некоторые заявители утверждают, что их родственники в телефонных разговорах сообщали, что собираются зайти в бар, химчистку или кинотеатр. Необходимо отметить, что все жители района прекрасно осведомлены об опасности, исходящей от неизвестных построек. Следовательно, они направлялись в знакомые им места, что подтверждают их родственники. Источник уверяет, что ни одного сообщения о магазинах-фантомах в МВД не поступало. И что интенсивные наблюдения за районом и работа ученых не дали ни малейшего результата.
Также нам стало известно, что в ГУВД столицы пройдет срочное заседание Экстренного штаба под руководством его главы генерал-лейтенанта Мороза. На нем будет принято решение о последующих действиях силовых министерств в Останкине. Заявление МВД содержит обращение к гражданам, которое убедительно просит их не выходить из дома в течение ближайших двадцати четырех часов. У тех, кто останется в своих квартирах, будет возможность получить доставкой на дом все необходимое, позвонив в круглосуточную диспетчерскую Штаба. По неподтвержденной информации, президент РФ планирует выступить с обращением к гражданам в ближайшие часы.
В район Останкино введены дополнительные силы и несколько единиц бронетехники. Они состоят их спецназа внутренних войск, сотрудников МВД и ФСБ. Гражданских лиц на улицах практически не видно. Признаков возможных беспорядков не наблюдается.
Агентство новостей «Россия 24» продолжит освещать ситуацию в Останкине. Наши сообщения будут размещаться на ленте новостей каждый час. Все, кто может что-либо сообщить о паранормальном явлении в Останкине, могут связаться с редакцией агентства «Россия 24» по телефону 742 02 02. Или написать письмо по электронной почте на адрес ostan@russia24.ru. Конфиденциальность гарантирована.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТИДЕСЯТОЕ

Вечером 28 апреля канадский стрингер и русский сыщик были далеко друг от друга, хотя и сидели в одной пятиметровой комнатушке с низким потолком.
Берроуз расположился вплотную к маленькому кухонному телевизору. Из него торчал хвост черного кабеля, информационной пуповины, которая соединяла гараж с остальным миром. Физиономия канадца была крайне сосредоточенна. Коля вслушивался в беглую русскую речь, стараясь ничего не упустить. Сразу несколько телеканалов передавали новости из Останкина в режиме нон-стоп. Гостями студий были эксперты. Они высказывали самые разные предположения относительно прекратившихся и вновь начавшихся исчезновений. Но у всех этих гипотез была одна важная общая черта. Они не имели под собой ни малейшей фактической основы. Впрочем, как и все остальные рассуждения о природе Останкинского феномена.
Но были версии весьма занятные. Сторонники уфологической концепции подозревали, что инопланетяне воруют людей и делают это по графику — две недели работают, неделю отдыхают. Некоторые были уверены, что станция, забирающая людей в четвертое измерение, заправляется энергией. Было немало попыток анализировать положения космических тел, сопоставляя астрономические факторы с днями пропаж. Но тщетно.
В отличие от Берроуза Васютину на телевизор было наплевать. То, что пропажи возобновились, было и так понятно, но реальных данных у телеканалов пока не было. А вот то, что Малаев перестал отвечать на телефонные звонки, заставляло Кирилла изрядно психовать. Конечно же, потеря такого источника информации осложнит дело. Но это было бы еще полбеды. Федя неожиданно стал ключевым персонажем предстоящего мистического действа. Только он мог обеспечить передачу видеозаписи канадца за пределы района, если его закроют. А то, что его закроют, стало почти очевидно. С одной стороны, можно было забыть про порядочность и наплевать на Берроуза и его пленку. С другой стороны, неизвестно, как отреагирует канадец. Со зла он мог бы состряпать какую угодно историю, опубликовав ее в своей буржуазной прессе. Чем это закончится, можно было только гадать. Измочаленная психика Васютина была не в силах сдерживать нервное напряжение, которое росло как на дрожжах. Кириллу очень хотелось бить Федю ногами, несмотря на немалые заслуги товарища.
Берроуз не знал всего этого расклада, а потому беспечно пялился в телик. Он был доволен своей интуицией и профессионализмом. И с нетерпением ждал захватывающего приключения.
Когда начались восьмичасовые вечерние новости, Васютин набрал Федю еще раз, вновь безуспешно. Еще одна неприятная мыслишка присоединилась к остальным. И стала неуклонно расти, все сильнее терзая Кирилла: «А если Малаев сейчас на допросе в ФСБ? Элементарное обвинение — раскрытие служебной информации. Какие перспективы тогда?» Не найдя ответа, Васютин твердо решил ни о чем плохом не думать хотя бы в ближайшие полчаса.
Усевшись рядом с Колей, он попытался сосредоточиться на новостях. МВД обнародовало официальные данные о пропавших по состоянию на 18 часов. Если учесть, что исчезновения начались около 15.00, то цифра выглядела пугающе.
«Тридцать человек за три часа. Черт, каким же образом? Немногие оставшиеся в районе предупреждены, ведь вчера никто не пропадал, — внятно и по слогам думал Васютин, пытаясь отвлечься от канувшего Малаева. — Если известные подконтрольные факторы неизменны, то значит, что-то поменялось в самой аномалии. К тому же наверняка менты дали информацию только о запротоколированных случаях. А со скольких родственников еще не успели снять показания? Пропавших реально больше. Да, темпы жатвы растут, — рассуждал Кирилл, завидуя спокойному неведению канадца. — Но даже если пропали всего тридцать семь за три часа, район все равно закроют, — продолжал он свой мысленный монолог. — Интересно, какой режим утвердят в Останкине? Стрелять по всему живому не станут, это понятно. А можно ли будет ночью, в камуфляже и ползком, передвигаться по „зеленке“? — Вопрос был не праздный. — А Малаев будет знать про режим. И много еще чего он будет знать, хиппарь вонючий», — устало злился сыщик.
Порывшись в сумке, он достал экологическую карту района. Чтобы успокоиться, принялся карандашом отмечать на ней зоны с растущими деревьями, попутно нанося асфальтные перешейки, разделяющие спасительные насаждения.
За этим занятием и застал его теледиктор, объявивший экстренный выпуск новостей. «Несколько минут назад в Останкине произошло нападение на патруль милиции. Толпа численностью около ста человек перевернула милицейский автомобиль. Оружие сотрудниками милиции не применялось, по предварительным данным пострадавших нет».
Берроуз обернулся на Кирилла, скорчив гримасу пародийного испуга. Кирилл в свою очередь испугался по-настоящему.
— Да откуда взялись эти сто мудаков! — прошипел он, схватившись за голову. — Как не вовремя! Ну что за уроды, а?
— Что-то плохое есть? — обеспокоенно спросил стрингер на своем неподражаемом русском. Реакция московского Холмса на такую ерунду, как локальные беспорядки, его немного смутила.
— Да, Коленька! Имеем путь, чтоб жидко какать, — передразнил его Кирилл.
Канадец вмиг потерял всю свою беспечность, осознав, что он недопонимает что-то очень важное. Васютин злобно схватил телефон и вновь набрал Малаева. Но тот снова не поднял трубку, хотя его мобильник работал.
— Вот…! Я его хотел…….! Просто какая-то феноменальная…..! — яростно процедил сквозь зубы Васютин. Собравшись огромным усилием воли, он плавно сел на стул рядом с канадцем.
— Что-то случилось, а я об этом не знаю. Я прав? — спросил Берроуз по-английски, не решившись говорить на любимом родном языке.
— Нет, не прав. На данный момент ничего не случилось.
— Хорошо, Кирилл, я спрошу по-другому. А что может случиться?
— Если беспорядки продолжатся, район могут оцепить, а после совсем закрыть. Именно в этот момент ключевой человек не выходит на связь. Я должен с ним срочно встретиться. Есть незаконченные дела.
— Я понял, спасибо. Теперь я тоже могу ругаться, — серьезно сказал Коля и тут же улыбнулся.
— Только ругайся по-английски. «Имеем путь ходить всех на» русская словесность не переживет, — сказал Васютин, чуть смягчившись.
«Ну и что делать? Уехать сейчас и доставать вонючего хиппи Федю из города. А если оцепят? Можно остаться здесь. Да, остаюсь здесь. Если Федя не объявится — канадец пролетает. Ну что ж, из двух зол…»
Выбрав приемлемое зло, он продолжил разрисовывать экологическую карту Останкина, выбирая оптимальные маршруты незаметного перемещения. Экстренные выпуски новостей транслировались каждые 15 минут. Ситуация ухудшалась. Федор на связь не выходил.
В 21.40 район закрыли.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ПЕРВОЕ

Степан Аркадьевич Кузин вышел из скрипучей калитки в накренившемся рыжем заборе, которым был обнесен его дом, приютившийся на окраине села Останкина. Здесь семейство Кузиных обитало уже без малого двадцать лет. И хотя житье их не было простым, на долю свою они не роптали, дружно благодаря Бога за каждый подаренный день.
Вместе с родными благодарил его и Степан Аркадьевич, не умеющий читать и писать, но назубок знающий «Отче наш», «Символ веры» и «Богородице». Сегодня поутру он трижды прочел их, сосредоточенно крестясь и отбивая земные поклоны. Ему было за что благодарить Всевышнего, ведь ему нежданно-негаданно изрядно подфартило. Счастье, свалившееся Кузину на голову, своими масштабами превосходило все его ожидания, которые лелеял он, читая вызубренные молитвы. Справедливо полагая, что сам Господь наградил его таким образом за усердие и прилежание, он сполна отблагодарил Создателя, твердо решив впредь молиться еще чаще, дабы Он не отвернулся от него, ведь везения, которое есть Божья милость, много не бывает. Не успев еще толком насладиться сегодняшней удачей, Степан уже грезил о будущих дарах, что достанутся ему за трудолюбие, смирение и истовые молитвы.
Плотно позавтракав гречневой кашей, сваренной с сушеными опятами, что собирали они всей семьей по осени, он управился с утренними домашними делами куда быстрее обычного. Покормив скотину и многочисленную птицу, которых держало его семейство, он наскоро напялил старенький овчинный тулуп, линялую кроличью шапку, ватные портки и новенькие серые валенки, стремясь быстрее покинуть хату.
Выйдя в студеный январский день, предвещавший скорые крещенские морозы, он поспешил в заснеженную рощу на горке, чтобы вдали от семейной суеты спокойно решить, как поступить ему с дарами, внезапно посланными Боженькой. Степан Аркадьевич нес их под овчиной, для надежности прихватив свое сокровище широким синим кушаком, коим был опоясан его тулуп. Добравшись до рощи, он озябшими руками отряхнул от снега большую поваленную сосну, и, усевшись на нее поудобнее, решительно запустил пятерню за пазуху, достав оттуда Господнее воздаяние, завернутое в ветхую тряпицу. Развернув ее и осторожно положив на колени, Кузин стал благоговейно и чуть дыша рассматривать свое богатство, всецело и обстоятельно наслаждаясь обладанием.
Перед ним лежали три предмета, каждый из которых был прекрасен по-своему. Один из них, завернутый в обрывок газеты «Губернские ведомости» от 28 декабря 1904 года, Степан Аркадьевич лишь чуть развернул, понюхал, жмурясь от удовольствия, и, бережно завернув, сунул обратно за пазуху. То был крупный печатный тульский пряник, который он решил съесть позже, до вечера растягивая томительную негу ожидания и предвосхищая удовольствие.
Решив судьбу пряника, Кузин взялся за большого раскрашенного оловянного солдатика. Он был облачен в парадный мундир с эполетами времен войны 12-го года и блестящие высокие сапоги. Торжественно вытянувшись во фрунт, он прижимал к ноге верную боевую подругу — винтовку со штыком, с которой гнал он француза по Смоленской дороге.
— Ать-два, ать-два, песню запевай, — чуть картавя, отчеканил Степан Аркадьевич.
Как ни хотелось ему подольше полюбоваться своим бравым героем, но массивный паровоз, третье сокровище, настойчиво призывал обратить на него внимание. Отправив солдата к прянику, Кузин схватил паровоз обеими руками. Вещь была тяжелая, добротная, отлитая из чугуна. Труба, колеса, поршни, кабина машиниста с аккуратными дверцами и лесенкой, имперский двуглавый орел, красующийся впереди над колесной решеткой, обещали Степану Аркадьевичу завистливые взгляды ровесников и даже тех, кто был куда постарше. Не сводя глаз с роскошной вещицы, он ощупывал и оглаживал ее, будто желая поближе познакомиться со своим главным сокровищем.
Не удержавшись, он снова достал из тулупа солдата. Блаженно оглядывая оба сокровища разом, Степан подметил, что вместе они производят небывалое впечатление, способное лишить дара речи любого мальчишку на свете, будь он хоть сыном путиловского рабочего, хоть наследником престола. Искренне помолившись за здравие своего дядьки Ивана, доставившего ему отцовский подарок аж из самого Санкт-Петербурга, паренек вновь принялся рассматривать и поглаживать солдата и паровоз. Мысленно присовокупив к ним уже имеющиеся у него ценности, а именно: жестяную коробку из-под заграничных леденцов, деревянный пистолет, кокарду с офицерской фуражки, две стреляные гильзы, два осколка синего и зеленого бутылочного стекла, пряжку от солдатского ремня и треснувшую чернильницу с облысевшей кисточкой для рисования, Степан Аркадьевич Кузин сделался безмерно горд от осознания того, что всем этим он безраздельно владеет в свои неполные шесть лет.
Глубоко погрузившись в сладостные мысли о своем немалом имуществе, Степа не услышал скрипа шагов, приближающихся к нему по морозному снегу. Очнулся он лишь тогда, когда чья-то незнакомая фигура показалась среди заснеженных деревьев. Испуганно вскинув голову, он тихонько ойкнул, проворно пряча сокровища в теплую темноту тулупа.
В нескольких шагах от него стояла, опираясь на посох, старенькая бабушка. Одета она была в странную просторную одежу, чем-то напоминающую монашескую рясу, но с большим глубоким капюшоном. Ласково улыбнувшись ему, она нежно сказала надтреснутым старческим голосом:
— Чудный отрок! Одно слово истинный херувимчик. Как звать тебя, дитятко?
— Степан Аркадьевич я, бабушка. Кузин будет моя фамилия.
— Так ты Аркаши Кузина сынок, — тут же догадалась старуха.
— Аркадия Васильевича, — насупленно уточнил малец. — А вы, бабушка, папку моего знаете?
— Знаю, внучек, знаю… Я всех останкинских знаю, а иных до двадцатого колена, — хитро прищурясь, ответила она.
— И деду моего знаете? — недоверчиво спросил Степа.
— И деда, Василия Степановича, тоже знаю.
— Ух ты, здорово! — восхищенно протянул мальчишка, глядя на свою таинственную собеседницу. И тут же бойко выпалил: — А вас как звать, бабуля?
— Пелагея мое имя, внучек. Слыхал обо мне что-нибудь?
Степка отрицательно помотал головой, потряхивая ободранными торчащими ушами кроличьей шапки.
— Ну, так мал ты еще. Матушка твоя, поди, обо мне знает. Ты, ангелочек мой, уважь бабульку, просьбу мою одну исполни. А я тебе за то гостинчик дам.
Степан Аркадьевич с готовностью закивал, всем сердцем ожидая продолжения Божьей милости. Поведя по воздуху костлявой рукой, торчащей из широкого рукава странной одежи, старуха протянула опешившему Степке сладкого петушка на палочке.
— Премного благодарствую, — пролепетал он, забирая угощение.
— Чудное дитя какое, хоть плачь над тобой от радости, — заулыбалась старуха, любуясь мальчонкой, который зачарованно смотрел на янтарного петуха из жженого сахара, сверкающего покатыми боками в лучах скудного зимнего солнца, будто нарочно выглянувшего из-за тяжелой свинцовой тучи, чтобы полюбоваться на Степкину радость.
— А к петушку-то надобно и Михал Потапыча, — ласково произнесла Пелагея, взмахнув другой рукой, в которой тотчас же появился леденец в форме медведя, послушно стоящего на задних лапах.
— Премного благ…одарствую, — заикнувшись от восторга, повторил младший из Кузиных, протягивая маленькую обветренную руку к липкой от сиропа палочке.
— Лакомься на доброе здоровьеце, ангел мой. Да про просьбу бабкину не забудь, — по-доброму усмехнувшись, ответила Пелагея.
— Я не забуду, честно. Ни в жисть не забуду! — серьезно заверил ее Степка, подражая своему дядьке Ивану.
— Вот и умница. Слушай меня хорошенько и запоминай, — велела ему Пелагея. — Матушке своей Оксане скажи, что через три дня придет в село да на его окраины лихо. Пусть скажет людям, чтоб сидели на дворах, какая б нужда ни стряслась. И сам, ангел мой, не вздумай из хаты выйти. А коли будет она тебя спрашивать, откуда про лихо то знаешь, сказывай, что бабка Пелагея тебе поведала, а чтоб верили слову твоему, расскажи про посох мой да гостинцы покажи, что я тебе дала. Запомнил?
— Запомнил, бабулечка, запомнил! Сей же час к мамке побегу! — вскочив, ответил Степка, сияющий от ощущения собственной значимости. — До скорого свиданьица, — убегая, попрощался он через плечо.
И помчался что было духу к себе на двор. На бегу через тулуп он одной рукой ощупывал надежно спрятанные отцовские подарки, а в другой сжимал гостинцы, доставшиеся ему от странной бабули. Бороздя новыми валенками снежный наст, Степка беспрестанно повторял, задыхаясь:
— Через три дня в село лихо придет, всем на дворах быть, так Пелагея велела, через три дня в село лихо придет, всем на дворах быть…
С этими словами и ворвался он в хату, чуть было не сбив полное ведро грязной воды, с которым матушка его мыла пол.
— Я ж тебе, сорванец… — успела сказать Оксана Кузина, замахиваясь мокрой тряпкой на неугомонного Степку. А тот, не обращая внимания на гнев родительницы, заливисто завопил:
— Через три дня в село лихо придет, всем на дворах быть, так Пелагея велела!!! — И, не дожидаясь недоуменных вопросов, продолжил верещать: — Мне про то сама Пелагея сказала, посох у нее резной с крестом на макушке, и гостинцы она дала. Вот!
Задрав руку с зажатыми в ней леденцами, он еще раз прокричал свою речовку, словно маленький звонкий набат, предупреждающий занимающийся пожар. Глянув на побледневшую мать, маленький Кузин сразу понял, что она поверила ему. И с чувством выполненного долга торжественно засунул в рот заслуженную награду — сахарного медведя на палочке. На тревожные вопросы матери, которые она задавала ему, посадив к себе на колени, Степан Аркадьевич отвечал не спеша и обстоятельно, нехотя вынимая изо рта леденец. Пересказав свою встречу с Пелагеей в деталях, он хотел было направиться к братьям Семену и Матвею Пискуновым, что жили неподалеку, чтоб похвастать паровозом, солдатом и пряником и насладиться своим триумфом. Но Оксана остановила убегающего сына, ловко ухватив его за рукав.
— Степонька, сынок… А скажи мне, родненький, во что та бабушка одета была? — спросила она его, стараясь не выдать суеверного страха.
— А у нее такой был кафтан, как ряса попова, а еще сверху на голове, как у солдата башлык, только большой, да еще рукав широкий, и тесьмой белой перепоясана, — не задумываясь ответил мальчишка.
— А тулуп какой был на ней?
— He-а, мам, только одна одежа эта, да и все. А на ногах лапотки берестяные, какие ты мне летом делала, по ягоды в лес ходить, — нетерпеливо ответил Степка. И, пулей выскочив из хаты, бросился к Пискуновым.
Вечером в доме Кузиных было людно. Бабы с окрестных дворов собрались у Оксаны, чтобы выслушать диковинную историю. Степка, выступающий в качестве свидетеля и первоисточника, был поставлен на лавку. Важно оглядев собравшихся, он вновь повторил все, что приключилось с ним сегодня на горке, не забыв упомянуть про то, что Пелагея прекрасно знает его отца и деда. Еще раз пришлось рассказать ему и о том, во что была одета старуха. В качестве вещественного доказательства Кузин гордо предъявил пока не-тронутого сахарного петуха, между делом заметив, что еще недавно был у него и медведь.
Когда матушка отправила его спать, он услышал, как толстая Клавдия, слывшая авторитетным экспертом по части гаданий, толкования снов, старинных преданий и прочего фольклора, сказала:
— А Степка-то не врет. Оксана вон говорит, что меньше часа его не было, а пришел с двумя леденцами. Откуда взял?
— Да вы, бабоньки, сами посудите. Мороз на дворе, а она в одном балахоне да в лаптях. И как такое понимать?
— Да что тут понимать? — недоуменно переспросила ее Клавдия. — Ни к чему ей тулуп, коли она еще при Иване Васильевиче Богу душу отдала. Кликуша твоему сыну явилась, Оксана, как пить дать. Да через него предостерегла нас.
Еще немного поспорив, скорее ради общения, чем по делу, соседки единодушно постановили — на третий день мужиков и детворы со двора не выпускать, как и велела Пелагея.
Ослушаться кликушу, жившую в преданиях три с лишним века, было боязно. Да и времена тогда, в начале 1905 года, стояли неспокойные. Надрывающийся трудовой народ требовал лучшей жизни, питая русское революционное движение, крепчающее день ото дня. Всероссийская стачка, то затухающая, то вспыхивающая с новой силой, расшатала в сознании людей генетическую аксиому о нерушимой силе царской власти, наглядно демонстрируя куда более реальную силу окрепшего капитала. Русско-японская война на весь мир опозорила славу русского оружия. Восшествие на престол очередного русского государя было щедро омыто кровью трех тысяч невинных жертв, задавленных на Ходынском поле в Москве. Царская Русь, лишь недавно окончательно покончившая с рабовладельческим строем, стремительно падала в либеральные объятия буржуазной революции, которая не удержит ее, выронив на штыки революции большевиков.
Аркадий Кузин, приславший с братом подарки и гостинчик своему сыну Степке, был путиловским рабочим. Его жена Оксана знала из рассказов мужа, что творится в Петербурге. А потому она не сомневалась, что лихо, предсказанное кликушей, ровно через три дня будет в селе. Детей в тот день на двор она не выпустила. И не зря.
Необъяснимое природное явление накрыло январское Останкино, насмерть перепугав селян и даже вызвав споры в научном сообществе. Густой туман, который изредка бывал в этих местах летом, враз накрыл бывшую вотчину графа Шереметьева. И стал стремительно сгущаться. Спустя полчаса природная аномалия уже перестала походить на туман. В самых плотных туманах, которые встречаются в горных местностях, зона видимости составляет пять-шесть метров. В останкинском тумане человека можно было различить, только если он находился на расстоянии полутора метров. Стоило ему чуть отдалиться, как он начисто пропадал из виду. Вся эта бесовщина, объяснения которой нет и по сей день, длилась около трех с половиной часов. Когда туман стремительно рассеялся, испуганные селяне обнаружили сотни мертвых птиц. Синицы и снегири без каких-либо признаков насильственной смерти лежали кверху лапками на останкинском снегу.
Что стало причиной массовой гибели птиц, установить не удалось, да никто особо и не пытался — не до того было. Часто не могли установить причину массовой гибели людей, а уж птицы… И только Клавдия, выпив с соседками брусничной наливки, уверенно говорила своим низким, грудным голосом:
— Кликуша Пелагея предупредила нас, чтоб со двора шагу не ступали, от беды сберегла. А про птичек забыла. Да и нет у птичек дворов-то, вот они и перемерли в тумане этом. А если б не Пелагея, лежали б и мы рядом с синичками.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ВТОРОЕ

В промежутке с 21.40 до 23.40 Васютин чувствовал себя прескверно. Федя не брал трубку, а район был оцеплен. Чем это закончится, было неизвестно. Вполне могла грянуть тотальная эвакуация, ведь по неофициальным данным, которые давали кабельные новостные каналы со ссылкой на анонимные источники, тридцатью семью людьми пропажи не ограничились. Дело шло к сотне. Даже отмороженный канадский оптимист и тот был невесел. Когда в 23.40 сообщили, что из Останкино можно выехать, легче Кириллу не стало.
Уснуть он так и не смог. Очертив на карте зеленку и проложив маршруты, он взялся присваивать им индексы опасности. Берроуз не мешал ему. Попереживав вместе с Кириллом, он спал младенческим сном, тихонько всхрапывая.
В 7.20 утра очередной экстренный выпуск новостей сообщил, что порядку и законности в Останкине ничего не угрожает, кроме злосчастных исчезновений. Поднявшись на верхний этаж гаража, Кирилл походил из угла в угол, оправился в биотуалете и собирался звонить Феде. Но звонок с неизвестного номера опередил его. Сыщик услышал спокойный негромкий голос Малаева.
— Привет, старина. А подъезжай-ка ты минут этак через двадцать к центральному входу Тимирязевской сельхозакадемии, — с чуть лиричной интонацией предложил ему Федя.
— Что случилось? Ты заболел? Копыта слоятся? — театрально-встревоженным голосом ответил Васютин.
— Ты приезжай, — повторился Малаев, не обратив внимания на выпад. Васютин обещал быть.
Растолкал спящего стрингера, сказал, что сам ненадолго уезжает: район открыт, а ключевой человек вышел на связь.
— Имеем путь какать твердо? — спросил спросонья Коля уходящего Кирилла.
Тихую улочку Тимирязевского района заливало по-летнему радушное солнце. Птицы заходились щебетом, словно обсуждали события, произошедшие вчера в соседнем беспокойном Останкине. Редкие ранние прохожие спешили по своим делам. Недалеко от входа в ТСХА стоял мужчина, сильно смахивающий на покойного британского музыканта. Выйдя из машины, Васютин заметил, что Федя держит правую руку за спиной. «Вот и думай теперь, дать ему в хипповскую рожу или не стоит», — ухмыльнувшись, подумал сыщик. Дойдя до Малаева, он решил, что короткая и обидная нецензурная отповедь будет более уместна, и уже открыл было рот…
— Оп-па! — торжественно воскликнул Федя, выбрасывая прямо в лицо Кириллу спрятанную за спиной руку, в которой застенчиво розовел букет роз. — Вас-сюточкин ты мой! Эт тебе, — слегка заикаясь и нараспев, произнес консультант ФСБ.
Опешив, Васютин на секунду потерял дар речи, автоматически взяв букет.
— Ты, Кирюшка, храбрый, у-умный, порядочный и сильный парень. Нас-стоящий русский мужик. Я тебя так… так люблю, прям женился бы… да вот… ориентация не позволяет.
— Ну, ориентацию и сменить недолго, по нынешним-то временам, — разглядывая букет, мрачновато ответил Кирилл.
— Боюсь, эт больно б-будет. Ты ж, Васютин, мачо.
— А ты, Федя, чего такой пьяный-то?
— Потому что я… пил. Сначала водку.
— Ты когда успел-то? Еще пятнадцать минут назад по телефону нормально говорил.
— А… это со мной всегда так. Я п-по телефону не пьянею. Со студенческих лет, чтоб мамка не спалила.
— Ты как считаешь, с тобой о делах говорить-то можно?
— Эт тебе видней. Ну, ты ж г-говоришь… и ничего.
— Ты с экстрасенсами своими так лихо нарезался?
— Да на хера они… вообще сдались, клоуны эти! Две недели по району лазали… зенки свои закроют, руками водят, шарлатаны. Все говно на газонах п-перепробовали, и чего? Говорят, не ди… не диагностируется чуждая энергетика. Я им, тупицам, подарок сделал.
— Подарок? — с интересом спросил Кирилл, который внимательно слушал Федю. Он знал, что пока тот не выговорится, обсуждать с ним что-либо бесполезно.
— Ага! Подарки. Ка-аждой скотине.
— И что подарил?
— Ре-екламу — двигатель торговли. В «МК» до конца года объявления одной строкой. С их мобильными, само собой.
— Объявления? — недоуменно переспросил Васютин.
— Ну да, объявления. Приворожу любимого, к-кодирую по фото, прокляну энурез, заговор на успех. И вот еще… эт-то… обряд на деньги и сниму порчу в д-день обращения. И каждому еще добавочку п-приписал, не пожмотился. Сто!! Сто процентов гарантия! И еще там в скобках… верну деньги. Год, Кирюха! Год выходить буд-дет, эври божий дэй! Пущай практикуются, п-потомственные хренчёвидящие.
— И Надьке объяву подарил?
— А как же! Но ей другую, в «Вашингтон пост». Там текст так-кой длинный… Я самый крутой экстрасенс, вижу только то, что понять не могу, а потому я очень ссу и постоянно плачу. И… и телефон.
— Феденька, а зачем же в «Вашингтон пост»?
— Так она его не читает. А то в «МК» прочтет — обидится. А она баба-то хорошая. Экстрасенс вот из нее дерьмовенький… Зато человек прекрасный. Ну н-не все же, кто называют себя экстрасенсами, должны ими быть, правда?
— Правда, Федя. Поехали-ка… Мне тут надо в одно место заскочить… быстренько.
Малаев прерывисто вздохнул и безропотно пошел за Кириллом, слегка покачиваясь. В машине Васютин понял, что последнюю порцию Федя выпил совсем недавно. И порция эта была весьма внушительная. Малаев продолжал пьянеть, слезно просил порулить, требовал справедливости и зычно пел песню про паромщика, иногда переходя с языка оригинала на путаный английский.
Через десять минут они были во Владыкине, у одного из безликих бетонных домов.
— Главное, чтоб никуда не свалил, — пробормотал Кирилл, набирая номер. — Привет, свиненыш! Дома? — сказал он, когда ему ответили. — Да не, все нормально. Чего? Да кому ты нужен! Вообще забудь, что ты существуешь, и успокойся уже. Из машины ни ногой, а то ударю, — последнюю фразу он буркнул Малаеву, открывая дверь джипа.
— Быдло! — ответил тот. И добавил: — Дари ему цветы после этого.
— Слушай, мне нужна та штука, которую ты мне давал, когда я Бурята искал, — продолжил разговор Васютин по телефону, погрозив Феде кулаком и захлопнув дверцу. — Есть такая? Тогда выходи вниз.
Через пару минут из подъезда вышел заспанный человек неопределенного возраста, в дешевом спортивном костюме. Поздоровавшись с Кириллом, он что-то протянул ему и спросил:
— Много работы?
— Да не, не для того. У меня дружок в машине, пьяный в усрань. А ему надо соображать через пятнадцать минут.
— А, понятно. Этого точно хватит. Кирилл, а он не сердечник?
— Да нет вроде. Слушай, а как ему это дерьмо дать-то?
— Пусть просто выпьет, да и все. В спрайте разведи и дай. Через двадцать минут будет сухой.
— Понял. Спасибо, выручил. Слушай, а в фанте можно развести?
— Да хоть в моче, без разницы, — ответил парень, сухо попрощался и пошел домой.
Через двадцать минут Малаев был зеркально трезв, чему немало удивился.
— Это чего такое было? — заинтересованно спросил он Васютина.
— Это, Федя, незаконный отрезвитель. Эффективно?
— Не то слово, — согласился Федор, прислушиваясь к ощущениям.
— А вот теперь, дружище, я тебя очень внимательно слушаю.
Федя помолчал, растерянно водя глазами, пожал плечами, словно говоря «а что тут скажешь?». И начал:
— С трех часов дня до двенадцати ночи было сто сорок три сигнала. Это мне эфэсбэшники сообщили, по долгу службы. Сам все понимаешь.
— Федя, как человека прошу, давай без этих многозначительных фраз. Я не понимаю, как это возможно, — с трудом сдерживая нервозность, сказал Васютин.
— Все очевидно… Но до сих пор необъяснимо. Эта хрень мимикрирует под разные объекты. Магазины-фантомы в прошлом. Если у этого… как это назвать, не знаю… Так вот, если у него есть возможность маскироваться под что угодно… Сложно даже представить, что нас ждет. И до сих пор никаких следов. Вчера, в самый пик исчезновений, в Останкине были и мои придурки, и лаборатория РАН. Толку — хрен. Сегодня в 14 часов большая сходка в Штабе.
— Об эвакуации речь пойдет? — нетерпеливо встрял Кирилл.
— Нет, это вопрос уже почти решенный. Формально его будут обсуждать, но не более того. Конкретный план изоляции будут разрабатывать.
— Федь, когда, по твоим прогнозам, район закроют?
— Через двое-трое суток, я думаю.
— Ты представляешь, какой режим будет в районе? Хотя бы в общих чертах.
— Пропускная система, патрули, прочесывания. Какие-нибудь датчики поставят, камеры. Править бал будут внутренние войска и ФСБ.
— А я уверен, Федя, что поначалу многие родственники пропавших попытаются остаться в районе.
— Скорее всего ты прав. В первые дни останутся возможности для маневра. Потом — нет. И вот что я тебе скажу, Кирюха. После эвакуации исчезновения продолжатся.
— Так кому исчезать, если там одни внутренние войска останутся?
— Вот они и будут исчезать.
— Думаешь?
— Уверен.
— Так, все ясно. Теперь мой выход. Предлагаю тебе одну крайне интересную сделку, — многозначительно сказал Васютин. Малаев кивнул, готовясь слушать. — Если у нас получится, Федя… вряд ли мы увидимся. Но ты мне очень нужен.
— Прекрасное чувство, — мечтательно произнес Малаев.
— Какое? — не понял сыщик.
— Когда нужен кому-нибудь. Да к тому же очень. Слушаю тебя.
— С одной стороны, все предельно просто, — обстоятельно начал Васютин.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЕ

Консилиум был в самом разгаре. Просторный кабинет трещал по швам от обилия собравшихся эскулапов. Матерые практики и просвещенные теоретики с регалиями и без оных, все они экстренно искали то единственно верное лечение, способное спасти уникального больного. После обманчивой ремиссии неожиданно наступил глубокий кризис. Выбранное лечение себя не оправдало, подарив пациенту лишь кратковременное облегчение. Теперь же его состояние было критическим, а потому вопрос стоял ребром, требуя безотлагательного ответа. Терапия или хирургия?
Когда необъяснимая болезнь только началась, большинство участников консилиума верило в терапию. Сейчас же многие, даже самые убежденные противники операционного вмешательства, уповали на скальпель, который в опытных руках виртуозного хирурга принесет быстрое исцеление. Возможность продолжения терапии еще рассматривалась, но больше ради полемики. Все «доктора», присутствующие на этом совете, знали, что пациент ляжет на операционный стол. Напряжение дискуссии ослабевало, явно свидетельствуя об убедительной победе хирургов над терапевтами. Да и терапевты давно уже обдумывали, какое восстановительное лечение назначить после операции.
Председатель консилиума генерал-лейтенант Белов, тяжело и задумчиво вздохнув, терпеливо дослушал очередного врача, выступающего за кардинальное хирургическое вмешательство. Когда тот закончил, он сурово кашлянул и произнес то самое слово, которое уже не раз несмело звучало в этих стенах:
— Итак, значит… Эвакуация и полная блокада района. Есть аргументированные возражения?
Собравшиеся молчали, соглашаясь с неизбежным.
— Может, это и не решит проблему окончательно, но… Хотя бы предотвратит жертвы среди населения, — сказал председатель Экстренного штаба. Он снова вздохнул и помассировал ноющие виски. — Остается надеяться, что за пределы Останкина эта чертовщина не выберется, — добавил он, понизив голос. — Ну, и… В пустом районе мы сделаем все, чтобы найти эту… аномалию. — Собравшиеся согласно закивали. — Итак, уважаемые коллеги, принципиальное решение мы приняли. Займемся разработкой плана операции.
Еще несколько дней назад такой поворот событий показался бы невероятным. Но двести двенадцать пропавших за сутки круто изменили ситуацию. Обнадеживающее затишье, полное упований на силу могущественной государственной машины, сменилось окончательным осознанием беспомощности и неизбежности капитуляции. Все участники совещания, от бывалых вояк до гражданских врачей и психологов, в кулуарных перекурах сходились в том, что события последних суток были похожи на жестокую демонстрацию превосходства. Даже те, кто раньше был ярым противником любых объяснений, теперь уверовали, что за абстрактным термином «паранормальное явление» стоит некто разумный, о чем и говорил им похожий на хипаря консультант ФСБ. Лишь самые черствые и циничные из членов Штаба не слышали воплей совести, обвиняющей их в людском горе, наполнившем Останкино. Остальные были мрачны и растеряны. Полная эвакуация жителей района обещала им, что смутное чувство вины, поселившееся где-то за грудиной, перестанет расти день ото дня пропорционально списку пропавших. Она сулила им новую надежду на победу, такую необходимую и живительную.
Через несколько часов напряженной работы, по-военному четкой и организованной, план операции по изоляции Останкина от города, страны и всего остального мира был готов. Он основывался на утвержденной процедуре эвакуации населения в случае войны или природных катаклизмов.
Вручив протокол совещания и план операции полномочному представителю президента, начальник Штаба генерал-лейтенант Белов, уткнувшись взглядом в какой-то листок, сказал:
— Мы ждем приказа главнокомандующего о начале операции. Как только он поступит, действуем четко и быстро. Информируем население, силами внутренних войск закрываем район и начинаем эвакуацию. За тридцать часов должны успеть вывести гражданских из опасной зоны. — Он внимательно посмотрел на командующего внутренними войсками Васильченко и на заместителя главы МЧС Дорина. — Как только район опустеет — блокируем его, к чертям собачьим, — злобно добавил Белов, так яростно сжав кулаки, будто собирался набить морду паранормальному явлению. — Я уверен, что приказ об эвакуации мы получим, — произнес он после некоторой паузы. — Так что давайте не будем терять драгоценное время и займемся проработкой деталей.
Кабинет ожил, наполняясь звуками приглушенных голосов. В этот момент телефон капитана Троекурова зазвенел вибрирующим корпусом о пригоршню монет, лежавших в Валеркином кармане. Дисплей бывалого поцарапанного «Самсунга» сообщал, что звонили из отделения. Шепнув что-то на ухо Еременко, он тихонько извинился и вышел. Когда капитан вернулся, все члены Штаба смолкли, выжидательно глядя на него. По лицу Валерки было видно, что случилось что-то значительное.
— Следователь Троекуров, доложите обстановку в Останкине! — скомандовал полковник Еременко.
— Коллеги! У нас есть еще один свидетель. И трое его друзей, пропавших без вести у него на глазах, — произнес Валерка, запнувшись от волнения и шумно сглотнув. В кабинете стало так тихо, что Троекуров отчетливо слышал биение своего сердца. — Так… Дело обстояло следующим образом, — начал он, нервно теребя редко надеваемый, а потому непривычный галстук. — Около двадцати минут назад в отделение прибежал перепуганный парень восемнадцати с половиной лет. Он рассказал, что шел по улице Королева с тремя друзьями. У Телецентра они решили перейти дорогу. Так вот… Трое спустились в подземный переход, а он пошел поверху. Дорогу пересек и понял, что там перехода нет. Бросился обратно. И на противоположной стороне его тоже не было. Исчез вместе с тремя его попутчиками. Парень клянется, что лично видел, как они спускались вниз по лестнице. Ему уже сделали экспресс-анализ на наркотики. Чисто. Впереди психиатрическая экспертиза. Три патруля прибыли на место происшествия. Всё оцепили, ждут криминалистов и людей из Академии наук.
Валерка замолчал. По кабинету пошел приглушенный гул, как круги на воде, бегущие прочь от нырнувшего камня. Солидный федерал, похожий на молодого Брежнева, размеренным басом обратился к главному врачу из «Медицины катастроф»:
— Аркадий Григорьевич, как только психиатры с ним закончат — сразу к нам, даже если он окажется вруном и психом.
Врач сдержанно кивнул и взялся за телефон, чтобы отдать поручение. Еременко равнодушно уставился в стол, пытаясь скрыть справедливое негодование.
«Сижу тут с ними, жопу протираю, словно от меня что-то зависит! А там таких свидетелей из-под носа уводят! Ну что за дерьмо!» — подумал расстроенный Троекуров.
— Эта штука мимикрирует, без сомнений, — голос Феди Малаева отчетливо прозвучал в беспорядочном гуле. Белов так проворно дал слово консультанту ФСБ по паранормальным явлениям, словно давно уже мечтал об этом.
— Мы слушаем вашу экспертную оценку, — важно сказал начальник Штаба, уже успевший забыть о Федином существовании.
— Не надо быть экспертом, чтобы понимать, что это Нечто изменило тактику. После предупреждений оставшиеся в районе могли зайти в неизвестное загадочное здание только специально. Но те, кто хочет попасть в фантом намеренно, ему не нужны. Это очевидно, ведь еще никому из тех, кто ищет встречи, не удалось даже увидеть фантом. А желающих немало. И Нечто стало действовать по-другому. Я уверен, что оно теперь использует как ловушку объекты, которые хорошо знакомы людям. Просто копирует этот объект, возникая перед ним. — Федя внимательно посмотрел на присутствующих. И сразу же пояснил: — Человек подходит к двери прачечной, берется за ручку, открывает, заходит. А реальная прачечная всего-то на метр дальше. Фантом как бы образовывает фальшивый фасад. Кроме того, Нечто экспериментирует с новыми формами. Подземный переход ему удался, он обязательно использует его еще раз. Но это не так опасно, как мимикрия под реальные объекты. Я думаю, что если мы срочно не запрем всех жителей района в их домах до начала эвакуации, то потери будут огромными. Мне кажется, что следующим его шагом станет мимикрия под жилые дома. Люди пойдут домой, в родные подъезды. О такой опасности их никто не предупреждал. Вы представляете, какой у него может быть урожай? — закончил Малаев в мертвенной тиши кабинета.
— Так, паниковать нельзя. Паника нам сейчас совсем ни к чему, — неуверенно произнес начальник Штаба Белов, обращаясь не то к жителям Останкина, не то к Штабу, а может, и к самому себе.
— А если это Нечто такое коварное, что ж оно сразу под дома не замаскировалось? — сердито спросил у консультанта федерал, сдвинув брежневские брови.
— Откуда ж я знаю? Объяснений может быть много, да только все они — сплошные догадки, — мирно ответил Федя, пожав плечами. — Может, ему для копирования реальных предметов нужно больше энергии? Или он специально обстановку нагнетает. Или просто играет с нами. Вдруг наш враг — обычный ребенок, которому нравится такая игра?
— Какой еще ребенок? — обескураженно пробормотал Белов.
— Потусторонний, инопланетный, из другого измерения. Или проказник из той цивилизации, которая живет на Земле вместе с нами, только старше нашей на много тысяч лет. Выбирайте вариант, который вам больше нравится. Ни один из них нельзя ни подтвердить, ни опровергнуть, — ответил Малаев, грустно улыбнувшись.
Глава Штаба недовольно насупился.
— И давно у вас такие догадки по поводу этой микри…
— Мимикрии, — подсказал Федя. — Со вчерашней ночи. Но это только предположение.
— Ладно, оставим гадания для другого раза, — раздраженно хмыкнул генерал-лейтенант. — По поводу повторного предупреждения, чтоб из дома не выходили, — я согласен. Сегодня сделаем.
— Сейчас бы надо, — уверенно глядя в глаза Белову, сказал Федя.
Пропустив эту поправку мимо ушей, начальник Штаба продолжил:
— Будем обсуждать детали операции. Сперва — взаимодействие. Всё должно быть четко и понятно, без самодеятельности и дурацких инициатив. Начнем с внутренних войск.
Только генерал ВВ Масленников открыл было рот, как Белов прервал его:
— Но… сначала прошу пару минут времени. Надо позвонить полпреду президента.
Взяв со стола солидный мобильник, Белов тяжело поднялся и вышел из кабинета.
Федя точно знал, о чем будет говорить начальник Штаба с полпредом. «Только бы слово „мимикрия“ не забыл. Хотя не страшно… Полпред мужик умный и образованный, подскажет», — подумал Малаев, глядя в спину уходящему Белову.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОЕ

В гараже, который стал временным домом для Васютина и Берроуза, было немало вещей: нужных и не очень, дешевых и по-своему ценных. Но по-настоящему бесценной была лишь одна. Со стороны она выглядела более чем заурядно. Большая синяя спортивная сумка, в которой лежали какие-то угловатые предметы разного размера. Ничего важнее этих странных вещиц в жизни Кирилла Васютина не было. Он не задумываясь убил бы любого, кто вздумал бы покуситься на невзрачную сумку. В ней лежала единственная надежда на спасение жены и ребенка.
Вернувшись со встречи с Малаевым, Кирилл достал ее и подержал в руках, словно примериваясь к решающему шагу всей его жизни.
«А если чего-то не хватает? Или какой-нибудь значок неправильно выпилен… Или, например, Вигалин просто ошибся. Повлияет это на результат? А вообще вся эта затея может на что-нибудь повлиять?» — холодея от страха, думал он.
Достав из внутреннего кармана куртки свернутый пополам лист, он развернул его и долго глядел, будто разгадывая шараду. Бережно сложив, убрал его обратно.
— Даже если я сошел с ума… Это лучше, чем просто бессмысленно ждать. Лучше! — прошептал он.
«Вигалин не ошибся. И сделаны они все правильно, четко по рисункам. — Он замер, прислушиваясь к себе, но так и не смог понять, верит ли в свою догадку или нет. — Скоро я все узнаю».
Поведав последние новости о мимикрии Берроузу, он вдруг заметил, что на канадца это произвело немалое впечатление. «Надо ему обязательно рассказать. Риск немалый, он должен быть предупрежден».
Кирилл вдруг вспомнил свой первый разговор с Александром Степановичем Вигалиным. Это было на следующий день после того, как Берроуз рассказал ему об останкинской ведьме. Тогда Кирилл всю ночь просидел в Сети, собирая и анализируя любую информацию, прямо или косвенно относящуюся к истории Останкина. «Какой-то канадский стрингер меня обставил. Позор!!! Он про ведьму узнал, все проанализировал, а я — нет», — клял он себя, вгрызаясь в гигабайты информации.
Кирилл мог объяснить себе это только шоком, накрывшим его, когда пропала семья. Через семнадцать часов напряженной работы он очень многое узнал и кое-что понял. Цель была видна, хоть и казалась безумной. Но других не было, и он решительно двинулся к ней.
Перерыв все возможные справочные ресурсы и переговорив с десятком экспертов, Васютин убедился, что Александр Степанович — лучший из доступных специалистов по средневековому оккультизму. Позвонив Вигалину, он сказал буквально следующее:
— Мне необходимо восстановить одну из частей сатанинского ритуала пятнадцатого-шестнадцатого веков. Речь идет о жизни моей семьи.
Почтенный пожилой культуролог поначалу испугался, но Васютину все же удалось убедить его в своей вменяемости. Они встречались трижды, прежде чем все было готово.
— Коля, сегодня объявляю день английского языка, — безапелляционно заявил Васютин Берроузу. Тот лишь вздохнул. — Но у меня есть для тебя и хорошая новость, — успокоил его Кирилл.
— В Останкине хорошая новость теперь большая редкость, — ответил канадец.
— Сегодня будем пытаться познакомится с останкинским привидением, — значительно сказал Васютин после недолгой паузы. Коля резко вскочил. — Но сначала я должен тебе кое-что рассказать, а потом ты примешь решение о своем участии.
— Я его уже принял, — уверенно заявил Берроуз. — Но с большим интересом послушаю тебя.
Васютин ухмыльнулся и взял в руки сумку — бережно, словно величайшее сокровище. Он устало опустился на стул.
— Коля, я тебя очень прошу слушать внимательно и думать головой над тем, что ты услышишь, — сказал он, стараясь придать своим словам значимости.
— Я обещаю, — ответил канадец.
Кирилл в двух словах описал свои поиски материалов по истории района.
— Так вот, история гласит, что опричник и чернокнижник Орн действительно был владельцем этой земли. Все, что касается ведьмы, — предание. И оно утверждает, что она была зверски убита тем самым Орном.
— Наверное, бабушка защищала православную веру, — предположил Берроуз.
— Есть предположение, что она прокляла сатаниста, а за это он посадил ее на кол. А сам потом сгинул в болотах при загадочных обстоятельствах. Разумно предположить, что отношения у них явно не дружественные. Если мы допускаем существование ведьмы… значит, допускаем и все предание. А из него следует, что останкинская ведьма и Орн — лютые враги. При этом ведьма совсем недавно появлялась в районе. Наша задача — сделать так, чтобы она появилась еще раз. И не просто появилась, а прямо перед нами.
Сделав паузу, Васютин внимательно посмотрел на канадца и спросил:
— Есть какие-нибудь идеи, как нам этого добиться?
Сосредоточенно наморщив лицо, Берроуз задумчиво уставился невидящими глазами в пол. Через несколько секунд он вскинул удивленный взгляд на Кирилла и с некоторым сомнением спросил:
— Приманка?
— Умница! Именно она! — радостно и облегченно ответил Васютин. Догадка стрингера подтверждала, что его план верный. Во всяком случае — единственно возможный. — Нам с тобой надо обмануть бабку Пелагею. Мы сделаем точно такую же пентаграмму, которую использовал этот Орн.
— У тебя есть ее образец? — отрывисто спросил Коля, с нескрываемым любопытством поглядывая на сумку.
— Детальный образец, Коля. Его дал мне самый именитый спец по оккультизму Средних веков.
— Он мог ошибиться?
— Хороший вопрос. Меня он тоже интересует. Но если наш эксперт и ошибся, то совсем немного. В целом это та самая пентаграмма, которую Орн использовал в своих черных мессах.
— И она у тебя? — ерзая от нетерпения, спросил Коля.
— Ее главные части — символы.
Васютин расстегнул сумку и стал вытаскивать фигурные куски фанеры. Схватив несколько деревяшек, Коля восхищенно осмотрел их, будто перед ним были диковинные произведения искусства.
— Мы выложим окружность пентаграммы из светлого гравия, которым засыпана земля у гаражей. — Кирилл вынул из внутреннего кармана куртки сложенный листок и, осторожно раскрыв его, будто древний манускрипт, протянул Берроузу. — Внутри него разместим символы точно так, как указано на рисунке.
— И что? — спросил канадец, шумно сглотнув от волнения.
— Ну… и будем надеяться, что наша ведьма учует сатанинскую выходку и появится, чтобы остановить нас. Как я понимаю, это наш единственный шанс. А ты как думаешь, Коля?
— Да, похоже, что ты прав. Других возможностей я не вижу.
— Вот и я тоже. Остается только молиться, чтобы это сработало.
— А когда она появится, то мы… — начал канадец и замолчал, предлагая Кириллу закончить фразу.
— …то мы просто все ей расскажем.
— Что именно? — чуть неуверенно спросил Коля.
— Да я и сам толком не знаю. Скажем все, как есть. Вернее, я скажу. Что семья моя пропала и что мне нужна ее помощь. Наверное, так?
— Кирилл, ты думаешь, она нас поймет?
От предчувствия грядущих фантастических событий Берроуз залился ярким румянцем.
— Мне куда интереснее, появится она или нет. Вот что главное. Ты, Коля, когда-нибудь видел привидение?
— Нет, сам не видел. Но знал нескольких людей, которые видели.
— Может, они просто тебе врали, чтоб стать героями сюжета? — с сомнением предположил Васютин. Канадец почесал макушку.
— Нет, я так не думаю. Я и не собирался их снимать. И говорили они об этом весьма неохотно. Им даже вспоминать об этом было страшно.
— Вот, Коля… Именно об этом я и хочу с тобой поговорить.
— Я не из пугливых. В моей жизни было немало страха. Я уже давно перешел с ним на «ты». Обо мне не беспокойся. — В голосе стрингера засквозила обида.
— Я знаю, что ты храбрый русский парень, — поспешил успокоить его Васютин. — Но я все равно должен тебе сказать. Ты и сам прекрасно понимаешь, чем это может закончиться. Мы не знаем, появится ли ведьма. И кто может появиться, кроме нее. Или вместо нее. Разложить сатанинскую пентаграмму — это опасно даже в обычной ситуации. А в нашей — опасно вдвойне. Для меня это вопрос спасения моей семьи. А ты должен еще раз подумать, стоит ли репортаж такого риска. Даже если это самый важный репортаж в твоей жизни.
— Кирилл, я уже давно все обдумал. Я пойду до конца, чего бы мне это ни стоило. И давай больше не будем говорить об этом. Я принял решение, — вновь обиженно ответил Берроуз.
— Тогда мы сделаем это сегодня после заката. Времени у нас немного. Район эвакуируют со дня на день, — произнес Васютин, задумчиво глядя на сумку.
— И где мы будем создавать эту пентаграмму? — поинтересовался Берроуз, глядя в листок с рисунком.
— Здесь, недалеко. Прямо за гаражами есть полесок. Надо лишь перелезть через забор. Это территория компании, которая занимается посадками цветов и деревьев в городе. Я был там вчера и присмотрел небольшую полянку. Она подойдет.
— Кирилл, а ты боишься? — вдруг прямо спросил Коля.
— Да, боюсь. Боюсь, что не сработает.
— Надо верить, Кирилл. Тогда сработает. Я точно знаю.
— Хорошо, будем верить, — согласился сыщик.
Они принялись обсуждать детали. В те минуты Васютин почувствовал нечто такое, что было неведомо ему ранее. Странное, ни с чем не сравнимое ощущение единения с человеком, которого он почти не знал. Неожиданно для себя он вдруг заметил, что ощущает канадца каждой клеткой своего тела, будто родного человека. Чувствует его восторг, страх и отчаянную решимость. Они жили сейчас единой целью. И это рождало в них схожие вибрации, заставляя их души звучать в унисон. Тогда, в тесноте гаража, между ними происходило великое таинство единения чужих людей, которое переплетало их надежнее, чем долгие годы дружбы. Так стремительно роднятся солдаты, оказавшись в окопах под огнем, защищая родину и всех тех, кто остался за линией фронта. Это восхитительное, небывалое чувство дарило Васютину силу и уверенность в том, что он сможет спасти Олю и Женьку.
На закате телефон Кирилла натужно завибрировал, приняв звонок с незнакомого номера. Сыщик решил, что звонит Федя. И не ошибся.
— Привет, это я, — отрывисто сказал Малаев. — На майские праздники у меня все уедут из города на дачу. Так что готовься. Надо будет оторваться по полной.
— Понял, буду готовиться. Ты звони ближе к делу, — ответил Васютин.
— Ладно, до встречи, — сказал Федя и отключился, растворившись в тишине замершего аппарата.
— Район эвакуируют, Коля, — сообщил он Берроузу смысл зашифрованного Фединого послания.
— Звонил тот самый важный человек? — догадался он.
— Ага, — кивнул Кирилл. — Я думаю, что начнут уже завтра. Держи телик включенным, скоро будут важные новости.
Через час с небольшим ночь опустилась на Останкино, словно мешковатый маскхалат. Где-то вдалеке истерично взвыла сирена, заставив обитателей гаража замереть, тревожно прислушиваясь. Когда звук стих, удаляясь, они переглянулись. Оба были одеты в камуфляж. Берроузу он был заметно великоват, отчего тот походил на сына полка. В руках стрингер держал компактную профессиональную камеру. В его разгрузочном жилете лежали сменные аккумуляторы, выключенный телефон, фонарик и самое необходимое — деньги и документы.
Снаряжение Кирилла было куда более массивным, ведь в случае удачи он был готов покинуть это измерение, шагнув в неизвестное вслед за женой и сынишкой. За плечами у Васютина примостился рюкзак, туго набитый самым необходимым. Совершенно не представляя, что он увидит по ту сторону фантома, сыщик постарался взять все, что могло ему пригодиться. С одной стороны, собираясь попасть в другое измерение, Кирилл чувствовал себя глупо, собирая всевозможные инструменты, маленькие и побольше.
«И на кой черт мне там отвертки? Неужели там будет что-нибудь такое, что можно открутить? — думал он, укладывая сумки. — Что я увижу за порогом этого магазина? Может, там просто сизый туман или непроглядная темнота. Или сизая темнота вперемежку с непроглядным туманом. И в центр этого всего, предположим, вкручен маленький винтик. Этакий ключ к иному измерению. А я без отвертки. Что тогда? А если не винтик? Если гайка? Гаечные ключи, получается, тоже надо взять. Господи, бред какой… Что я делаю? — Растерянно постояв перед ящиком с инструментами, он все же продолжил сборы. — Ладно, бери все подряд, раз тебе так спокойнее».
В итоге в его распоряжении оказались ножницы по металлу, портативная циркулярка, кусачки, отвертки, топорик, шило, микродрель, индивидуальная аптечка бойца спецназа и много еще чего такого, что должно было помочь ему совладать со зловещей потусторонней неизвестностью. В сумках нашлось место даже для двух мотков троса, карабинов и подвесной системы — остатки юношеского увлечения альпинизмом. Под камуфляжным комбинезоном надежно скрывались ПМ и ТТ в двойной наплечной кобуре.
Берроуз и Васютин молча смотрели друг на друга, скованные важностью момента. До этой минуты они только обсуждали возможность попытки проникнуть за границу этого мира. И вот наконец-то, после стольких слов, пришло время сделать первый шаг.
— Так, Коля, ты все запомнил по поводу твоего выхода? Понял оба варианта? Все просто. Главное — никакой самодеятельности. Идет? — строго наставлял Кирилл канадца.
— Да, буду действовать строго по инструкции, — заверил его Берроуз.
— Все остальные сработают безупречно, я уверен. Если будешь выходить из закрытого района, что самое важное?
— Я понимаю, дружище, не беспокойся так за меня. Буду истерично требовать посла. А люди из фонда сразу подключатся?
— Да, как только тебя арестуют — тут же начнут обращаться в МИД, МВД и ФСБ. И разошлют информацию в СМИ. А уж коллеги твои из западных изданий ждать себя не заставят. Все будет путем.
— А вот тебе, господин сыщик, если ты до цели дойдешь, будет не к кому обратиться с петицией, — грустно сказал Коля. — Честно… Когда все это только началось, я не беспокоился о том, что будет с тобой, если ты туда попадешь, — опустив глаза, сказал Коля приглушенным голосом. — А вот теперь очень беспокоюсь, — признался он после неловкой паузы.
— Это потому что ты русский, — успокоил его Кирилл.
— Да, — встрепенулся канадский гражданин. Он воспринял слова сыщика как комплимент.
— Я буду ждать твоего возвращения, Кирилл. Очень.
— Спасибо, Коля. Дал бы Бог туда попасть. А там… там повоюем.
Они вышли из своего убежища. Стараясь не шуметь, заперли его на массивный навесной замок. Их бокс находился в самом дальнем конце территории гаражного кооператива, но все же они вели себя как можно тише. Сторож дед Игнат, которому Кирилл сказал, что днями напролет будет чинить машину, был щедро одарен водкой и закуской, а потому уже третий день вел тесный диалог с Бахусом. Большинство владельцев гаражей уехали из района. Да и милиции в Останкине было столько, что Игнат окончательно расслабился, наплевав на свои обязанности. А вот его немецкая овчарка Герта была не в курсе событий и сипловато-раскатисто забрехала, учуяв движение на вверенном ей участке. Но хозяин спал, будучи мертвецки пьян, и не отреагировал на предостережение.
Набрав гравия в два прочных мешка, Васютин и Берроуз двинулись к соседнему гаражу, который примыкал к забору кооператива. Забравшись на его крышу, они ловко перемахнули забор гаражного товарищества рискованным прыжком и оказались в нескольких метрах от сетки рабицы, натянутой на невысокие металлические рамки и служившей оградой комбината по озеленению города Москвы.
Преодолев и это препятствие, они углубились в густой полесок с березами и редкими елями, заросший кустами, крапивой и пастушьей сумкой. Если бы не монотонный шум города и силуэт телебашни, маячивший сквозь молодую обильную листву, было бы трудно даже представить, что они находятся всего в паре сотен метров от улицы Королева. Лес заговорщически укрыл их, растворив в себе пятнистые камуфлированные фигуры. И даже полная яркая луна, льющая стальной свет на район, понимающе укрылась за тугим кучевым облаком, непонятно откуда взявшимся на чистом ночном небе.
Осторожно ступая меж раскидистых кустов, они вскоре вышли на небольшую полянку, опоясанную зарослями сорняков. Раньше она служила местом пикников для останкинской молодежи, тянувшейся к возлияниям на лоне природы. Но судя по всему, сюда никто не захаживал с прошлого года.
— Вот здесь и остановимся, — прошептал Кирилл, вглядываясь в ночную темень. Быстро убрав следы прошлых гулянок, вроде грязных полиэтиленовых пакетов и смятых пластиковых стаканчиков, напарники ухватились за толстое бревно, служившее диваном для тусовщиков. Оттащив его к кустам, они пристально осмотрели поляну, рыща по ней лучами карманных фонариков. Не увидев никаких посторонних предметов, которые странно смотрелись бы по соседству со средневековой пентаграммой, они принялись за дело.
Васютин начал мерить поляну одинаковыми широкими шагами, зажимая пальцы и что-то прикидывая в уме. Затем он воткнул в землю куски сломанной ветки — метки. Зажав фонарик в зубах, Кирилл взял мешок с гравием и стал насыпать полосу толщиной в руку, стараясь изобразить ровный круг. Часто останавливаясь, он присматривался к тому, как ложится гравий, вновь широко шагая от одного края будущей пентаграммы к другому. Тем временем Берроуз, с большим интересом поглядывая на Васютина, включил и стал настраивать свою камеру, снимая его и попутно приноравливаясь к освещению. Через несколько минут круг был готов. Пройдясь по периметру и убедившись, что фигура получилась довольно ровная, Кирилл взял второй мешок и продолжил работу. Теперь он, под прицелом объектива стрингера, чертил линии внутри круга, которые в итоге образовали пятиконечную перевернутую звезду.
— Коля, посмотри внимательно, ровно получилось? Я думаю, это важно, — шепотом попросил он канадца.
— А мне кажется, что наша ведьма не такая привередливая и простит нам небольшие неточности, — также шепотом ответил тот, но все же направился к пентаграмме, не переставая снимать ее. — Отличная работа, — постановил он, подойдя к стоящему в стороне Васютину и взяв его крупным планом.
— Ну, давай ставить знаки, — тихонько произнес Кирилл, немного неприязненно глянув в глазок Колиного «Панасоника». За годы работы в качестве частного сыщика Васютин не раз сталкивался с назойливыми журналистами, сильно мешавшими ему вести расследование. А потому он подсознательно ненавидел камеры и диктофоны всех мастей.
Расстегнув пузатую синюю сумку с белой надписью «Адидас» на выпяченном боку, он принялся вытаскивать фигурные куски фанеры, вынимать их из пакетов и раскладывать рядом с собой на траве. Достал листок с образцом пентаграммы и сверился, посветив себе фонарем. Затем выбрал из тринадцати символов три и двинулся в верхнюю часть круга. Еще раз сверившись с рисунком, уверенно положил их на свои места, рядом с лучами пятиконечной звезды. Коля старательно фиксировал все его действия, прильнув к видеоискателю и плавно двигаясь вокруг происходящего.
Не прошло и нескольких минут, как все куски фанеры в форме знаков зодиака, греческих букв и причудливых геометрических фигур и загогулин были на своих местах. Оглядев пентаграмму, он вновь сверился с листком, который Берроуз снимал крупным планом, выглядывая стеклянным глазом «Панасоника» из-за плеча Кирилла.
— Так, теперь огонь, — тихо пробубнил Кирилл себе под нос и полез в сумку. Достав из нее укороченные садовые фонари, он полез в карман комбинезона за зажигалкой, войдя в круг и аккуратно перешагивая гравийные полосы и фанерные символы. Воткнув пять фонарей в углы звезды, шестой он установил в самой верхней части сатанинского символа. Оглянувшись на Колю, который тут же взял его крупным планом, он стер нервный пот со лба и прошептал:
— Когда зажжем, все будет готово.
Постояв в нерешительности, подошел к канадцу. Тот перехватил камеру, развернув ее объективом к себе, и придвинулся вплотную к Васютину так, чтобы они оба попадали в кадр.
— Итак, я, Николай Берроуз, записываю этот репортаж в Останкине. Сегодня 29 апреля. После семидневного перерыва люди начали пропадать еще стремительней. По последним данным, за сутки жертвой паранормального явления стали более двухсот человек. Рядом со мной житель Москвы, чья семья несколько дней назад пропала в районе Останкино. Мы находимся в зеленой зоне, всего в нескольких десятках метров от Останкинской телебашни.
Он быстро перевел камеру, выхватив верхушку тускло освещенной вышки, видневшейся из-за деревьев.
— Он просто пытается спасти свою семью, — продолжал Берроуз вполголоса, чуть отойдя от Васютина и взяв его в кадр целиком. — Традиционная наука не может объяснить исчезновения сотен людей, которые происходят здесь вот уже три недели. И у моего друга нет другого выхода, кроме как искать разгадку в истории и легендах этих мест. А легенды эти гласят, что со Средних веков в Останкине обитает дух провидицы, которая жила здесь в середине шестнадцатого века. Она была убита чернокнижником, владевшим этой землей, после того как прокляла его за черные мессы и человеческие жертвоприношения, которые он практиковал в Останкине.
Берроуз перевел камеру на пентаграмму и двинулся вдоль ее окружности, снимая знак целиком, иногда приближая символы и горелки, воткнутые в землю.
— Сейчас вы видите пентаграмму, которую мы воссоздали по рисунку, полученному от одного из ведущих русских специалистов по средневековому оккультизму. Вероятно, именно такую пентаграмму использовал в своих черных обрядах сатанист.
Он снова перевел камеру на себя.
— Мы сделали это для того, чтобы попытаться выманить ведьму, которая регулярно является жителям Останкино в течение последних четырех веков, предупреждая их о надвигающихся бедах. Есть свидетельство, что она появлялась в районе в день первых исчезновений, пытаясь предупредить постового милиционера о грозящей опасности.
Берроуз отступил к краю поляны и взял ее в кадр общим планом.
— Мы надеемся на то, что она появится здесь, приняв нас за сатанистов. Тогда у нас будет шанс просить ее помочь нам обнаружить фантом, чего ранее сделать никому не удавалось, несмотря на все усилия.
Он скользнул камерой по поляне, плавно переведя ее на Кирилла.
— И если нам удастся вступить с ней в контакт и засечь фантом, мой друг войдет в него, чтобы попытаться разыскать и спасти свою жену и восьмилетнего сына. Со стороны все это может показаться сумасшествием. Но другие методы, как вы знаете, ни к чему не привели. А мы используем тот, который до нас никто не пытался применить. Именно из-за его мистической сути, в реальность которой крайне трудно поверить. Но моему другу, не верящему в способность власти и официальной науки вернуть ему близких, остается только верить.
Берроуз перевел камеру на пентаграмму и, зажужжав зумом, снял крупным планом один из факелов.
— Когда мы подожжем эти садовые светильники, пентаграмма будет окончательно закончена и, по утверждению специалиста по оккультизму, начнет излучать дьявольскую энергетику. После этого нам останется лишь ждать.
Он выдержал короткую напряженную паузу. А потом, медленно, размашисто перекрестившись, добавил по-русски:
— И да поможет нам Господь.
Все то время, пока канадец снимал вступительную часть репортажа, Кирилл почти не слышал его. Лишь отдельные слова стрингера доносились до его сознания, как будто издалека, словно с того света. Васютин молился так, как никогда в жизни. Вспоминая крохотную иконку Богородицы, что стояла у его покойной бабушки в серванте и с детских лет врезалась ему в память, он исступленно умолял Пресвятую Богородицу простить ему грехи, большие и малые, назначив ему любое наказание, кроме потери жены и сына. Умолял дать ему силы найти их и вернуть, где бы они ни находились. Яростно заклинал всех святых направить к нему давно мертвую ведьму, чтобы указала она ему способ добраться до этого проклятого фантома. Прося пощады за то, что сотворил он дьявольские символы, клялся в верности христианской православной вере, путано объясняя, что другого пути к спасению своих родных он не знает, ведь вся его надежда на кликушу.
И только когда услышал слова Берроуза, сказавшего «и да поможет нам Господь», очнулся от своей ослепительной молитвы, в которую Васютин вложил все душевные силы.
Вернувшись в странную и пугающую действительность, которая пару недель назад не приснилась бы ему и в кошмарном сне, он вынул из кармана бензиновую зажигалку, подаренную женой, поцеловал ее, перекрестился и, осторожно переступая через фанерные символы, начал поочередно зажигать садовые факелы. Когда все шесть загорелись, помигивая ярко-желтыми языками пламени, он отошел и встал за пределами. Берроуз, расположившись чуть сбоку и сзади, привычным движением поставил камеру на раскладной штатив, нацелив ее на поляну. После чего быстро подошел к Кириллу, обнял его и сказал:
— Я всегда есть с тобой, братка. Бог твоя помощь! — и вернулся на прежнее место.
Потекли мучительные, бесконечные и безмолвные минуты ожидания. Их наполняли глухие удары сердца, медленно набиравшие обороты и отдававшиеся во всем теле гулким эхом. Перед мысленным взором Кирилла, протягивая к нему руки, стояли Оля с Женькой. И слезы. Редкие слезы, полные мольбы и надежды, тихо набирались в его глазах, изредка срываясь вниз на останкинскую землю. Они словно старались не подпустить к его душе отчаяние, затаившееся где-то за сердцем и терпеливо ждущее своего часа.
Таймер на «Панасонике» канадца равнодушно отсчитывал секунды. Потрескивание деревьев и шорох подсохшей прошлогодней листвы, которой чуть касался ночной весенний ветер, сливались в монотонный тихий гул, баюкающий лес. С каждым мгновением звук этот незаметно подтачивал веру двоих мужчин, что стояли у края поляны вплотную к густой стене кустарника. Он делал это упорно, спокойно и не торопясь, словно знал, что через час-другой своего монотонного шуршания окончательно отберет у них надежду.
Так продолжалось двенадцать минут и двадцать семь секунд — мало это или много для того невыносимого ожидания, которое сдавливало Васютина со всех сторон, грозясь сломать его сознание, как упругую упрямую ветку? Не побывав на его месте, можно лишь пытаться представить. Как можно лишь догадываться о том, что испытал он, когда на двадцать восьмой секунде тринадцатой минуты вздрогнул всем телом, услышав отчетливый приближающийся шорох.
Он приближался из густой тьмы деревьев, неся страх вперемешку с восторгом.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ПЯТОЕ

Телеканал «World News Report». Экстренный выпуск новостей. 29 апреля, 21.00 (СЕТ)
После возобновившихся исчезновений среди жителей района Останкино, в котором за сутки бесследно пропали двести двенадцать человек, российское правительство приняло решение об эвакуации из Останкина всех гражданских лиц и дальнейшей полной изоляции данной территории. Эвакуация будет проводиться силами Министерства по чрезвычайным ситуациям. Она начнется утром, 2 мая, несмотря на официальные праздничные дни. Тогда же подразделения внутренних войск прекратят доступ гражданских лиц в Останкино. Задача МЧС по эвакуации гражданских лиц будет значительно облегчена в связи с тем, что около семидесяти процентов жителей Останкина уже покинули свои дома. При этом перед Министерством стоит масштабная задача по передислокации телевизионного центра. По неофициальным данным, некоторые телекомпании уже начали демонтаж оборудования. Российские эксперты в области телевещания полагают, что в связи с эвакуацией Телецентра многие каналы будут вынуждены на время прекратить трансляции по сугубо техническим причинам, что приведет к значительным убыткам.
В заявлении службы общественных связей МЧС сказано, что эвакуация займет от сорока восьми до пятидесяти пяти часов. По завершению эвакуации блокирование района продолжится. Оно будет осуществляться в два этапа. В рамках первого внутренние войска и Министерство внутренних дел выставят оцепление и стационарные посты. Второй этап будет заключаться в возведении ограничительно-защитных сооружений, постов охраны и размещении спецсредств на границе района, которые позволят вести наблюдение за территорией и контролировать доступ сотрудников силовых министерств, представителей власти, а также ученых и аккредитованных журналистов. По оценкам экспертов, окончательное изолирование района от остального мира потребует около двенадцати дней с момента начала эвакуации.
30 апреля президент Российской Федерации выступит с обращением к гражданам страны и лидерам мирового сообщества.
По официальной информации, сегодня во второй половине дня не зафиксировано ни одного исчезновения.
Центр изучения общественного мнения «Социальный мониторинг» провел исследование, согласно результатам которого 98 процентов граждан поддерживают решение об изолировании Останкина.
На данный момент ни российские спецслужбы, ни мировое ученое сообщество не имеют в своем распоряжении аргументированных предположений о происхождении паранормального явления и о принципе его действия. По непроверенным данным, в ближайшее время в России появится «Международный центр по изучению параномального феномена Останкина». Его главной функцией станет аккумуляция усилий мирового сообщества, направленных на определение сущности феномена и создание действенных средств по борьбе с ним.

Газета «Московское слово». 30 апреля. Рубрика «Главная тема»
Домой дороги нет 
Все этого ждали, но никто в это не верил. И до сих пор, даже после официального заявления правительства Российской Федерации, трудно поверить в то, что в мирное время будет эвакуирован целый городской район. Хотя последние три недели можно назвать мирным временем лишь чисто формально. Двести двенадцать человек за сутки. Напоминает необъявленную войну. И в этом случае эвакуация — закономерный ход событий. Но стоит лишь задуматься о том, что полномасштабная эвакуация тридцати пяти тысяч человек произойдет в мирное время, а не в условиях военного положения, как тут же возникает бесчисленное количество самых разных вопросов. И все они объединены одним емким понятием — «права человека».
Просто представьте себя на месте тех, кого 2 мая вывезут из родного дома под охраной, которая больше похожа на конвой. Я представил. И вот что мне захотелось спросить у государства, которое обязано меня защищать, как и любого своего гражданина: как долго я не смогу вернуться домой? Ответа нет. Фактически я потерял крышу над головой. Как мне компенсируют эту потерю? Предоставят аналогичное жилье в районе новостроек на окраине города? Но оно же значительно дешевле, чем моя квартира у метро «ВДНХ». Кто вернет мне разницу? Ответа нет. Кто гарантирует мне своевременное предоставление жилья? Ответа нет. Что мне делать, если моя квартира в Останкине взята в ипотеку? Продолжать платить? А если я никогда туда больше не вернусь?
И это только фундаментальные вопросы, оставшиеся без ответа. А ведь частные вопросы для конкретного человека нередко становятся куда более важными, чем фундаментальные. Вот пример. Я жил в Останкине. Предположим, что мой ребенок учится в школе неподалеку. Например, на Рижской. После эвакуации живу в Жулебине. Бабушек и дедушек под боком нет. Кто станет возить моего ребенка в школу? Вы предлагаете перевести его в учебное заведение рядом с моим новым домом. Но школа на Рижской — с углубленным изучением микробиологии. Или китайского языка. Она уникальна, другой такой в Москве нет. Не говоря уже о том, что такое событие, как смена места учебы, является для ребенка сильнейшим стрессом. Как мне быть в этой ситуации? Ответа нет.
Итак, фундаментальные и частные вопросы остались позади, хотя и без ответа. Впереди вопросы страшные. Рядом с ними вопросы о компенсациях и об ипотечных кредитах просто не имеют право на существование. Я не буду призывать вас представить себя на месте того, кто потерял в Останкине родного человека. Это даже представлять больно. Но я все-таки набрался мужества. И вот что получилось.
Общепризнано, что никто на планете не представляет природу и механизм действия этого паранормального явления. Последний раз я видел своего родственника в Останкине. Он позвонил мне, находясь на одной из останкинских улиц, и сказал, что скоро будет дома. После чего бесследно исчез. Его исчезновение не объяснимо наукой. И никто не знает, где он, в каком состоянии и что с ним происходит. Кто даст мне гарантии, что если я уеду из района, если перестану быть рядом с местом, где с ним произошло «это», ему не станет хуже? Ведь если нет никаких предположений, значит предполагать можно все что угодно. А вдруг мое присутствие там, где он открыл дверь в непознанное и необъяснимое, жизненно ему необходимо? А вдруг моя эвакуация убьет его? «Мистика и эзотерическая болтовня» — скажут многие. Рискните сказать это родственникам пропавших. Это мистика и эзотерика только до того момента, пока в списках жертв нет вашего ребенка, матери или отца. Кто сказал, что они погибли? Где доказательства этого? Какие санкции применят ко мне, если я откажусь покидать то место, где в последний раз видели самого дорогого мне человека? И как я могу защитить свое право сохранить призрачную надежду на его спасение? Ответа нет.
Страшные вопросы также остались позади. И также без ответа. Настало время вопроса главенствующего. Однозначно ответив на него, можно будет хотя бы пытаться искать ответы на все остальные. Кто обязан дать нам ответы на все эти вопросы? И когда это произойдет? И произойдет ли вообще? Ответа нет.
Так что же начнется 2 мая? Эвакуация или капитуляция?
Антон Колдин, ведущий обозреватель «Московского Слова»

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ШЕСТОЕ

Шорох легких шагов быстро приближался к двум мужчинам, стоявшим рядом с пентаграммой. Они напряженно замерли, враз покрывшись холодной испариной. Казалось, что и вся поляна, окруженная густым полеском, окаменела. И лишь нервный неуверенный свет пламени садовых фонарей колыхал их блеклые тени да тихонько жужжала бывалая камера канадца. До столкновения с потусторонним, в которое так трудно было поверить еще несколько секунд назад, оставались какие-то мгновения.
Когда шаги неизвестного гостя зазвучали у самой кромки поляны, Васютин и Берроуз инстинктивно попятились, отступив на полшага назад. Но уже секунду спустя Кирилл шумно выдохнул, сдавленно выругавшись. Из-за куста показалась любопытная морда большой черной дворняги. Чуть слышно потянув воздух проницательным собачьим носом, псина скрылась за раскидистыми ветками.
— Fuck me, — прошептал Коля. Ухмыльнувшись, он вытер пот со лба и глянул на сыщика.
— Собака, — будто извиняясь за животное, произнес тот вполголоса.
Дворняга показалась вновь, но уже с другой стороны куста. Прижав большие стоячие уши, доставшиеся ей от немецкой овчарки, она несмело сделала шаг вперед.
— Думает, что мы тут пикник затеяли, — вслух догадался Васютин. — Место-то шашлычное, да и огонь горит… Вот она за угощением и пожаловала.
— А вдруг это ведьма? В теле собаки, — прошептал по-английски Берроуз.
— Вряд ли, — отозвался Кирилл. — Старуха бы этого так не оставила. А барбос сейчас уйдет.
Поняв, что съестным на поляне не пахнет, дворняга напоследок посмотрела на Кирилла кротким взглядом, в котором таилась упрямая надежда на лакомый кусок, и, разочаровавшись, действительно растаяла в темноте. Парни переглянулись.
— Ждем, — ответил Васютин на немой вопрос канадца.
И снова садистски-медленно потекли бесконечные секунды. Под аккомпанемент гулкого сердцебиения, заполнявшего собой поляну, они нехотя складывались в минуты. Но минуты эти были совершенно пустыми. Ни звуков, ни теней… Ничего. Спустя почти час тяжелого тревожного ожидания Кирилл устало опустился на землю, закрыв лицо руками. Легко подхватив камеру на руки, Ник взял пентаграмму крупным планом. После развернул ее на себя.
— Час ожидания. Результатов нет, — отрывисто сказал он, глядя в равнодушный глаз объектива. Выключив свою верную спутницу, Берроуз присел рядом с Кириллом. Деликатно помолчав, сказал: — То ни есть конец, братишка. Начало, как я могу понимать.
— Дай Бог, — одними губами ответил Васютин. — Я еще буду ждать.
— Я так же, что и ты, — с готовностью отозвался Берроуз, откидываясь на ствол молодой березки и устраиваясь поудобнее.
Только спустя несколько часов, глубокой ночью, они аккуратно прокрались в гараж. С ними была спортивная сумка с магическим инвентарем, потушенные садовые факела и мешок с гравием, который они старательно собирали с земли, чтобы не оставить следов. Спрятав все это в дальний угол своего жилища, заваленный старыми покрышками, они спустились в свое убежище. Васютин выглядел предельно собранным и спокойным. За этой маской он прятал следы ускользающей надежды. Кирилл знал, что отпускать ее нельзя, потому что на ее место немедленно придут отчаяние и горе. Поддакивая друг другу, они скажут ему, что все кончено и пора лезть в петлю. Но пока надежда с ним, они не сунутся.
— Бабулика будет с нами. Знаю, как что я — Коля, — уверенно сказал Берроуз, беспокойно глядя на своего русского друга.
— И когда? — резко произнес тот срывающимся голосом.
— Должна была появиться сегодня, — сам перешел на английский канадец. И добавил: — Мы где-то ошиблись, что-то не так сделали.
— Если ошибка в пентаграмме… То что тогда? — вслух подумал Васютин.
— Ты думаешь, Кирилл, что эксперт ошибся?
— Теоретически — возможно. Но я знаю, что он сделал все, что мог. Эта пентаграмма — та самая. Он был убежден в этом.
— Значит, я прав. Причина в нашей ошибке. Надо ее найти и исправить.
— Да, Коля… Просто найти и исправить, — задумчиво повторил Васютин, тяжело вздохнув. — Просто найти.
Настойчивую мысль, что ошибкой было то, что он поверил во всю эту мистическую затею с ведьмой, он неимоверным усилием воли вышвырнул из сознания. И крепко зажмурился, будто опасаясь, что она может пробраться обратно сквозь глаза.
Берроуз включил телевизор. Потасовав каналы, он выбрал круглосуточный новостной. Пропустив мимо себя сюжет о крушении нефтяного танкера в Персидском заливе, он ждал дайджеста новостей, который повторялся каждый час.
— Коротко о главных событиях, — наконец-то сказал закадровый голос.
Берроуз тронул за плечо Васютина, погруженного в свои мысли, и кивнул на экран. Вереница коротких сюжетов дайджеста началась с сообщения о том, что правительство и президент Российской Федерации приняли решение об эвакуации района. И хотя это и не было новостью для двоих в гараже, оба разом придвинулись к телевизору. Узнав о том, что эвакуация начнется второго мая и продлится чуть более двух суток, Кирилл тихонько пробормотал:
— Времени в обрез. Гражданских вывезут быстро, их и так немного осталось. Вдруг прочесывать район начнут уже второго вечером? Вполне может быть. Может, и гаражи станут открывать. Хоть бы кинологи тут не появились, — продолжил он, не глядя на канадца, словно разговаривал сам с собой.
Вдруг, повернувшись к нему, сказал:
— У нас пара дней. Потом все сильно осложнится. Надо срочно искать ошибку.
— Если начнем искать прямо сейчас — не найдем, — спокойно ответил Коля. — Кирилл, мы должны закрыть для себя этот вопрос как непонятную книгу. А затем открыть заново, как будто и не видели ее раньше.
— Может быть, ты и прав, — с сомнением сказал Васютин. — Да только я вряд ли смогу о чем-то еще думать.
— Надо пытаться. Это поможет, я точно знаю. Мы справимся.
— Конечно справимся, — подхватил Васютин, пытаясь проникнуться хотя бы частью оптимистической уверенности канадца. — Ты говоришь, отвлечься? Книгу закрыть? — риторически спросил он Берроуза. И полез за бутылкой виски, лежавшей в неприметном ящике от инструментов, которому Коля отвел роль бара.
— Да, друг мой, это надежный способ, — заметил стрингер, наблюдая за тем, как Кирилл откручивает крышку пузатой посудины.
Виски преклонного возраста был прекрасен. В другой ситуации сыщик Васютин долго бы смаковал гармонию его уникального вкуса, сотканного из ярких ароматов торфа, копченого дыма, кожи тончайшей выделки и призрачных полутонов сухофруктов и луговых цветов. Но сейчас он равнодушно пил его большими глотками, словно микстуру, не замечая стараний многих поколений владельцев маленькой шотландской вискокурни. Берроуз же пил темно-золотистое зелье, вдумчиво отдавая дань их трудам, то и дело втягивая носом редкий букет и нежно причмокивая, будто бы целуя каждый глоток.
Напиток был крепче водки, но опьянение все никак не приходило Кириллу на помощь. Тогда он сменил тактику и стал пить маленькими глоточками. Спустя какое-то время долгожданное алкогольное марево постучалось в двери его сознания. Бормотание телевизора стало тонуть в успокаивающем тепле, а мысли перестали быть колючими. И потихоньку потекли, касаясь друг друга, прошлого и будущего.
Заметив в лице Васютина эту перемену, Коля решил завести какой-нибудь отвлеченный пустяшный разговор. Но начав его с обсуждения достоинств и недостатков продукции американского автопрома, они и сами не заметили, как плавно съехали в беседу об Останкине.
— Да, место здесь, конечно, темное. Весь район на непогребенных костях стоит, — задумчиво отхлебнув виски, сказал Васютин.
— Если верить легенде, Орн здесь круто порезвился, — откликнулся канадец.
— Нет, Орн только начал. Больше всего костей здесь граф Шереметьев зарыл, когда дороги и парк с дворцом строил, — возразил Кирилл.
— Странно… — протянул Коля.
— Что странного? — спросил сыщик, вновь прикладываясь к стакану маленьким глоточком.
— Откуда такое варварство? Я читал о нем. Он же был одним из самых просвещенных и образованных людей того времени.
— Ты, Коля, сейчас сам и ответил на свой вопрос.
— Я не понимаю… — вскинув брови, удивился Берроуз.
— Ты сказал «того времени» — вот ответ.
— Кирилл, стоп. Разве тогда к погребению относились как-то иначе?
— Нет, но… Сейчас объясню. — Васютин выдержал паузу, задрав глаза в потолок. — Совсем недавно, буквально пару дней назад, я выкинул старые зимние ботинки, — начал он. Канадец посмотрел на него удивленно. — Даже не рваные, просто истрепанные. Одним словом, живые. Я их не отнес в мастерскую, пытаясь спасти. Не поставил их в укромное место в шкафу, чтоб изредка надевать их на прогулку. И не молил Бога о том, чтобы он принял их в лучший из миров. Не помянул их рюмкой и добрым словом, как заведено у русских. Не искал у родных и друзей поддержки и сострадания.
Сообразив, куда клонит Васютин, Коля понимающе кивнул.
— Я даже не вспоминал грустные и смешные моменты жизни, которые я прожил, обутый в них. И конечно же не стал хоронить их, зарывая в землю. Просто взял и выкинул в вонючий, помойный бак у дома. И тут же забыл.
Канадец печально улыбнулся, представив пышные похороны старых ботинок.
— И кто ж я после этого такой? Монстр? Или безжалостное чудовище? А если кто-нибудь назовет меня убийцей и станет требовать для меня лет двадцать тюрьмы? Это же дикость.
— Получается, что он просто не видел в них полноценных людей?
— Конечно! Граф был рабовладельцем. Крепостные принадлежали ему, словно неодушевленные предметы. Они жили как вещи и так же умирали. И это было нормально. Объективная реальность того времени. Шереметьев не мог себе представить другого мироустройства. Как я не могу себе представить убийство ботинок.
Васютин сделал еще глоточек из пустеющего пластикового стакана.
— Исключением была лишь его жена Прасковья, которая совсем не походила на крепостную. Красивая, образованная, талантливая. Кстати, он дал ей свободу, чтоб она не была его рабыней. К свободным людям он относился по-другому, тем более к людям своего круга. Для них он был милым, отзывчивым и добрым человеком. Это первая и главная причина.
— Есть еще вторая? — спросил Коля, с любопытством глядя на слегка захмелевшего подполковника.
— Да, есть. Но она… скорее технического характера.
— Я понял, на похороны нужны были деньги, — догадался Берроуз.
— Нет, он мог бы хоронить их за сущие гроши. Не в этом дело. А в земле.
— Не хватало места, да?
— Именно так. Останкино окружали леса и болота, земля была в дефиците. Если бы граф вдруг вздумал хоронить всех тех, кто помер на строительстве его летней резиденции… Я думаю, что скоро из окон дворца были бы видны только бескрайние ряды могил.
— Ты, Кирилл, пожалуй, прав. Кресты стояли бы до горизонта.
— Но главное — порядки и общественный строй того времени. Система социальных координат, если говорить умно.
— Как ты думаешь, настанет такое время, когда убийство ботинок будет караться по закону? — совершенно серьезно спросил канадец.
— Пока убийства людей далеко не всегда караются. Особенно массовые, — вздохнув, ответил Васютин. И закрыл глаза, пытаясь скрыть слезы.
Перед его взором возникли жена и сынишка, сидящие за кухонным столом их счастливого дома. Чтобы не смущать Кирилла, из-под сомкнутых век которого покатилась первая крупная капля горя, деликатный канадец тут же нашел себе какое-то фальшивое дело в противоположном углу их тесной каморки.
Литровая бутылка шотландского нектара была почти пуста. Разлив остатки, они еще долго говорили о грядущей эвакуации, строя предположения о ее реальных сроках и о том, что будет происходить в районе после его изоляции. Изрядно захмелев, Васютин заметил, что английский его стал настолько хорош, что он совсем не испытывает трудности в выборе слов, хотя и нетрезв. «But the price of this language practice is so high», — неожиданно для себя подумал он на английском. А потом дрема, такая желанная и необходимая ему, стала не спеша укрывать его своим блаженным туманом. Пару раз ответив Берроузу невпопад, он тихо уснул.
Но Морфей был жесток с ним. Вместо того чтобы подарить Васютину крепкий здоровый сон, он столкнул его лицом к лицу с Олей и Женькой. Они встретились внезапно, когда он пробирался вперед в кромешной тьме, беспомощно выставив перед собой руки. Жена и сын рывком вынырнули из темноты, оказавшись вплотную к нему. Он бросился к ним в объятия, но не смог даже дотронуться. Их словно разделяла какая-то невидимая упругая прослойка.
— Оля, сыночек, я вас нашел! Пойдемте со мной домой! Скорее, побежали, — постоянно повторял он, тщетно пытаясь взять их за руки. А они почему-то молчали и только улыбались. И в улыбке этой Кирилл почувствовал такую глубокую боль и невыносимые страдания, что ему стало страшно.
— Бежим!!! — истошно заорал он. — Бегите со мной, я вас выведу отсюда!
Но Оля, не переставая улыбаться, лишь отрицательно помотала головой, а Женька потер кулаком глаза. Жуткая догадка пронзила Васютина, словно зазубренное раскаленное жало. Собравшись с духом, он задал главный вопрос, возможный ответ на который его страшил.
— Олечка… — начал он сдавленным шепотом. — Олечка… вы живы?
Все так же улыбаясь, она утвердительно кивнула. А потом, медленно поднеся указательный палец правой руки к кисти левой, она тихонько постучала им по тому месту, где обычно носят часы. Это был его жест. Он делал так, когда хотел поторопить ее. Облегчение Кирилла, понявшего, что они живы, сменилось яростным приступом страха, который ласковым иезуитским тоном твердил ему, что он не успеет. Взревев, словно обезумевший берсерк за секунду до схватки, Васютин что было сил бросился вперед, пытаясь прорвать невидимую пружинистую преграду. Оля вдруг перестала улыбаться. И прежде чем разом пропасть в темноте вместе с Женькой, приложила палец к сомкнутым губам, будто говоря «тихо».
Кирилл проснулся, рывком вскочив на ноги и повалив на пол Берроуза, который тряс его за руку, чтобы разбудить. За доли секунды затравленно оглянувшись вокруг, Васютин осознал реальность. И хотя в ней не было жены и сына, теперь он твердо знал, что они живы. Буркнув Берроузу «прости», он упал на топчан, закрыв лицо руками. И тут же услышал торжествующий голос канадца:
— Кирилл, послушай меня внимательно.
Медленно сев, Васютин посмотрел на Колю, который весь светился от удовольствия.
— Слушаю внимательно, — ответил он ему по-русски.
— Кирилл, я имею одну идею, где есть ошибка. Я желаю сильно верить, что я прав буду.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ СЕДЬМОЕ

Первого мая, так же как второго и третьего, в стране были праздники. И если мир на всей земле был окончательно признан розовой утопией, а труд — суровой необходимостью, то к маю любовь граждан не остыла. Главным образом по причине начала дачного сезона. Рассада, саженцы деревьев, луковицы цветов, садовый инвентарь, маринованное мясо и полный багажник прохладительного и горячительного стали новыми символами весны и обновления, вытеснив из сознания горожан ландыши, занесенные в Красную книгу, и шумные ручьи, с которыми самоотверженно боролись коммунальные службы.
Но нынешний московский Первомай отличался от тех, что праздновались уже не один десяток лет. Северо-восток столицы напоминал раскуроченный муравейник, военные учения и несанкционированный митинг одновременно. Город готовился к эвакуации тридцати четырех тысяч жителей с последующей полной изоляцией одного из самых престижных и красивых своих районов. После того как накануне, 30 апреля, пропали еще семнадцать человек, затихли последние тихие всхлипы противников кардинальных мер.
Многие улицы в Останкине были перекрыты, но трамваи и троллейбусы еще ходили. На подъездах домов висели крупные таблицы, из которых каждый мог узнать, когда его будут организованно спасать. Та же информация была опубликована во многих газетах и в десятках интернет-ресурсов. Не дожидаясь помощи властей, граждане спасались сами, спешно вывозя имущество. Маленькая армия милиционеров ходила по квартирам, выясняя степень готовности жильцов к отъезду.
К тем, кто потерял в Останкине близких, подход был особым. Они стояли на учете в центре «Медицины катастроф». Опытные врачи пытались оказывать им психологическую помощь, но граждане частенько посылали их. То тут, то там возвышались поленницы бетонных блоков, которым суждено было стать подобием Берлинской стены. Военная и гражданская техника стекалась в Северо-Восточный округ в сопровождении милицейских патрулей. Тягачи, краны, автобусы и грузовики с надписью «Люди» не спеша ползли по основным магистралям, рождая локальные пробки и масштабные заторы. Их обгоняли начальственные иномарки, воем сирен заглушая весенний щебет птиц и урчание пролетающих вертолетов. Заметно прибавилось новеньких карет «скорой помощи» и патрулей внутренних войск. Люди в униформе количеством значительно превосходили немногочисленных, оставшихся в районе жителей Останкино. В воздухе висела колкая нервозность. Она, словно химическое соединение, возникала от соприкосновения неуверенности в благополучном исходе с чувством тотальной беспомощности. Катализатором цепной реакции являлась необъяснимость происходящего.
Все начиналось именно с нее.
Все государственные структуры, от ФСБ до ЖКХ, весьма слаженно производили огромное количество действий. Но так как останкинское уравнение состояло сплошь из неизвестных, непонятно было, а нужна ли вообще эта суета. Очевидными оставались лишь те обывательские ответы, которые лежали на поверхности. Необходима ли эвакуация и изоляция? А как же! Людей надо спасать! Но стоило только копнуть чуть глубже…
А если сразу же после того, как будет установлен последний бетонный блок забора, исчезновения начнутся в Строгине? А если в Воронеже? Одно было ясно. Вся эта кипучая деятельность маскировала беспомощность официальных институтов. Для любого возмущенного налогоплательщика был готов ответ: «Делаем все что можем». И список того, что можем. Крыть налогоплательщику было нечем. По-настоящему правдивый ответ звучал бы так: «Ничего не можем сделать, но все, что можем, — делаем».
Могучая машина власти напоминала боксера, великолепно боксирующего на пустом ринге, при этом регулярно получая по морде из пустоты. А лучшие ученые страны и мира походили на рефери, который лишь обескураженно пожимал плечами, глядя на этот сюр. Матч затягивался, удары из ниоткуда крепчали, случился первый нокдаун. Бой надо было прекращать, а ринг — бетонировать. До финального гонга осталось совсем немного. Неубедительная победа достанется тому, кто раз за разом получает по морде. Больше побеждать некому, ведь на ринге, кроме него, никого. Публика в зале гадает, не случится ли так, что во время награждения боец схлопочет нокаут из пустоты. Единого мнения нет. Но есть такие, кто вполне допускает, что нокаут из пустоты может схлопотать разом весь зал. И даже толстые промоутеры, сидящие в vip-ложе.
Проблема с журналистами из всех развитых стран мира, которые были аккредитованы в столице и собирались снимать первый день эвакуации, выпрыгнула, как черт из табакерки. Их было слишком много. Зная профессиональную беспардонность пишущей братии, в Экстренном штабе справедливо решили, что работники слова могут спровоцировать конфликты. В первую очередь с милицией. Было решено выделить им небольшую резервацию в районе улицы Королева и несколько точек на крышах высотных домов. Полеты вертолетов, принадлежащих телекомпаниям, были запрещены.
Вечером первого мая 2-я отдельная бригада внутренних войск под командованием генерала Масленникова была приведена в полную готовность. А вместе с ними и ОМОН, оперативники МВД, МЧС, инженерные войска, двенадцать подстанций «скорой помощи», три пожарные части. И ФСБ. Хотя… эти всегда готовы. Экстренный штаб работал в круглосуточном режиме, осуществляя координацию. Даже президент с премьером приезжали. Причину исчезновений не установили, никого из пропавших не нашли, фантомы не обнаружили. Зато парализовали движение, сильно мешали работать людям и посеяли панику среди чиновников разного калибра.
А на юго-западе Москвы утром того же дня происходили события куда более значимые, чем вся эта отлично организованная суета с участием спецслужб, тяжелой техники и первых лиц государства. Около 11 часов утра консультант ФСБ по паранормальным явлениям Федор Малаев немного удивленно глядел на дисплей своего мобильника. Аппарат уверял его, что ему звонит Надежда из его группы экстрасенсов.
— Та-а-ак, интересно, — протянул Федя, давя на клавишу приема звонка. — Надя, привет, — поздоровался он.
— Федор, это Надя. Я хочу… то есть у меня тут срочная инфо… нет, не информация, но я знаю, — истерически лепетала она, забыв даже поздороваться. Хоть и была она натурой впечатлительной и склонной к экзальтации, такой Малаев ее никогда не слышал.
— Надя, постой, что случилось? Скажи спокойно самую суть.
— Я точно не знаю… вдруг я не так поняла… — сбивчиво продолжала она.
— Я тебе перезвоню ровно через две минуты, — твердо сказал Федя и отключился. «Двух минут ей не хватит, это точно. Она теперь неделю заикаться будет. Опять, поди, что-то такое учуяла, а что — не знает», — с досадой подумал он. И зашел в кафе, чтобы позавтракать. Усевшись за столик, он набрал Надин номер.
— Федор, сегодня люди пропадут! — решительно выпалил женский голос на другом конце.
— Ну, они и вчера пропадали. Семнадцать голов.
— Нет, другое, другое. И… я… я видела.
— Может, увидимся? И спокойно все обсудим.
— Мы должны предупредить этих… ну, кого надо, Штаб.
— О чем, Надь?
— Что люди исчезнут.
— Надюша, они уже месяц исчезают. Что мы в Штабе скажем? Ты даже мне ничего толком объяснить не можешь. Что ты видела?
— То, что мы тогда искали.
— Так! Через сорок минут на «Спортивной». Успеешь?
Малаев сунул трубку в карман и замер, будто прислушиваясь к своим мыслям. «Надя, конечно, истеричка, но врать она не станет. Вот ошибиться может. Но если не ошиблась… Это получается, что она с останкинской кликушей пообщалась? Так, что ли? — Федя нервно пригладил волосы и поправил очки. — Если так, то это прорыв. Это контакт, это…»
От предчувствия чего-то важного есть сразу же расхотелось. Посмотрев на подошедшего официанта пустым взглядом, он встал и вышел из кафе.
Через сорок минут у станции метро «Спортивная» Нади не было. Не было и через час, а ее телефон не отвечал. Малаев продолжал ждать. И вскоре услышал за спиной знакомый голос.
— Федор! — позвал он его.
Обернувшись и увидев Надежду, Малаев изменился в лице и тихонько охнул. Перед ним стоял другой человек, лишь отдаленно похожий на его экстрасенса. Сильно похудевшая, с сероватым, постаревшим лицом, она боязливо бегала глазами по сторонам, будто выискивала кого-то.
— Надюша, привет! Ну что, пойдем куда-нибудь сядем, я тебя завтраком угощу.
— А ты… ты на машине? — отрывисто спросила она.
— Да, вон красный «Вольво». Тебя отвезти надо?
— Нет, пойдем в машину говорить.
Она нервно поправила волосы. Малаев слегка опешил. Рука полноватой Нади сейчас выглядела так, будто женщина умирала от обезвоживания. Пергаментная кожа, усыпанная мельчайшими морщинами, как у весьма пожилой женщины. «Вот, началось, — полыхнуло в голове у Феди. — Контакт!» — с пугающим восторгом подумал он.
Неуклюже усевшись в машину, Надежда молчала.
— Ну, рассказывай. Я вижу, есть что рассказать, да? — не выдержав ее молчания, сказал Федя.
— Я… сейчас… сейчас расскажу, — дрожащим голосом пообещала экстрасенс, снова замолчав.
Малаев украдкой разглядывал ее. «Может, просто болеет. А я себе надумал, — размышлял он. И тут же сам себе возразил: — Нет… Это чем же болеть надо, чтоб за несколько дней так сдать. Она ж прям постарела».
— Федор, значит, так, — начала Надя, почему-то бросив на него испуганный взгляд. — Я была в гостях у тетки своей. Она на Малинковке живет. И я… ну, я каждый раз, когда у нее бываю, хожу в эту церковь, на горке, у метро «ВДНХ».
— Понял, — как можно мягче произнес Малаев.
— Церковь Тихвинской Божией Матери. И сегодня пошла. Поставила свечи, молитвы заказала.
Немного помолчав, она вдруг так произнесла короткое емкое «у-у-х», будто свечи пришлось ставить с риском для жизни. Глубоко вздохнув, она с заметным усилием продолжила:
— А потом я еще к иконе Всех Святых подошла. И когда на нее посмотрела, услышала тихий звон. Как будто в ушах звенит, знаешь? Но только тише. Совсем тихо… неразличимо.
— И что?
— Что? Позвенело немного… а потом сквозь звон этот… совершенно ясно стали слышны слова.
— Слова?! — хрипло переспросил Малаев и закашлялся.
— Сначала несколько фраз на греческом.
— На греческом? А как ты поняла, что это греческий?
— У меня сестра его учила. А потом уже по-русски, но как-то отрывками.
— То есть?
— Ну, пара слов, потом опять просто звон этот.
— А что за слова?
— Сначала точно было слышно «жертвой невинной», потом еще слово «станут». И потом… — Она подняла на Федю полные слез глаза, в уголках которых собрались глубокие морщинки. — Потом «дни земные усопших подле заката». И тут я сразу это почувствовала, что и тогда, в Останкине.
— Ты говорила, что там мертвое и живое в одной сущности, да?
— Да, мертвое и живое сразу. Я это чувство ни с чем не спутаю. Это было там, в церкви.
Легкий озноб прошелся по телу Малаева быстрой волной. «Точно — контакт! Но если она просто рехнулась, я ей этого никогда не прощу!» — мелькнуло в его сознании.
— А в храме народу много было?
— Нет, почти никого.
— Расскажи мне, кого ты там видела.
Надя задумалась, вспоминая:
— Так… старик в пиджаке сером, женщина средних лет, высокая, в цветастой юбке, бабулька какая-то в берете… И мужчина еще был. Лет тридцати пяти, толстый.
— И все?
— Да, все.
— Как ты думаешь, Надюша, от кого-то из них это твое «мертвое и живое» могло исходить?
— Трудно сказать… Я очень испугалась.
— И ты ничего не искала? Энергетику свою не использовала? — вкрадчиво спросил Федя.
— Да нет! Нет! Я просто зашла в церковь!
— И что потом?
— Я… ну, я потом пошла. И тебе сразу позвонила.
«Не пошла, а побежала в панике», — мысленно поправил ее Малаев. Он вынул из бардачка блокнот и старенький «паркер».
— Так, значит «жертвой невинной» было сначала? — Надя кивнула. — Потом «станут», правильно? — спросил он, записывая слова в блокнот. — И «дни усопших», да? — уточнил Федя.
— Дни земные усопших подле заката, — поправила его экстрасенс.
— Жертвой невинной станут дни земные усопших подле заката, — прочитал он. — Ясно, Надь. Похоже, что это и впрямь про исчезновения. Будем думать. Ты успокойся и себя не накручивай. А то ты что-то неважно выглядишь. Ты не болеешь? Давай-ка я тебя к одному знакомому врачу отвезу.
Жалобно глянув на него, она тихо сказала:
— Нет, я нормально себя чувствую, просто испугалась. Я поеду. Очень домой хочу.
— Тогда завтра утром позвоню и отвезу к доктору, идет?
— Спасибо большое. Завтра поедем. А сейчас — домой, — вяло сказала она, попрощалась и вышла из машины.
Следующие полчаса Федя усердно вдумывался в то, что произошло, по-прежнему сидя в машине. Послание, якобы исходящее от стекла, закрывающего икону, он расшифровал быстро. Когда он вспомнил, что души усопшие обретаются на земле сорок дней, все встало на свои места. В его интерпретации фраза теперь звучала так: «Вечером, незадолго до захода солнца, исчезнут сорок человек». Куда больше его беспокоил вопрос, а не причудилось ли все это излишне впечатлительной Надежде. А не галлюцинации ли у нее? «Завтра утром станет ясно. Если сорок человек пропадут сегодня до заката, тогда… А что тогда? Надя могла это „проинтуичить“ и облечь в такую мистическую форму. Маловероятно. Она никогда не была прогнозистом, с чего вдруг она предсказывает исчезновения?» — думал он. И еще один момент беспокоил Малаева. Если допустить, что предупреждение исходило от кликуши, то что за странная форма трансляции?
— Всегда разговаривала с людьми лично. Являлась в материальной оболочке. А тут — иллюзион какой-то, — негромко бубнил он себе под нос. — И чего ей эти сорок сдались? Почему о двухстах двенадцати не предупредила? В чем смысл? — продолжал тихо рассуждать Федя. — И есть ли связь между ужасным внешним видом Надьки и ее сегодняшним происшествием? Стресс? Возможно.
Решив во что бы то ни стало отвезти завтра Надю к врачу, он поехал в Штаб. «Пока сам не разберусь — никаких докладов, — решил Малаев. — Если у нее крыша съехала и она галлюцинирует — окажусь в дураках».
Придя домой в десятом часу вечера, он решил позвонить Надежде, чтобы уточнить время встречи на завтра. О ее здоровье он не думал. Мнение доктора было ему необходимо, чтобы понять, связана ли ее болезнь с произошедшим в церкви. Но трубку она не взяла. Спустя десять минут он позвонил снова. Ответили после восьмого гудка.
— Алло, Надя? — произнес Малаев. Первое, что он услышал в ответ, был громкий прерывистый всхлип рыдающего человека. — Алло, Надя? — повторил Федор.
— Ал-л-ло, да, — ответил заикающийся заплаканный женский голос, который не был похож на Надин.
— Добрый вечер, будьте добры Надежду, — сказал Малаев, уже чуя неладное, но не желая верить своей интуиции.
— Наденька у-умерла сегодня, — услышал он сквозь рыдания.
И связь прервалась.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЕ

Газета «Moscow Business Review». 3 мая. Рубрика «Событие»
Приказ оставить Останкино 
Всего месяц назад ни один вменяемый человек не поверил бы в то, что московский район Останкино станет мертвой безлюдной зоной, контролируемой военными и спецслужбами. Но сейчас это реальность: эвакуация гражданского населения, проведенная в сжатые сроки, заканчивается. И вот каковы ее итоги. Тридцать одна тысяча человек были вывезены из района. Двадцать одна тысяча из них расселены в новостройках в Братееве, Жулебине, Марьине и в Южном Бутове. Четыре тысячи получили временное жилье в подмосковном городе Красноармейске, и шесть тысяч — в новом микрорайоне города Видное. Власти утверждают, что эвакуированные смогут вернуться в свои дома после нормализации обстановки в Останкине. «Правительство Москвы обеспечило все необходимые юридические гарантии сохранности и неприкосновенности жилья эвакуированным гражданам. Люди размещены в квартирах, равных по площади тем, которые они занимали в Останкине. Кроме того, при правительстве Москвы создана специальная комиссия по контролю за соблюдением прав эвакуированных, работу которой лично курирует мэр Москвы», — заявил в интервью нашему изданию префект Северо-Восточного округа Москвы Константин Ратнер.
На данный момент в Останкине ведется интенсивная работа по демонтажу оборудования государственных объектов, которые будут размещены на территории Москвы и Московской области. Самым масштабным из них является Телецентр. «Несмотря на форсмажорные обстоятельства, которые вынудили эвакуировать Телецентр, все федеральные каналы и радиостанции продолжают свое вещание. Их студии размещены на территории корпусов бывшего завода „Арсенал“. На данный момент работу полностью прекратили лишь три телеканала, транслировавшие свои передачи на территории ЦФО. Это „Бриз ТВ“, телеканал „ТВТ“ и „Народный канал“. Но и их вещание будет восстановлено в полном объеме в течение двух-трех месяцев. Все ретрансляторы, установленные на Останкинской телебашне, функционируют. Я считаю, что российское радио и телевидение вышли из этой сложной ситуации с минимальными потерями. Это стало возможным благодаря оперативной работе самих телеканалов и действенной своевременной помощи правительства», — комментирует ситуацию Игорь Быков, глава комитета ГД РФ по телевидению и радиовещанию.
Эвакуация района и его жителей проводится силами внутренних войск и МЧС. Инженерные войска начали подготовку к установке заградительного барьера с пятнадцатью блокпостами. Его назначение — предотвращение несанкционированных проникновений в район. Контроль за периметром будет осуществлять 2-я отдельная бригада внутренних войск, а также силы московской милиции и ФСБ. Отчужденную территорию оборудуют системами наблюдения и многоступенчатого контроля. С момента окончания эвакуации и до завершения установки барьера Останкино будет оцеплено патрулями внутренних войск. Пропускная система для сотрудников различных спецслужб начтет работу уже 4 мая. По словам командующего 2-й отдельной бригады внутренних войск генерала Масленникова, «благодаря слаженной работе всех служб эвакуация проходит точно в срок без каких-либо сбоев и осложнений».
В российской прессе неоднократно поднимался вопрос о мерах наказания для тех, кто примет решение остаться в Останкине незаконно, проигнорировав эвакуацию. Такого отчаянного решения можно ждать от жителей района, которые потеряли там своих близких. Вчера министр внутренних дел Валерий Мороз заявил российским и западным журналистам, что такие нарушители режима, не совершившие каких-либо противозаконных действий, будут привлекаться только к административной ответственности. Однако министр добавил, что милиция и подразделения внутренних войск будут активно вести поиск лиц, незаконно находящихся на территории «зоны отчуждения».
Глава РАН Дмитрий Верестаев заявил, что эвакуация населения позволит ученым работать более интенсивно. Западные ученые также будут иметь возможность проводить исследования в Останкине. Верестаев выразил уверенность, что мировое научное сообщество сможет определить природу загадочного явления.
Так как эвакуация гражданских лиц почти закончена, сегодня можно подвести итог трагических потерь среди мирного населения. Триста семьдесят два человека числятся пропавшими без вести. При этом ни один сотрудник правоохранительных органов и спецслужб не пострадал.
Завтра столица окончательно лишится одного из самых красивых и благоустроенных районов своего города. Как долго продлится изоляция, неизвестно. И если еще две недели назад пресса изобиловала прогнозами, то теперь никто не берет на себя смелость предсказать дальнейшее развитие событий.
Вчера в Останкине на стене дома номер 4 по улице Аргуновская появилась огромная надпись: «Мы уходим, чтобы вернуться».
Ольга Сидорова, специальный корреспондент Moscow Business Review.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ПЯТЬДЕСЯТ ДЕВЯТОЕ

Кирилл Васютин чувствовал себя электробритвой, подключенной к высоковольтной линии. И хотя сыщик просто сидел на ящике из-под инструментов, каждая его клетка вибрировала от небывалого напряжения. Его с лихвой хватало и на Берроуза. Он старался скрыть свое волнение, но его выдавал лихорадочный румянец, заливающий щеки, обросшие рыжей щетиной. Попытка спасти семью русского Шерлока Холмса так захватила его, что съемка уникального репортажа перестала быть для него задачей номер один. Коля не раз чертовски рисковал, ходил по краю трагических событий, заглядывал в пасть смерти. Но никогда никого не спасал. Вместе с Васютиным он вкусил этот восхитительный наркотик, хроническими потребителями которого являются врачи «скорой помощи», реаниматологи и пожарные. Ничего подобного раньше он не испытывал.
А сейчас до момента истины оставалось совсем немного. Эвакуация закончена, район закрыт. Они находятся в гараже незаконно. И сегодня, после стольких напрасных попыток, просто обязаны добиться своего.
Трое суток назад Берроуз разбудил Васютина, сказав, что нашел ошибку. Канадец был уверен: дело в ориентации пентаграммы в пространстве. Запад, восток, север, юг — куда должна быть направлена пентаграмма своей верхней частью? Этого они не знали. А потому каждую ночь мастерили на полянке новую пентаграмму, развернув ее то на юг, то на восток, то на север. Каждый раз, когда зов пентаграммы оставался без ответа, Васютин терял надежду и вновь усилием воли заставлял себя ее обрести. Снова и снова он шел на ночную поляну и сооружал чернокнижный символ.
Сегодня оставалось проверить последнюю часть света — запад. Три раза Кирилл возвращался в гараж. В четвертый раз он не должен был вернуться. Запад должен был дать ему долгожданный шанс.
— Завтра мы с тобой расстанемся, так что давай прощаться, — сказал Берроуз Кириллу, словно гипнотизируя ситуацию.
— Я уверен, что мы с тобой еще увидимся. Может быть, не скоро, но увидимся, — ответил Кирилл.
— Планетка такая маленькая, на ней трудно потеряться, — улыбнулся Коля.
— Минут через десять пойдем, — взглянул на часы Васютин. И стал в четвертый раз проверять свой комплект для похода в другое измерение. Быстро закончив с ревизией снаряжения, он вновь спросил у канадца, как делал это уже трижды:
— Ты все помнишь?
— Мне проще имя свое забыть, чем план отхода.
— Как все сделаешь — сразу иди сдаваться. Никаких шатаний по району, понял меня?
— Обещаю! Как только заложу — тут же пойду к первому же патрулю и скажу, что слегка опоздал на эвакуацию, — хохотнул Берроуз.
Кирилл с трудом выдавил из себя улыбку. Перед глазами у него мелькнула ужасная картина, как он возвращается в гараж, потеряв последнюю надежду на спасение Оли и Женьки. Он не понимал, как будет жить после этого. Как ни старался Васютин избавиться от этого видения, оно все настойчивее лезло в голову.
— Пора, Коля. Пойдем, — сказал Кирилл. И медленно, с чувством перекрестился. Мысленно прочитав сбивчивую молитву, он хлопнул по плечу канадца, и они двинулись на поляну.
— Сегодня или никогда, — отчетливо произнес Васютин, когда они отработанными движениями начали выкладывать пентаграмму, развернув ее к западу.
— Как ты думаешь, наши зажженные факела хорошо видно? — поинтересовался Коля, когда все, кроме факелов, было готово.
— Лес вокруг густой, так что не очень. Зато сверху… с вертолета, например, великолепно видать.
— Надеюсь, наша ведьма изволит поспешить, — настраивая камеру, произнес Берроуз.
Когда техника была готова и включена, Васютин зажег факела. И вновь принялся молиться. Шли томительные минуты. Кирилла бросало в нервный холодный пот и бил лихорадочный озноб. Кое-как ему удалось сосредоточиться на сверхзадаче — не думать о поражении, веря в то, что совсем скоро он увидит самое настоящее привидение. Берроуз же тем временем снимал разные планы происходящего, делая короткие комментарии.
Спустя тридцать две минуты после того, как зажглись факела, подполковник Васютин еще справлялся с надвигающейся паникой.
— В гараж не пойду, по дороге застрелюсь, — прошептал он спустя тридцать семь минут. Потом была и тридцать восьмая минута, тридцать девятая, сороковая. И сорок первая.
Когда часы показывали 22.52, они стояли вплотную друг к другу, прислонившись к стволу огромной березы. Васютин умолял Создателя о милости. Берроуз смотрел в мониторчик камеры, нервно крутя обрывок шнурка. Оба словно чуяли стойкий аромат поражения.
Глядя в небеса, где его — Кирилл верил! — должны были услышать, Васютин почувствовал, как Берроуз чуть толкнул его плечом. Потом еще раз, но уже сильнее. Наконец сыщик понял, что канадец пытается привлечь его внимание так, чтобы не спугнуть кого-то. Кирилл медленно опустил голову. Обливаясь холодным потом, он внимательно посмотрел на поляну. И…
И ровным счетом ничего не увидел. Коля еле заметным движением руки приблизил изображение на камере. Васютин уже был готов в голос спросить его: «Коля, ну ты чего?» Но в этот момент… Он присмотрелся, щурясь, в темноту. Показалось? Да, показа… или… так-так, минутку…
Тени! Тени изменились. В свете факелов они чуть мерцали, но сейчас Васютин отчетливо увидел, что тень лежит там, где ее не должно быть. Она располагалась в нижней части пентаграммы. На поляне они не одни!
— Back, — чуть слышно прошептал Коля. И действительно, тень лежала так, словно ее отбрасывало что-то находившееся за их спинами.
Странно, но страха не было. Он уступил место желанию дико прыгать и скакать, обнимаясь с канадцем и выкрикивая «получилось». Так стояли они минуты две, не меньше, пока Васютин не услышал сдавленный шепот:
— Или мы стоим жопой к старой леди, или я не Берроуз.
Кирилл усмехнулся раньше, чем удивился тому, что в этой ситуации ему смешно.
— Ты Берроуз, и мы жопой к леди. Хамство, конечно. Надо поворачиваться, — широко улыбаясь, ответил Васютин. Во время трех дней страшной нервотрепки их мозги самоотверженно переживали, надеялись, разочаровывались, верили. А на четвертый решили, что вполне заслужили немного смеха. Пусть нездорового, патологического, истерического — зато искреннего.
— Как поворачиваться будем? — спросил Коля.
— Синхронно, как в мюзикле. И надо на русский переходить, это же наша русская ведьма.
Чуть хохотнув, все трое медленно повернулись — Васютин, Берроуз и камера.
Заметили они фигуру не сразу. Но та была перед ними. Странная, раздвоенная снизу сосна, что стояла перед ними, была на самом деле тандемом дерева и человека маленького роста, который прислонился к стволу. Широкий балахон с большим капюшоном скрывал очертания визитера. «Как поздороваться-то?» — недоуменно подумал Кирилл. Чуть замешкавшись, он наконец сказал:
— Доброго вам здравия! — И вынул из-под одежды нательный крест, выставив его вперед.
Фигура отделилась от дерева и повернулась к ним анфас.
— Пелагея, мы не сатанисты! Нам очень нужна ваша помощь, чтобы спасти две христианские души. Жену мою и ре…
— Довольно! — проскрипела фигура. — Поболе твоего знаю я о рабе Божьей Ольге и отроке Евгении.
Их веселость как рукой сняло. Если бы не темнота, было бы видно, как побледнел Берроуз, снимающий происходящее.
— Три дня досель оскверняли вы землю бесовскою грязью. Так вы души христианские спасти полагаете?
— Пелагея, мы виноваты, прости нас, Божий человек, Христа ради, — дрожащим голосом сказал Кирилл. — Мы не знали, как по-другому увидеть тебя.
— Пошто крест православный на груди несешь? Отвечай мне! — услышал в ответ Васютин. Голос ее изменился. Он стал тише и зазвучал устрашающе.
— Православный я, крещеный.
— Как можешь чадом Христовым называть себя, когда в скорби помощи у рогатого испрошаешь?
— Помощи у тебя прошу, потому что знаю, что ты людей православных от опасности оберегаешь.
— Я нужна тебе была? Так отчего ж ты в храм Божий не направился, о встрече со мной молиться не стал?
Горячий румянец обжег лицо Кирилла.
— Нет во мне веры, получается, — полушепотом произнес он, и голос его чуть дрогнул. — Прости меня, Пелагея! — хрипло сказал он, шумно сглотнув, будто подавился этим признанием.
— Не у меня прощения проси… Кто я такая, чтоб ты умолял?
— Только на тебя надеюсь! — хрипло выдохнул Васютин. И упал на колени перед призрачной старухой, силуэт которой вибрировал в ночной темноте. — Христом Богом прошу, дай мне надежду на спасение семьи!
— Надежду Господь тебе даст, как и всем детям своим, — глухо ответила старуха. — А я не святая… И нечего просить у меня, коли в Спасителя веруешь! У Него и проси! — страшно просипела она и подалась вперед.
Обомлевший канадец, белый как полотно, снимал происходящее, стараясь не отрывать взгляда от дисплея камеры. Через него Ник повидал много невероятного. Но сейчас стрингер снимал нечто такое, что и невероятным назвать было очень тяжело. Скорее это было нечто совершенно невозможное, но при этом происходящее здесь и сейчас. Еще пару минут назад в глубине души они не верили в существование вещуньи, хотя и желали этого. И вот она уже стояла перед ними.
«Верую, верую!» — истово взмолился Васютин, задрав глаза в черное останкинское небо. И хотя ему сильно хотелось приблизиться к старухе, чтобы рассмотреть ее получше, Кирилл справился со своим порывом, оставшись на коленях чуть поодаль от пентаграммы. Старуха ничего не ответила. Лишь озабоченно покосилась на страшный символ, словно ожидая от него беды.
— А с тобой кто такой? О чем просить станет? — спокойно спросила Пелагея, имея в виду Колю с камерой. Берроуз обмер, уставившись в монитор камеры и не в силах поднять глаза на старуху.
— Это Коля. Он не станет ни о чем просить. Он просто помог мне найти тебя, Пелагея, — произнес Васютин.
Кирилл вдруг почуял, что кликуша закипает злобой. Силуэт старухи колыхнулся и как будто стал еще ближе к ним. Васютин с трудом совладал с инстинктивным желанием отпрянуть от призрака.
«Она живая, из плоти и крови, — думал он, вглядываясь в ведунью. — Да не ведьма это, нет! Обычная бабка, которая ведьмой себя считает. Она конечно же сильный экстрасенс, но всего лишь человек. Обычный человек!» Мысль эта немного успокаивала Васютина.
— А коли Спаситель тебе не поможет, так я и подавно не смогу, — сурово проговорила женщина. — Да и почто я тебе помогать стану, раз ты для шабаша изготовился?
Кирилл вдруг ясно увидел, как через несколько мгновений старуха уйдет в темноту, оставив их наедине с пентаграммой. А его лично — наедине с горем, которое он не сможет пережить. От этой мысли Васютина затряс озноб. Он размашисто перекрестился, глядя в упор на старуху.
— Клянусь! — почти прокричал он, рискуя привлечь внимание случайного патруля. — Клянусь жизнью своего сына! Я православный! В Господа нашего Иисуса Христа верую! И в Живоначальную Троицу! Заклинаю тебя, не отвернись от меня!
— Не отвернуться? А ты не отвернулся разве от веры православной?
— Прости меня, матушка Пелагея! — сорвавшись на хриплый шепот, кричал Кирилл, вкладывая мегатонны надвигающегося отчаяния в каждое слово. — Любое послушание наложи на меня, со всем согласен… Только помоги мне найти их!
— Морду рогатую на земле сей многострадальной начертал, — сокрушалась в ответ старуха, будто не слыша его мольбы. — Вот он тебе пусть дорогу и укажет!
Не вставая с колен, Кирилл сделал пару несмелых шагов вперед, протянув к Пелагее руки.
— Христом Богом молю — спаси меня! Не смогу я без них жить! Не смогу! — стонал он, крестясь.
Кликуша резко встряхнула головой, спрятав лицо в глубине просторного капюшона, и замерла. «Кто бы она ни была, ее нельзя отпустить, — мелькнуло у Васютина в мозгу. — Не отпущу! — твердо решил он спустя секунду. — Чего бы мне это ни стоило!»
— Так уж и не отпустишь? — вдруг спросила его Пелагея, сделав шаг вперед. Теперь между ними было не более двух метров. Берроуз, о существовании которого Кирилл напрочь забыл, сместился чуть назад и в сторону, снимая их. — А как держать станешь? — усмехнулась Пелагея.
— Умолять буду на коленях! — спустя пару секунд ответил ошарашенный Васютин.
Спасительная мысль о том, что старуха всего лишь ясновидящая, считающая себя останкинской ведуньей, окончательно рассеялась. Бабка читала его мысли так ясно и легко, как не смог бы ни один экстрасенс.
— Покажи мне место, куда они ушли! Я за ними пойду! Я жизнь свою отдам! Душу бессмертную отдам, лишь бы увидеть их снова!
— Жизнь и душу? — спросила старуха из глубины капюшона. — А он отдаст ли жизнь свою, коли покажу тебе дорогу? — страшно прошептала она, вытянув скрюченный палец в сторону канадца.
— Да, буду отдавать жизнь свою, — тут же ответил Коля дрожащим голосом.
— Правду ли ты говоришь, Николай? — спросила она, чуть развернувшись в сторону Коли. Берроуз кивнул, обливаясь обильным нервным потом.
— Ну… раб Божий Кирилл… молись за его долгие лета, — снисходительно прошипела Пелагея. — Я вперед подамся, а ты поспевай за мной, коли сможешь.
Васютин хотел было что-то сказать, но не смог. Последние слова старухи еще звучали над пентаграммой в темноте ночного полеска, но она уже бесследно растворилась в воздухе. Рывком вскочив на ноги, Кирилл быстро оглянулся, всматриваясь в темноту. Берроуз тоже в растерянности крутил камерой, пытаясь увидеть исчезнувшую ведунью. Поляна была совершенна пуста, если не считать их двоих.
— Что за… — начал было Коля, но Васютин перебил его.
— Вон она! — сипло вскрикнул он, вскинув руку и показывая в сторону массивного дуба, стоявшего на краю поляны слева от них. Присмотревшись, Берроуз увидел удаляющийся силуэт Пелагеи. Она двигалась по полеску совершенно бесшумно, будто вовсе и не ступала по грешной останкинской земле. На какую-то долю секунды оба окаменели. Да и все вокруг тоже застыло, намертво схваченное невероятностью случившегося, словно трескучим морозом. И только старуха продолжала плавно и абсолютно бесшумно удаляться в глубь полеска.
Первым пришел в себя Васютин. Сбросив оцепенение, он молниеносно подхватил рюкзак и бросился бежать за кликушей, задыхаясь от незнакомого бескрайнего чувства, в котором надежда и восторг уживались с животным страхом перед будущим. Очнувшийся от ступора канадец кинулся за ним, стараясь поймать в объектив камеры еле уловимые очертания удаляющейся старухи. В небольшом дисплее видеоискателя, показывающего картинку в инфракрасном спектре, отлично просматривалась светло-серая фигура бегущего Кирилла. А вот старуха была похожа на чуть заметное темное пятно. «Она почти не излучает тепла, — проскользнула в голове Берроуза очевидная догадка. — Это же самый настоящий призрак! А значит, самая настоящая сенсация!» — подумал он, с трудом поспевая за Васютиным.
Но не прошло и нескольких секунд, как Кирилл остановился. Старуха снова пропала из вида.
— Где ты? Где? — яростно пробормотал он, вертя по сторонам головой.
— Смотри! — выпалил подоспевший Коля, наводя камеру левее.
И точно… За большим приземистым кустом, что был в паре десятков метров от них, мелькнул край балахона. Они бросились туда, продолжая преследовать шуструю старуху. Ломая ветки и спотыкаясь о трухлявые обрубки спиленных стволов, они пробежали всего несколько метров, но вновь потеряли ее. На этот раз Васютин разглядел силуэт справа — ведьма резко сменила направление. Через считаные мгновения все повторилось. Теперь она возникла слева, довольно далеко, метрах в тридцати, и остановилась, будто подманивая их. Было похоже, что старуха путает следы, постоянно меняя направление. Не успели они пробежать и пятнадцати метров, как она снова исчезла, чтобы возникнуть левее, но совсем близко. В сознании Кирилла всплыли предания о том, как лесные духи, обернувшись прекрасными нимфами, заманивают в чащу путников. Теперь эти народные россказни не казались ему вымыслом.
«Так вот почему тебя мент у входа на ВВЦ из виду потерял. Ты просто отошла к какому-нибудь кустику, да и пропала», — понял Кирилл.
Кликуша то исчезала, то появлялась, причудливо петляя и увлекая их за собой. Погоня продолжалась не более нескольких минут, а ведунья уже сменила направление раз десять, не меньше. Несмотря на эту путаницу, Васютину было ясно, что она продвигается в сторону останкинского кладбища.
«Там раньше самоубийц хоронили, — вспомнил он, в который раз вглядываясь в темный полесок. — Может, там и есть логово? Как же я раньше об этом не подумал, идиот!» — клял он себя на бегу, вновь увидев старуху между деревьями. Берроуз не отставал, изо всех сил стараясь снять преследование.
На этот раз они почти догнали ее. Кирилл и Коля были всего в нескольких метрах от ведьмы, когда она снова мгновенно растворилась, заставив их судорожно оглядываться по сторонам. Внезапно появившись справа от них, она стала быстро удаляться, задав погоне куда более высокий темп, чем раньше.
— Вперед, — еле слышно прошипел Васютин, бросившись за ней напролом через низкий молодой кустарник, еще не набравший силы и высоты. И опять они почти догнали ее, прежде чем она пропала прямо перед их глазами.
Вскоре они выбежали из полеска, оказавшись на окраине кладбища. Крошечный куполок часовни, увенчанный крестом, отчетливо выделялся на фоне темного весеннего неба. Васютин вновь перекрестился. Кликуша, только что исчезнувшая всего в нескольких метрах от них, теперь показалась у крайнего ряда могил. Она обернулась, чуть задержавшись, и опять поплыла над землей.
И вдруг… В очередной раз исчезнув, ведунья должна была появиться поодаль, но ничего подобного не произошло. Берроуз и Васютин застыли на месте, напряженно оглядываясь. Используя зум камеры, канадец всматривался в ряды могил справа и в заросли кустов левее от них, но ничего похожего на силуэт старухи так и не увидел.
— Прошу тебя, Господи, только не это! — чуть слышно выдохнул Кирилл. С надеждой глядя на стрингера, щупающего объективом окрестности, он с ужасом понял, что и тот не видит Пелагею. Мучительные секунды неспешно проплывали мимо, а старуха все не показывалась.
— Может, мы ее просто не замечаем? — вслух подумал Кирилл, холодея от страха.
— А может, и так, — тут же услышал он скрипучий старческий голос.
Синхронно дернувшись, они увидели ведунью, стоявшую позади них буквально в паре метров. Замерев на долю секунды от неожиданности, они смогли четко рассмотреть, как стремительно тает контур ее фигуры, а затем и вся она растворяется, словно невесомая дымка. И в тот же миг появляется метрах в тридцати от того места, где исчезла прямо у них на глазах. Молча переглянувшись, Берроуз и Васютин снова ринулись в погоню за старой дамой, которая была в прекрасной форме, несмотря на свой пятисотлетний возраст.
Спустя минут десять миновали кладбище. Впереди показалась оранжерея. Старуха стояла на углу постройки, спиной к ним, будто готовясь сделать следующий нырок в пространстве.
— А вот тут вполне может быть патруль, — негромко пробормотал Кирилл, не отрывая взгляда от ведьмы. — Если появятся менты или военные, сразу падай на землю, — сказал он на бегу Берроузу, тяжело дыша и закидывая съехавший рюкзак на плечо.
— Мы будем сдаваться? — с сомнением спросил запыхавшийся Берроуз.
— Ты будешь сдаваться, да.
— А ты? Ты что, будешь… — канадец не успел договорить.
— Да, я буду стрелять. А ты падай и откатывайся подальше, понял? — ответил Васютин, расстегивая кобуру, висевшую под камуфляжной курткой.
Берроуз ничего не ответил, молясь, чтобы патруль не появился. Раньше он как-то не думал о том, что будет делать его русский друг, если в определенный момент им попытаются помешать. А Кирилл давно решил для себя этот вопрос. И теперь, когда сбылись его самые невероятные надежды, он точно знал, что если услышит «стоять, милиция», то непременно откроет огонь по бывшим коллегам. И скорее всего убьет их. Ведь если он этого не сделает, кто-то или что-то со временем погубит его жену и сына.
Метнувшись к темной полосе кустов, чтобы быть менее заметными, они продолжали бежать за кликушей, стремительно сокращая расстояние. «А если она сейчас исчезнет, то…» — успел подумать Васютин прежде, чем она бесследно растаяла.
— …то где ее сейчас искать? — вслух закончил он мысль.
Перед ними стояла квадратная постройка пустой оранжереи. Огромные стекла, закрывающие ее, были заботливо вывезены в более спокойный район, остался лишь пустой каркас, напоминающий обглоданный скелет огромного животного. Старуха не появлялась. Не останавливаясь, Кирилл на бегу выхватил из-под куртки ТТ, передернул затвор и снял пистолет с предохранителя.
— Быстрее, за оранжерею! — бросил он Берроузу, тяжело дыша.
Пригнувшись, они побежали между остовом постройки и металлическим забором, где меньше минуты назад стояла кликуша. Не успели они преодолеть и пяти метров, как услышали утробное урчание двигателя «уазика». Он ехал по Новомосковской улице и вот-вот должен был появиться перед Кириллом и Ником.
— Ложись! — вполголоса рявкнул Васютин, падая на низкую траву. Вся надежда была на камуфляж да на то, что патруль проедет мимо, не остановившись. Раньше он никогда не стрелял в стражей порядка. Несколько недель назад он даже не смог бы такого представить, но теперь был готов одним махом перешагнуть черту, навсегда став опасным уголовником, которого непременно запрут в клетку до конца его дней, если смогут поймать.
Сжимая готовый к бою ТТ, он просчитывал худший вариант развития событий. Если машина повернет с Новомосковской на проезд Дубовой рощи и поедет к ним, Кирилл тут же возьмет их на мушку. Стрелять станет сразу же, как только они покажутся из «уазика».
Вжавшись в землю в узком проходе между забором и оранжереей, он мысленно молился о том, чтобы не пришлось стрелять, попутно представляя себе подробный сценарий расправы над патрулем. «Вышедшего — в голову, и сразу в водилу, потом прыгаю в оранжерею». Но Господь услышал его: патруль проехал мимо.
Как только «уазик» скрылся, Васютин вскочил и, пригнувшись, на полусогнутых ногах, двинулся к углу оранжереи. Вслед за ним крался Берроуз. Опыта по части перемещения в среде, опасной для жизни, у него было побольше, чем у Кирилла. И все равно канадец был сильно напуган, ведь раньше он играл роль наблюдателя, пусть и в гуще событий. Сейчас же он впервые чувствовал себя соучастником. И если бы патруль остановился, то это они вместе — Коля и Кирилл — обстреляли бы ментов. А значит, его бы тоже пытались убить, даже если бы менты поняли, что у него в руках камера, а не автомат.
Выглянув из-за угла постройки, бывшей когда-то оранжереей, старуху они не увидели. Внимательно осмотрели пространство инфракрасным глазом камеры. Никого. Васютин сдавленно выругался.
— Так, Коля… Бежим вон к тому углу. Очень быстро, — шепнул Кирилл канадцу.
Когда они добрались до другого угла, Кирилл аккуратно выглянул. И тут же юркнул обратно.
— Коль… Стоит вроде. Ну-ка, посмотри!
Берроуз кивнул и выставил объектив. В мониторе показался маленький кирпичный домик, похожий на небольшую котельную. Васютин не ошибся. Прямо перед его дверью, на крыльце, словно радушная хозяйка, стояла Пелагея. Она держала в руке посох. Маленькая фигурка была неподвижна.
— Ну, пошли, — дрогнувшим голосом сказал Кирилл и тяжело поднялся.
Взяв камеру на плечо, Берроуз шел чуть сзади и слева от него, держа в кадре Васютина и старуху. Он ждал, что видение снова исчезнет, когда они приблизятся. Но этого не произошло, даже когда они подошли к старухе вплотную. Пелагея так и продолжала стоять у двери котельной, невозмутимо глядя на них из-под глубокого капюшона, сдвинутого назад. Наконец-то Васютин и Берроуз могли как следует рассмотреть ее. С виду она была совершенно обычной сухонькой бабулькой с морщинистым лицом. Несомненно, это был человек из плоти и крови. Но встретившись с ней взглядом, Кирилл замер всем нутром. Ему показалось, что в больших старческих серых глазах, блеклых и влажных, отражались столетия, прожитые ею. Он видел в них жестокие расправы времен Грозного, кровавое строительство вотчины Шереметьева, судороги французского полковника, тонущего в болоте, и мальчонку с сахарным медведем. А вместе с ними и себя самого, стоящего на коленях и умоляющего о помощи, ставшего такой же историей, как и всё, что видели эти вечные глаза. Он бы мог смотреть в них часами, как в самую правдивую летопись пяти прошедших веков, лично прожитых летописцем.
Но Пелагея заговорила.
— Вот ты и получил, что хотел, — недовольно проворчала она.
— Это… что… здесь? — недоверчиво спросил Васютин. Кликуша молча, не отвечая на его вопрос, отошла от двери постройки. Повернувшись к ней лицом, встала недалеко от Берроуза, который не переставал снимать. Ткнув пальцем в кирпичный фасад, она отрывисто и недовольно спросила у Кирилла:
— Глаза тебе на что дадены?
Не ответив, он смахнул холодный пот со лба. Сердце его тяжело колотилось, словно изнутри по грудине били молотком. Виски ломило, тело сотрясали волны нервного озноба. По ногам разливалась предательская слабость. Приглядевшись к стене и двери домушки, он не увидел ничего примечательного. Подошел поближе. Как вдруг…
Сначала Кирил решил, что ему показалось, а потому он не придал увиденному никакого значения. Но подул легкий ветерок — и видение повторилось. А потом и еще раз. Сомнений быть не могло — кирпичный фасад еле заметно колыхался от ветра.
— Коля, ты снимаешь?
— Да, конечно, — ответил Берроуз, глядя в камеру. Судя по его тону, он ничего не видел, так как с расстояния в несколько метров техника не могла передать этих чуть уловимых колебаний.
— Коля… — начал Кирилл, но помедлил. — Коля, слушай меня. К дому этому не подходи, а просто приблизь картинку.
— Одна секунда, — отозвался канадец.
— А теперь смотри, — сказал Васютин, стараясь произнести это как можно спокойнее. Он подошел почти вплотную к зданию, набрал полные легкие воздуха и что было сил подул на кирпичную стену.
— Fuck me! — негромко сказал Берроуз после небольшой паузы. — Кирилл… могу я просить опять? — произнес Берроуз, после того как подстроил камеру.
Васютин повторил процедуру.
— Это… это что… фЭнтом? — подсипшим от волнения голосом спросил Коля и откашлялся.
Словно ища ответ, они обернулись на кликушу. Но ее и след простыл… «Жаль. Хоть бы рассказала что-нибудь о том, что внутри ожидать», — подумал Васютин.
Надев рюкзак, он похлопал себя по карманам и проверил оружие.
— Кирилл, дружище, я имею сказать, что один путь из многих — призвать других. Ученовые, спецназ.
Фасад вновь колыхнулся от ветра.
— Ученые, — поправил его Васютин.
— Не есть разница, — отозвался Берроуз, не переставая снимать. — Ты мог держать с ними один путь, будет больше шансов получить спасение семьи.
— Нет, Коля. Меня туда не пустят. Да и Женька с Олей нужны только мне. Так что…
Он, как зачарованный, смотрел на кирпичный домишко.
— Почему здесь? Он что, тут постоянно, что ли? — бормотал себе под нос Васютин. — Или это его старуха открыла?
Ответов не было. Но вместо них была решимость. Пугающая в своей неотвратимости.
— Ну, Коля, давай прощаться, — сказал Кирилл, не сводя глаз с двери.
Берроуз, говоривший что-то на камеру по-английски, чуть вздрогнул, будто не ожидал от своего русского друга, что он и вправду пойдет внутрь. Канадец взял Васютина крупным планом. Подполковник оторвал взгляд от двери, чтобы запустить секундомер на массивных японских электронных часах, крепко сидящих на его руке. Они с канадцем обнялись.
— Скоро увидимся, — отстраненно сказал Кирилл, похлопав Колю по плечу.
— Кирилл, ты обещал, — напомнил взволнованный Коля и попытался улыбнуться.
— Да, я помню. Я обещал, — согласился сыщик. И добавил: — К двери близко не подходи. Я ее открою широко, сможешь снять. Дальше — строго по плану, понял?
— Ты про то не набивай себе голову, — вновь попытался улыбнуться Берроуз.
— Не забивай голову, — поправил его Васютин и подошел к двери. Открыл ее так широко, как только смог, и сместился в сторону, дав возможность Берроузу заглянуть внутрь темного проема своим инфракрасным глазом.
— Ничего нет, что мог бы тебе сказать. Просто черное, — обескураженно сказал Берроуз.
— Да? Ну что ж, интересно. Сейчас я все узнаю, а ты завидуй, — произнес Васютин. Голос его отчетливо дрогнул.
— Увидимся, — почти без акцента сказал канадец Коля.
— Обязательно, — ответил Кирилл, прежде чем переступить порог.
Но слова своего он не сдержал. Больше Васютин никогда не видел канадского стрингера Николая Берроуза.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТИДЕСЯТОЕ

Небольшая аскетичная трапезная, располагавшаяся на подворье Троице-Сергиевой лавры, надежно скрывала пятерых монахов от посторонних глаз и ушей. Четверо из них появились здесь более двух часов назад. Они что-то напряженно обсуждали, листая подшитые ксерокопии и рукописные записи, сделанные одним из них.
Пятый же прибыл недавно. Его автомобиль, с обеих сторон зажатый машинами охраны, юркнул на территорию обители с заднего двора. Как только монах вышел из машины, его немедленно взяли в кольцо молодые люди богатырского телосложения, которые сейчас стояли перед закрытыми дверями трапезной.
Задумчиво оглаживая недлинную седую бороду, вновь приехавший гость поочередно смотрел в разномастные бумажки. Видно было, что вновь прибывший монах изрядно нервничает. Куда больше, чем все остальные. Он то и дело хмурился, возвращаясь к прочитанному. Собравшиеся в трапезной ловили каждый его вздох. Спустя какое-то время он отложил записи, тяжело поднялся, подошел к окну:
— Братья! И что мы имеем в итоге?
Отец Алексий несмело начал:
— Ну, если убрать все домыслы и невежественные толкования, тогда только факты. В шестнадцатом веке в Останкине произошел острый конфликт между православной юродивой и дъяволопоклонником. В результате юродивая была жестоко убита, а колдун исчез при невыясненных обстоятельствах.
Монах, приехавший позже остальных, кивнул. Отойдя от окна, он сказал:
— Я прочитал о свидетельствах последних лет, отец Алексий. Они весьма убедительны.
— Я тоже так думаю, Ваше Святейшество, — согласился с ним оптинский монах.
— Неужели это… — прервался Верховный иерарх на полуслове, окинув собравшихся удивленным взглядом.
Спустя полтора часа патриарх всея Руси покинул Троице-Сергиеву лавру. А вслед за ним в Москву отбыли трое монахов, среди которых был и отец Алексий. Добравшись до Свято-Данилова монастыря, в гостинице которого Алексий остановился на постой, он сделал важный звонок.
— Здравия желаю, Петр Сергеевич, — чеканно произнес он, когда услышал в трубке голос генерала Масленникова.
— Здравствуйте, отче, — устало ответил тот. Скомкав вежливые вопросы о семейных делах, монах перешел к делу:
— Петр Сергеевич, я к тебе с просьбой.
— Слушаю, — без энтузиазма откликнулся генерал.
— Я был бы очень тронут, если бы ты, Петя, мне небольшую экскурсию по району Останкино организовал. В составе патруля внутренних войск, конечно же. Ничего запретного я не прошу.
— Леш, так там же никого из гражданских лиц не осталось. И церкви закрыты. Там делать-то совсем нечего.
— Учту твое мнение. Так что? Когда?
— Леш, это не так уж и просто. Документов надо кучу оформить, патруль выделить. Тебе в Останкине куда-то конкретно надо?
— Да, надо заскочить в пару мест.
— Ладно, Леш, я буду пытаться. Быстро не обещаю, но все, что смогу, я сделаю.
— Значит, я жду со дня на день, да, Петр Сергеевич?
Масленников тяжело вздохнул.
— Постараюсь, — уклончиво ответил он.
Распрощавшись со своим бывшим сослуживцем, отец Алексий невесело ухмыльнулся. «Что-то тут не то… Видать, после эвакуации в Останкине все осталось по-прежнему. Да только теперь в новостях об этом не говорят. Гражданских там нет… Стало быть, все происходящее — внутреннее дело спецслужб. То есть секрет, — размышлял он, откинувшись в кресле и заложив руки за голову. — Ну что ж, придется действовать по-другому», — решил он. И потянулся к телефону.
Утром следующего дня отец Алексий уже садился в патрульный «уазик» 2-й отдельной бригады внутренних войск. За час до этого он побывал в кабинете Масленникова, передав его адъютанту свои личные документы для оформления пропуска. Петр Сергеевич встретил друга радушно. На его суровом генеральском лице были отчетливо видны следы небывалого облегчения, ведь накануне вечером он получил неформальную устную директиву, которая гласила «разрешить», не уточняя подробностей, зато снимала с Масленникова всю ответственность.
— От патруля ни шагу, я тебя умоляю! Даже если всех святых угодников разом увидишь, — напутствовал генерал монаха, когда они прощались.
Разглядывая изолированный район из окна патрульной машины, отец Алексий увидел то, чего он вовсе не ожидал. Останкинские кварталы не были похожи на декорации к фильму о вымершей планете. Обилие спецслужб и тяжелой техники инженерных войск — район жил нелегкой солдатской жизнью, позабыв о том, что совсем недавно на месте людей в погонах были преимущественно представители московской интеллигенции.
— Все объекты под круглосуточным наблюдением, мародерство исключено, — с такой гордостью сказал рыжий командир патруля, как будто это он в одну смену обеспечил все эти экстренные меры. — И вообще, — добавил он, — сейчас в Останкине безопаснее, чем где-либо.
— Что-то не верится, — буркнул себе под нос Алексий.
Наскоро прокатившись по району, они отправились к церкви, что стояла у Шереметьевского дворца.
— Представители РПЦ лично храм закрывали, — пояснил капитан с заднего сиденья. — За церквями особый контроль, так что вы не беспокойтесь, — добавил он.
Зайдя во двор храма, отец Алексий обошел его и стал пристально вглядываться в брошенные стройматериалы. Его интересовала сатанинская символика, любые следы обрядов или намеренного осквернения храма. Не найдя ничего подобного, он уже собирался двинуться с патрулем дальше.
Сначала ему что-то показалось. Потом послышалось. Потом показалось, что только послышалось. И, наконец, он явно услышал звук службы, доносившийся из пустой запертой церкви. Простояв пару секунд в оцепенении, он стал напряженно вслушиваться. Звук явно шел от храма. Он медленно подошел вплотную к кирпичной стене. Громче не стало, но при этом он отчетливо расслышал, как кто-то читает Псалтырь. Отец Алексий двинулся вокруг храма, почти касаясь плечом его стен. Служба продолжала звучать, хоть и очень тихо. «У меня слуховые галлюцинации — раз. Что-то вроде сигнализации где-то в храме тихонько пищит, а звук так преломляется, что похоже на чтение Псалтыря — два, — мысленно считал он возможные объяснения. — Кто-то оставил запись службы, и она там звучит. Возможно, но только теоретически».
— Не подскажете… — обратился он к майору, который вежливо сделал вид, что не заметил странного хождения отца Алексия вокруг храма. — К церкви подведено электричество?
— Ну… линия-то есть, но рубильники выключены. А что?
Не ответив на вопрос майора, монах чуть поколебался и направился к крепкому лопоухому солдату. Тот стоял у входа в церковный двор с автоматом наперевес и таким выражением лица, будто он «морской котик» за минуту до начала диверсионной операции.
— Слушай, боец, есть важное дело, — доверительно сказал ему Алексий. — Помощь твоя нужна, майор не против.
Парень явно не ожидал такого доверия от загадочного богатыря в рясе, пропуск в район которому оформлял лично Масленников. Воинственное выражение слетело с лица рядового, уступив место ребячьему румянцу.
— А шо… эт… можна, — добродушно ответил он.
«Как все-таки короток путь от деревенского парня до бойца Красной армии», — мельком подумал монах.
— Пойдем-ка, — по-отечески позвал он рядового, подведя его вплотную к храму. — Прислушайся, только очень внимательно, ладно?
Солдат с готовностью кивнул и застыл, вслушиваясь. Отец Алексий тоже замер и вновь отчетливо услышал Псалтырь.
— Слышишь? — с надеждой спросил он парня.
— Ага, — кивнул тот.
— Что слышишь? — спросил монах, затаив дыхание в ожидании ответа.
— Птицы щебетают, — растерянно улыбнувшись, ответил рядовой. Стайка воробьев, решительно презревшая эвакуацию, действительно щебетала, расположившись в хилом городском кусте.
— Понял. Спасибо, свободен, — вздохнул Алексий. — Слуховые галлюцинации — раз, — пробормотал он себе под нос, направляясь ко второму бойцу.
Тот был высоким тощим парнем с поэтическим выражением лица. К внутренним войскам он относился как к печальной неизбежности и был чем-то похож на туберкулезника из «Семнадцати мгновений весны». Через несколько секунд он тоже стоял вплотную к стене храма, внимательно вслушиваясь. Не прошло и полминуты, как он удивленно спросил у самого себя:
— Радио, что ли?
— Услышал?! — недоверчиво произнес монах, уже готовый поверить в галлюцинации.
— Вроде поет кто-то, что ли… — неуверенно ответил солдат.
С минуту они слушали каноническое чтение несуществующего дьяка, доносящееся из пустой запертой церкви. Их прервал майор, подошедший выяснить, что происходит. Он тоже прошел проверку слуха, но ничего, кроме воробьиного гомона, не услышал.
Наскоро шепнув тощему солдату, чтобы держал язык за зубами, отец Алексий сказал майору, что можно ехать дальше. Их путь лежал в квартал, втиснутый между Аргуновской и Цандера. Проехав по Новомосковской, они развернулись у Звездного бульвара и поехали по Аргуновской в сторону Королева.
И все-таки отец Алексий был прав, когда подумал, что после эвакуации в районе творятся необъяснимые вещи прямо на глазах у спецслужб. Пение Псалтыри, доносящееся из церкви, было тому доказательством. Правда, пока спорным и неубедительным.
Убедительное доказательство правильности его догадок он получил у 8-го дома по улице Аргуновская.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ПЕРВОЕ

Узнав о смерти Нади, Малаев так и не смог уснуть. Женщина на другом конце провода была не в себе от горя. Расспрашивать ее о чем-либо было бесполезно.
Позвонив майору Синягину, который курировал работу его отдела, Федя сообщил о смерти одного из членов своей группы. Синягин принялся равнодушным голосом спрашивать его, знает ли Малаев что-нибудь о Надиных хронических заболеваниях, не была ли она склонна к суициду и не баловалась ли наркотой. Федя был уверен только в наркоте, а вернее, в ее отсутствии в Надиной жизни, о чем он прямо и сказал майору. Сказать о том, что Надя слышала какие-то предсказания в церкви, он не решился.
С трудом задремав только под утро, он проснулся, не проспав и часа. Выпив излишне крепкий кофе, набрал служебный телефон Экстренного штаба, чтобы узнать сводку. Но исчезновений вчера не было, а значит, предсказание, послышавшееся покойнице Наде в церкви, не сбылось. А отсюда само собой следует, что вся эта история со звоном, сквозь который были слышны страшные пророчества, вполне могут быть Надиным психозом.
На ходу допив остывший кофе, он выскочил из дома и рванул в ОВД «Северное Тушино». С ходу пустив в дело удостоверение сотрудника ФСБ, он быстро выяснил, что тело было направлено на экспертизу во 2-й судебный морг на улице Россолимо.
«Так, версия скептическая. Какая-то стремительная болезнь, галлюцинации и смерть. Подтвердить такой исход событий может только мясник, — думал он по дороге в морг, то и дело утыкаясь в пробки. — Ладно, тут все ясно. А если так… С утра она была здорова, румяна, весела. Пошла в церковь, там этот греческий звон с предсказаниями. А потом — скоропостижная смерть. А вот это уже куда интереснее».
Стыдливое осознание того, что прошлой ночью он не мог заснуть лишь потому, что чувствовал связь между Надькиным видением в церкви и ее смертью, легонько щипнуло Малаева. Решительно прогнав прочь неожиданно взбрыкнувшую совесть, он подрезал пожилую даму на старенькой «Тойоте», миновав забитый машинами перекресток.
«Продолжим вторую версию. То, что произошло с Надей в церкви, случилось именно с ней… потому… Ну да. Потому что она учуяла нечто, о чем она говорила „живое и мертвое в одном“. Она учуяла кликушу. И та с ней вступила в контакт. А потом Надька умерла. Или явная связь между этими событиями, или случайность… Да что ж они все не едут-то сегодня!»
Добравшись до улицы Россолимо, он бросил машину у обочины и побежал к зданию второй «судебки», держа наготове удостоверение ФСБ, словно универсальную отмычку.
Илья Григорьевич Панкратов, кругленький, лысеющий и рябой мужичок чуть за сорок, растерянно мыл руки, стоя перед глубокой раковиной из нержавейки. Из-под нее торчал рычаг, который надо было нажимать ногой, чтобы из крана потекла вода. Смыв хлопья пены, он зачем-то снова взял мыло. Подержав, положил обратно, продолжая нажимать ногой на рычаг.
— Ну, вот оно, то самое. Никогда такого не видел, да и не слышал ни от кого. Бред какой-то… Может, я что-нибудь напутал… Да нет, что тут путать-то, — бубнил он себе под нос.
Его бормотание тонуло в гулком кафельном зале, вмещающем в себя около десятка добротных мраморных секционных столов, четырех санитаров, ловко потрошащих бывших людей, пять шкафов с банками для биопсии, старенький рентгеновский аппарат, железный стол с инструментами. И запах смерти. Он играл тонкими оттенками свежей и несвежей человечины, мокрых тряпок, формалина, талька для резиновых перчаток, хлорки, кварца и… Непременным аккордом этой производственной вони был резкий банальный аромат мужского одеколона, отчаянно модного в начале девяностых. Старший санитар Миша, работавший во второй «судебке» без малого двадцать лет, каждый год получал его в дар от своей любимой супруги на 23 февраля.
— Ладно, подождем, что скажет лаборатория, — обескураженно промямлил Панкратов, покидая секционный зал.
Войдя в свой кабинет, он уселся за старенький компьютер, пытаясь сообразить, что ему теперь делать с этакой сенсацией. «Надо бы главному судмедэксперту города позвонить, что ли», — успел подумать он, прежде чем дверь бесцеремонно распахнулась. На пороге стояла лаборантка Света, аккуратно закрывая собой дверной проем.
— Григорич! — протрубила она низким прокуренным голосом, из которого рвались ядреные мужские гормоны. — Ты Блохину делал?
— Да, я.
— К тебе из ФСБ пришли, говорят, что до жопы срочное дело.
— ФСБ? — удивленно протянул Панкратов.
— Григорич, есть у нас в стране такая организация, — добродушно пояснила Светка. — Фуфлыжники, суки и бандиты, — расшифровала она, довольно гоготнув.
— А МВД тогда кто? — устало поинтересовался судмедэксперт.
— Мерзкие вонючие дятлы, — не задумываясь ответила лаборант, неуклюже развернулась и пропала в коридоре.
Несколько секунд спустя на ее месте появился московский хиппи средних лет. В руках он держал удостоверение сотрудника ФСБ.
— Добрый день! Федор Малаев, Федеральная служба безопасности, — четко и скупо сказал он, протягивая доктору руку.
— Здравствуйте… Панкратов Илья Григорьевич, судмедэксперт, — представился Панкратов. И добавил: — Министерство здравоохранения.
— Я, Илья Григорьевич, по поводу Блохиной.
— Я знал, что кто-нибудь да придет. КГБ, ЦРУ, ОБХСС.
— А что, из ЦРУ уже приходили? — предельно серьезно спросил Федя.
— Нет, этих пока не было. Так ведь еще не вечер, — так же серьезно ответил врач.
— Илья Григорьевич, я с вас расписку брать не стану, а просто по-человечески попрошу… Все, что касается Блохиной, обсуждать пока ни с кем не надо. Договорились?
— Как будто у меня есть выбор. Не буду обсуждать.
— Вот и отлично. А мы с вами как раз и обсудим.
— Да уж… Там есть что обсудить.
— Я вас очень внимательно слушаю.
— Сейчас говорить ответственно я не могу. Нет результатов анализов. Редкие яды, наркотики, токсины какие-нибудь, бактерии.
— А когда будут?
— Первые — часика через три. Остальные завтра.
— Как я понимаю, вам и сейчас есть что сказать, раз вы ЦРУ в гости ждете.
— Ну, если до анализов… Ей было 34 года. Я глянул в карту из районной поликлиники. На вредных производствах не работала, никаких серьезных хронических заболеваний. А то, что я увидел на столе…
Панкратов замолчал, будто подбирая слова.
— По результатам вскрытия у вас есть предположения, что стало причиной смерти? Вы же опытный врач.
— Лесть я люблю, спасибо. А умерла Блохина в свои 34 года от старческого одряхления органов.
— То есть? — недоуменно сморгнул Малаев.
— То есть от старости.
— Это разве возможно?
— Чисто теоретически… Знаете, героинисты с пятнадцатилетним стажем — это бледные подобия. Я целиком изъял почку. Это высохший лоскуток, понимаете, а не почка. Глядя на ее органокомплекс, можно смело сказать, что его владелица — старше революции.
— Революции? — удивленно переспросил Федя.
— Ну да… Великой Октябрьской… социалистической.
— В смысле, около ста лет?
— Да, где-то так.
— И как вы себе это объясняете?
— Вскрытие только закончилось, так что… пока никак. Будем ждать, что лаборанты скажут.
— Получается, что она превратилась в старуху?
— Получается. Вот только как у нее это получилось? Я не знаю. Знаете, лучше один раз увидеть, чем два часа языками чесать. Пойдемте, она еще на столе.
Перед Малаевым замаячил серьезный конфуз. Эффектно представившись сотрудником ФСБ, он уже не мог отказаться сходить в мясной цех второй «судебки». А отказаться очень хотелось, ведь ничего подобного он никогда в жизни не видел. Не успел он подыскать причину отказа, а Панкратов уже вставал из-за стола. Поднялся и Федя. «Зашел, посмотрел, вышел. Все!» — приказал себе Малаев.
Когда они зашли, Надю зашивал толстый усатый санитар. После каждого стежка он подтягивал ее наверх за двойную суровую нитку упаковочного шпагата, чтобы шов был плотнее. При этом ее голова отрывалась от стола и с глухим звуком билась о гранитную поверхность. Если бы Феде не сказали, что это Блохина, он бы никогда ее не узнал. Обвисшее, безжизненное лицо старухи не могло быть Надькиным. Доктор был прав — она умерла от старости. Малаев ждал отвращения, рвотного рефлекса, животного ужаса. Но неожиданно ему вдруг стало так жалко бывшую сотрудницу, что предательские слезы мгновенно наполнили глаза, словно в знак солидарности с теми слезами, которые она щедро лила по любому поводу и которых больше никто никогда не увидит. Федя чудом сдержался, так и не побаловав санитаров и Панкратова видом рыдающего эфэсбэшника.
Сказав доктору, что он позвонит ему через три часа насчет результатов анализов, Малаев спокойным шагом покинул морг. Физически Федя был еще там, но его разум уже давно покинул «судебку», стремясь как можно дальше оторваться от того места, где Надьку зашивали упаковочной бечевкой.
Прямо за рулем в несколько приемов Малаев жадно опустошил объемистую фляжку дешевого виски. Вскоре спокойствие и природный цинизм стали возвращаться к нему, беспардонно выпихнув из сознания образ старухи Блохиной.
«Следующий шаг — ехать к родителям, узнавать о том, как все было», — отчетливо понял он.
Честно признавшись себе, что сделать это ему слабо, он доехал до Бульварного кольца, вышел из машины, плюхнулся на ближайшую лавочку, не обратив внимания на целующихся малолеток, и тяжело протяжно вздохнул, словно пытаясь исторгнуть из себя прошедший час своей жизни.
Чуть успокоившись, он стал вновь скрупулезно обдумывать произошедшее. «Так, еще разок. Вторая версия приводит нас к тому, что Надька установила контакт с кликушей, хотя сама того и не хотела. И поплатилась за это жизнью. Вопрос — кто сделал это? И хрен с ним, с вопросом „как?“. Кто?»
Время шло, а предположения все никак не появлялись. Яростно тычась во все возможные варианты, даже в самые фантастические, он нашел то, чего не искал. «Ну ни хрена себе! Как же так?! Васютин ведь мне говорил, что бабка была у Южного входа ВВЦ. И узнал он об этом от ментов, потому что ее видел постовой на въезде. Раз к Надькиным родителям не едем — ищем постового. Это еще один человек, которого ведьма предупреждала о беде. Интересно, он тоже постарел?»
Он с трудом вспомнил фамилию Троекурова, но его телефоны раздобыл за пару минут.
— Валерий? — утвердительно спросил он, когда тот ответил на звонок мобильного. — Это Федор Малаев из Экстренного штаба. Добрый день! Я вас вот чего хотел спросить. Я тут поднимал материалы по Останкину, там есть такая деталь. Постовой на Южном входе ВВЦ видел какую-то старушку… Да-да, я об этом и говорю. Как бы мне с ним связаться? Нет, фамилии и имени будет вполне достаточно. Как? Семенов Владимир? Понял, спасибо. Вы, кстати, с ним после этого не связывались? А, ну ладно. Еще раз спасибо. Счастливо.
Выяснив в справочной телефон роты охраны ВВЦ, он набрал номер. Разговор с дежурным занял не больше минуты. За это время Федя выяснил, что связаться с Владимиром Семеновым можно разве что с помощью спиритического сеанса. Тот умер от сердечного приступа 11 апреля. То есть через три дня, после того как кликуша предупредила его об угрозе. Мало того, на риторический вопрос Малаева «Как умер?» дежурный ответил, что все они были в шоке, ведь парню едва исполнилось двадцать шесть и на сердце он никогда не жаловался.
— Какие интересные совпадения, — вслух сказал Малаев, сунув телефон в карман. Теперь все стало почти очевидно.
«Противостояние. Она связывается с людьми, так или иначе предупреждает. А кто-то педантично убирает тех, кого она выбирает в качестве связных. И убирает фантастическими способами. Семенов ладно, но Надька… значит, этот „кто-то“ — из ее координат. Искать его бесполезно. И скорее всего аттракцион с фантомами принадлежит ему. Мать вашу так и этак!»
Поднявшись с лавки, он двинулся к машине, оставив влюбленных малолеток наедине. «Нет, в контору я с этим не пойду. У них там академики, приборчики, мировое научное сообщество. Куда мне со своими ведьмами!»
Он вдруг улыбнулся, игриво икнул и внятно произнес, испугав моложавую старушку с игрушечным вертлявым пудельком:
— Да пошли они в жопу, эти эфэсбэшники. Я, в конце концов, хиппи или кто?

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ВТОРОЕ

Начальник строительно-монтажного управления номер семнадцать Андрей Сергеевич Наумов сидел за своим добротным начальственным столом, который был увенчан несколькими телефонами и напыщенной тяжелой папкой с важными бумагами. Вид он имел растерянный и вместе с тем негодующий. Столько лет безупречной работы управления — и такое пятно на его репутацию!
Павел Лыгин, личное дело которого лежало перед ним, всегда был на хорошем счету. Тридцатилетний непьющий семьянин, отец двоих детей, передовик, ударник Соцтруда, ни одного взыскания, сплошные грамоты и премии. И вдруг — такое…
— Чтоб его черти взяли, дурака!!! — зло сказал Наумов, в сердцах стукнув кулаком по столу. — Ведь это ж надо ему было, а…
Заслуженный строитель СССР Андрей Сергеевич был совершенно прав, хотя и не подозревал об этом. Черти действительно взяли Пашку, ибо другой дороги у него не было. Что в действительности произошло на участке номер 64 по улице Аргуновская, знал сам экскаваторщик Лыгин, да только рассказать об этом уже никому не мог.
Со стороны все выглядело странно, необъяснимо и, следовательно, противоречило ясной социалистической реальности, покоящейся на материализме Маркса и заветах Ильича. Немногочисленные свидетели, работавшие в тот тихий летний день 1980 года на строительстве дома номер 12 по Аргуновской улице, вторили друг другу в кабинетах следователей, давая показания. Из их взволнованных рассказов следовало, что Лыгин, как и подобает настоящему коммунисту и передовику, был тем утром спокоен, нацелен на высокие показатели и перевыполнение плана, да и с товарищами по работе доброжелателен. Принявшись за рытье котлована многоподъездного дома, он виртуозно орудовал своим экскаватором, уверенно вгрызаясь в нетронутую останкинскую землю. Углубившись на несколько метров, он неожиданно прервался, вылез из кабины и подошел к ковшу своей машины, наполненному грунтом. Старший бригадир, бывший в тот момент на стройке с инспекцией, окликнул его, спрашивая, что случилось.
Общительный и всегда приветливый, Лыгин не ответил ему, молча уставившись на ковш. Начальник повторил свой вопрос, приправив его доброй порцией беззлобной и разудалой нецензурщины. Но экскаваторщик не отозвался, продолжая неподвижно стоять перед могучей машиной. Бригадир хотел было подойти к нему, но в этот момент на территорию участка прибыли грузовики, груженные арматурой, и он плюнул, принявшись руководить разгрузкой и складированием. А Пашка так и стоял, уставившись на ковш, доверху наполненный землей. Крановщик Серега Потапов, которого сильно удивило необычное поведение друга, подошел к нему. И подойдя, удивился еще сильнее. По застывшему лицу Лыгина градом катились слезы, которые его коллеги видели впервые за десять лет совместной работы.
— Э, Паш, да ты чего, а? — тронув его за плечо, испуганно спросил Потапов. Спустя несколько секунд Пашка перевел на него пустой взгляд и, неотрывно смотря ему в глаза, вытянул руку в сторону ковша.
Подойдя вплотную к земляной массе, которую достал из ямы экскаватор Лыгина, крановщик увидел в бурых развалистых комьях тонкие, продолговатые желтоватые вкрапления. По их форме сразу было понятно, что это не камни. Тут Потапов заметил фрагмент расколотого черепа, смотревшего на них с Пашкой пустой глазницей. И отпрянул — ковш был полон человеческих костей.
Вскоре все строители светлого коммунистического будущего собрались вокруг экскаватора. Останки виднелись и на дне ямы, которую успел выкопать Лыгин. Притихшие, они вполголоса обсуждали жуткую находку, стараясь не показать испуга.
— С войны, что ли, осталось?
— Да нет, ты что, не было здесь немцев.
— А может, с тридцать седьмого, — предположил кто-то почти шепотом.
— Не, поди, еще с древности.
— Что делать-то будем? Вроде похоронить их надо. Не по-людски как-то.
— А как хоронить-то? Где? Тут следопыты нужны.
Разговоры эти были прерваны старшим бригадиром, оторвавшимся от разгрузки арматуры. Озадаченно почесав лысеющую голову, прикрытую старомодной матерчатой кепкой, он постановил, глядя на ковш:
— Да какой хоронить! Вы что, охренели все разом? Мы ж план сорвем! И так сроки горят… Без квартальной премии остаться хотите, что ли? Фундамент сдавать через неделю, если кто забыл. Так что поглазели — и будет. Продолжаем работу, да поживее! А я начальнику управления сообщу.
Тихонько гудя, рабочие стали нехотя расходиться по местам.
— Тоже мне, придумали! Кладбище вместо жилого дома устроить решили, — возмущенно бормотал бригадир, возвращаясь к арматуре.
И только передовик Пашка Лыгин так и остался стоять перед ковшом, глядя на него пустыми глазами, слез в которых больше не было. Неумолимо нарастающий страх и отчаяние вытеснили их, ведь он видел то, чего не видели все остальные.
Как только экскаваторщик осознал, что смотрит на истлевшие за долгие годы остатки человеческих жизней, случилось с ним нечто невероятное. Картинка перед глазами задрожала, словно растворяясь в вибрирующем летнем мареве. Сморгнув, Лыгин закрыл глаза и потер их руками, силясь отогнать видение. Но открыв их, от увиденного потерял дар речи. На ковше его экскаватора сидели пятеро бородатых мужиков и один юнец. Их изможденные серые лица были искажены неимоверным страданием. Непропорционально большие глаза их укоризненно глядели прямо на Пашку. Одеты мужчины были в грубые просторные рубахи из дерюги и такие же штаны. Одни — в лаптях, обутых поверх грязных изорванных обмоток. Другие босы. Сквозь душную дурноту, разом навалившуюся на Лыгина, он услышал тихий неразборчивый говор, который становился все отчетливее.
Через несколько мгновений простой советский строитель вдруг отчетливо услышал скрипучее многоголосье. «Мил человек! Христом Богом молим, предай нас земле, как христианам подобает. Нет нам покоя от вечной муки сей!» — звучало у него в ушах.
Онемевший от ужаса, Лыгин не мог поверить в эту жуткую, неумолимо реальную картину. Призраки, которых он так отчетливо видел, не раскрывали ртов, но их мольба стремительно наполняла Пашкино сознание глубоким чувством вины, от которого становилось отчаянно больно. Ему казалось, что он больше не в силах терпеть эту боль, но она лишь продолжала расти, словно хотела порвать его на части.
«Заклинаю всеми святыми угодниками!!!» — вдруг раздался болезненный крик юнца, срывающийся на истерический визг. «Отпевания просим! Просим! Просим!» — сбивчивым хором вторили ему бородачи, протягивая к Лыгину длинные высохшие руки.
Пашка всем своим существом попытался броситься прочь от кошмарного наваждения, но так и остался стоять перед ковшом как вкопанный. Бессильные слезы потекли из его глаз. Тогда один из покойников засипел, тыча в него скрюченным пальцем: «Не оставь нас без упокоения! А коли оставишь, так пощады от нас не жди!» «Не жди пощады, не жди!!!» — вновь пронзительно завизжал юнец, выгнувшись всем телом и не раскрывая рта. «Коли не упокоишь души наши, от костей освободив молитвою да православным погребением, так станем мы жрать тебя живьем», — прорычал один из призраков, выкатив на Пашку огромные свирепые глаза. «Жрать, жрать станем!» — подхватили угрозу остальные, хищно клацая беззубыми челюстями. «И детишек твоих, Оксану да Митьку, сожрем! — выкрикнул юноша, судорожно хватая воздух грязной пятерней, выпяченной в сторону Лыгина. — Помяни мое слово, живьем жрать станем, коли нашего завета ослушаешься!»
В тот момент Пашка, не способный ни сдвинуться с места, ни закрыть глаза, мечтал просто потерять сознание. Он изо всех сил верил, что если рухнет без чувств, то очнется минуту спустя у своего экскаватора и больше не увидит этих шестерых. Но ничего такого не происходило. Безумная фантасмагория, от которой он был не в силах оторваться, продолжалась. Она выжигала его изнутри невероятной болью, страхом и каким-то необъяснимым чувством обреченности.
Экскаваторщик Лыгин совладал с собой лишь тогда, когда его товарищи стали расходиться. Серега с силой тряхнул его, схватив за рукав спецовки.
— Паш, очнись! Да просто кости это! Покойников, что ли, никогда не видел? Чего их бояться-то… Живых бойся! — прошипел он ему на ухо. С трудом развернув онемевшее непослушное тело спиной к ковшу, Лыгин невнятно пробормотал: «Ага, ладно, порядок». И двинулся в противоположную сторону стройплощадки, к наскоро сколоченным сортирам деревенского образца.
— Пашка, ты куда это? — спросил его не на шутку обеспокоенный Серега.
— Поссать схожу, — с трудом выдавил из себя тот.
«Жрать станем, жрать!» — неслось ему вслед раскатистое эхо голосов.
До дощатой кабинки, накрывающей собой неглубокую выгребную яму, он так и не дошел. До нее оставалось всего несколько метров, когда он решительно свернул к башенному крану, только вчера установленному на объекте. Подойдя к нему, он на мгновение остановился, несмело перекрестился дрожащей рукой, сказал: «Прости меня, Господи» — и стал быстро взбираться наверх по металлической лестнице, проложенной внутри ярко-желтой высотной конструкции.
Серега, отправившийся в бытовку за сигаретами, услышал тревожные крики строителей и выскочил наружу из тесного вагончика.
— Лыгин, сдурел? Живо слазь оттуда, мудак гребаный! — орал бригадир, поспешно семеня к крану и задрав голову вверх. Глянув на многотонное сооружение, возвышающееся над стройплощадкой, он нервно сглотнул и грязно выматерился. Пашка был уже очень высоко, почти рядом с кабиной.
— Вот идиот! Ведь без страховки полез! — выдохнул Серега, рванув к своему рабочему месту. «Нельзя его было одного оставлять, — клял он себя, на бегу не отрывая взгляда от друга. — Да нет, нормально все, он парень сильный, ловкий. Куражится просто от нервов. Сейчас слезет», — успокаивал он себя, когда Лыгин показался у кабины.
И правда, Пашка остановился, не реагируя на гневную матерную отповедь бригадира, который крыл его на чем свет, то угрожая взысканиями по партийной линии, то обещая дать в морду. Чуть постояв неподвижно, он двинулся назад. Серега облегченно вздохнул, подумав, что Пашка вполне заслужил пару хороших зуботычин.
Бить тогда Пашку не стали. Да и взыскания по партийной линии он избежал.
Спустившись на несколько ступеней вниз, он ухватился за перекрещенные стальные балки башни высотного крана сперва одной рукой, потом другой. Через пару секунд он показался с внешней стороны конструкции.
— Ты… ты что, сука, делаешь?! — завопил бригадир. И тогда Пашка сделал то, что хотел.
Чуть помедлив, он разжал руки.
Слабый сдавленный крик колыхнул замершую стройплощадку. Он падал вниз как-то неестественно медленно, словно пытался оттянуть глухой смертельный удар об основание крана. Кровь, хлынувшая из его головы на бетонную плиту, за считаные мгновения разлилась алым пятном, которое надолго осталось на безупречной репутации строительно-монтажного управления номер семнадцать.
Двенадцатиподъездный дом номер 12 на Аргуновской улице, что впадает в улицу академика Королева, был сдан в рекордно короткие сроки. Советская власть поселила в нем сотрудников Телецентра. А спустя четверть века это шестнадцатиэтажное здание с аркой установило еще один рекорд, страшный и необъяснимый.
Дом этот до сих пор является абсолютным лидером по количеству граждан, выбросившихся с его крыши и балконов, став местом мистического паломничества самоубийц. Мужчины, женщины и подростки, решившиеся на этот грех, стремились к нему из разных районов Москвы и области, а нередко и из других городов, словно влекомые какой-то таинственной силой. Без видимой причины приезжая в Останкино, чтобы провести здесь свои последние часы, они кружили по району, словно попав в бесовский водоворот, центром которого был злополучный дом. Бесцельно блуждая по уютным останкинским дворикам, они наконец-то находили его, чтобы совершить прыжок в адову пропасть, оттолкнувшись от его крепкого, бетонного тела.
Бездушная статистика суицидов двенадцатого дома по сей день не имеет четкого логического объяснения. Самая популярная версия звучит как «мощная геопатогенная зона» и не имеет никакого отношения к официальной науке, все величие которой бессильно перед этой загадкой.
Среди жителей района ходит легенда, уже много лет передающаяся из уст в уста в самых разных интерпретациях. Если отбросить красочные мистические подробности, которые каждый рассказчик добавляет по своему вкусу, суть ее такова. В проклятом доме без малого восемьсот квартир, но какая-нибудь, то одна, то другая, всегда пустует. Не сдается, несмотря на дефицит свободного жилья в престижном московском районе, не ждет хозяев из длительной отлучки, не стоит в ожидании окончания прерванного ремонта. Пустует, казалось бы, необъяснимо, хотя и принадлежит кому-то. Как гласит поверье, в ней незримо для людских глаз проживает экскаваторщик Павел Лыгин. Не шумит, не пьянствует, посторонних не водит. Просто тихо ждет новых грешников, готовых прыгать, распоряжаясь своей судьбой наперекор воле Всевышнего. И каждый раз, когда такой грешник находит дом номер 12, экскаваторщик прыгает вместе с ним, вновь и вновь переживая ужас своего самоубийства, что совершил он тихим летним днем в 1980 году.
Кто-то считает, что это цена, которую он исправно платит тем шестерым призракам за то, чтобы они не сожрали живьем его семью. Другие уверены, что в двенадцатом доме находится отдельный приватизированный ад экскаваторщика Лыгина. Есть и такие, кто смело считает легенду полной чушью в лучших традициях детских страшилок. Они говорят, что стоит лишь навести справки о всех жильцах, чтобы убедиться в их правоте. Попросту позвонить в двери всех квартир двенадцатого дома.
Да только никто этого ни разу не сделал, чтоб не прослыть психом. Да и потом… Вдруг какая-то из квартир и впрямь пустует? И что будет, если в ответ на звонок ее дверь откроется?

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ТРЕТЬЕ

Переступая порог небольшого кирпичного строения из бежевого кирпича, Кирилл Васютин отчаянно молился. Для себя спасения он не просил, только для Оли с Женькой. «Пусть я тут останусь, только бы они вышли, Боже! Только бы они!» — мысленно проорал он Господу. И широко шагнул внутрь, с огромным трудом поборов первобытное инстинктивное желание зажмуриться.
То, что произошло с ним в следующее мгновение, оставалось в его памяти каждую секунду из тех, что отвел ему Бог. Абсолютная мгла была физически ощутима, словно черная, упругая и колючая занавесь. Упершись в нее, Кирилл почувствовал легкое пощипывание, очень похожее на действие слабого тока. Оно стремительной волной пробежало по телу, от кончиков пальцев ног до макушки. То ли от этой волны, то ли от взвинченных до предела нервов он вспотел. Да так, как не потел никогда в жизни. Да и не подозревал он, что человеческий организм на такое способен. Васютин отчетливо почуял, как огромная порция его собственной влаги резким рывком брызнула из всех пор разом, словно была под давлением. Капли пота с его лица не стекали струйками вниз, а полетели вперед взвесью микроскопических брызг. Сердце замерло, словно его остановили.
В то же мгновение Кирилл совершенно перестал чувствовать свое тело. Оно повиновалось хозяину, но он не мог с уверенностью сказать, в каком положении находятся его руки, ноги, голова и корпус. Организм послушно выполнял приказы мозга, но наотрез отказывался посвящать Васютина в подробности своей деятельности. В ушах болезненно зазвенела высокая дребезжащая нота, а перед глазами будто лопнул люминесцентный малиновый шар, с неимоверной скоростью вырастая из крохотного алого кружочка, который мелькнул в центре кромешной темноты. Тут же так сильно заломило ключицу, будто кто-то ковырялся в ней ржавой стамеской, стараясь добраться до сердца. Горло перехватило внезапной болезненной судорогой, отчего вдохнуть было почти невозможно. Он сделал уже три шага в глубь фантома, но тьма не отступала, надежно скрывая от него то, что ждало его впереди.
«Бежать вперед!» — вспыхнул в сознании Кирилла решительный приказ. И он вложил в этот бросок все свои физические и духовные силы в надежде прорвать колючую темноту. Ему это удалось. Электрическое пощипывание прекратилось, дребезжащий звук, резавший барабанные перепонки, стих. Но глубокая черная мгла все еще окружала его. «Что происходит? И как долго это будет продолжаться? Это и есть фантом? Боже, умоляю, помоги мне», — колотилось у него в сознании.
Кирилл продолжал что было сил бежать вперед, когда вдруг почувствовал, что он никуда не продвигается. Он резко замер. И снова бросился вперед. И замер опять. Теперь сомнений не было — он как будто парил в воздухе. Лихорадочно ощупывая себя, Васютин с радостью обнаружил, что ощущение тела стало медленно возвращаться к нему. Теперь он отчетливо чувствовал свои конечности, а потом ощутил и мимические мышцы. Наладив прежние отношения с собственным телом, он испытал некоторое облегчение. «Тело чувствую. Значит, не все так плохо. Сквозь колючую черноту прорвался, больше не щиплется. А это значит… значит, что я двигаюсь вперед», — думал он, когда заметил, что обстановка вокруг стала меняться.
«Что это? Температура растет, стало намного теплее», — успел сказать он себе, как вдруг с ужасом осознал, что не чувствует за плечами рюкзака. Он стал снова ощупывать себя. Рюкзака действительно не было.
Но следующее открытие заставило Кирилла забыть об этой потере. Он понял, что вовсе не ощущает одежды. Ни обуви, ни камуфляжа на нем не было. «Голый, совершенно голый и без рюкзака. Ладно, не страшно, — решил он, стараясь успокоиться. — Но что за чувство такое? — спросил себя Васютин несколько секунд спустя. — Как будто легкая невесомость…»
Он стал двигать руками и ногами, прислушиваясь к ощущениям. И вдруг его осенило: «Вода! Я в воде, что ли? Да, похоже, что в воде. Целиком. И дышу».
Сказав себе «и дышу», он вдруг испугался: «А я разве дышу?» Попробовал сделать вдох, судорожно дергаясь и разевая рот, во что бы то ни стало силясь вдохнуть. Несколько раз повторив эти яростные попытки, он признался себе, что не дышит.
«Спокойно! Спокойно! — мысленно приказал себе Васютин. — Я не дышу и не говорю. Но отлично чувствую тело. И я в воде. И что это означает? Какие есть варианты?» — думал он, стараясь не сойти с ума. Но паника, то отступающая, то внезапно хватающая его за горло удушливым комком, никак не давала сосредоточиться. Вариантов не было.
«Если я не дышу, то… Так, может, все это… Колючая темнота, пропажа рюкзака и одежды, вода и то, что не дышу… Может, я просто помер? А? Вариант! Очень хреновый вариант».
Кирилл так и не успел толком обдумать свое положение, как обстановка вокруг него стала меняться. Пространство резко сжалось и тут же вернулось в прежнее состояние. «Этого еще не хватало!» — испуганно подумал сыщик, когда сокращение вновь повторилось, но уже с куда большей амплитудой. Теперь оно толкнуло его в спину, мягко и сильно одновременно.
«Надо двигаться вперед, иначе конец. В следующий раз меня раздавит», — решил он и сделал судорожную попытку шелохнуться. В ответ сокращения пространства усилились, к тому же стали повторяться все чаще. «А если это я их провоцирую? Получается, надо замереть», — сделал вывод Кирилл.
Вдруг все встало на свои места, заставив Васютина удивиться собственной слепоте. «Да! Все ясно! Конечно! Как же я сразу не понял, идиот безмозглый! Вода, дыхания нет, все вокруг сокращается, темно, тепло… Нет, не может быть. Хотя почему? Здесь все может быть! Или я помер… или… Или я в утробе! В утробе, черт! Вперед, быстро вперед!»
И он стал остервенело пытаться продвинуться, дергаясь всем телом. Несколько яростных рывков — и мгла вокруг словно взбесилась, конвульсивно сжимаясь и сдавливая его мощными болезненными толчками. Так продолжалось довольно долго, пока пространство не обхватило его тугим пульсирующим обручем, грозясь сломать ребра. Боль набирала обороты, но он был рад ей, ведь вместе с ней пришла и надежда. «Если это роды, значит, есть шанс выбраться. А что потом? Реинкарнация? Полная потеря памяти и беспомощность младенца? Все, кто пропал в Останкине, реинкарнировались? Но ведь я чувствую, что Оля с Женькой живы. А они что… недавно родившиеся младенцы? Безумие!»
Кирилл постарался отбросить от себя эту пугающую мысль, но с каждым мгновением она становилась все реальнее. И только резкий приступ боли, обручем сжавший его голову, заставил Васютина ненадолго забыть о своей чудовищной догадке. Потом был еще один, да такой сильный, что он чуть не потерял сознание. Казалось, его пропихивают сквозь узкую резиновую трубу, которая пытается раздавить инородное тело. Несколько раз от боли он почти терял сознание. Пытка все продолжалась, заставляя Кирилла сомневаться, выдержит ли он ее.
Все изменилось, когда он почувствовал резкий перепад температуры. Стало ощутимо холоднее. «Все, скоро это безумие закончится, — успокаивал он себя. — Роды подходят к концу. Надо дотерпеть, обязательно надо дотерпеть!»
Внезапно наступило облегчение, которое оказалось обманчивым. На смену ему пришла адская боль в голове и плечах. Пытаясь сопротивляться неведомой силе, сдавившей череп, он испустил нечеловеческий вопль. Но крика не вышло, лишь сжалась грудная клетка.
Мгновение спустя он почувствовал ледяной холод, и адская вспышка наотмашь хлестнула его по глазам, словно зарево ядерного взрыва. На этот раз он не выдержал и стремительно потерял сознание, так и не успев ничего сообразить.
Васютин очнулся от жгучей боли, которая вцепилась в него сзади. Хрипло вскрикнув, он услышал, как трещат его легкие в грудной клетке, словно их рвут на части. «Вдох! Все, роды позади. Я мыслю, я остался собой! Боже, спасибо тебе!»
Уплывающее сознание опрокинуло его в вязкую гулкую тьму.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОЕ

Канадский подданный Николай Берроуз плакал очень редко. А если и плакал, то в основном из-за какой-нибудь сентиментальной ерунды, будучи пьяным. Свои настоящие горькие слезы он мог посчитать по слезинке. Но когда силуэт Васютина скрылся в темном дверном проеме небольшой кирпичной постройки, веки его внезапно набухли влагой, а горло перехватило. «Это потому, что я русский», — подумал он на английском, утирая глаза рукой.
Впервые он так мучительно остро осознавал свое происхождение. «Американец сам бы туда не полез — позвонил бы в ФБР. С точки зрения государства и социальных благ — это правильно. Он же налогоплательщик и законопослушный гражданин… Но… это по-человечески трусливо», — думал он, осторожно пробираясь к густым неухоженным кустам, растущим за автозаправкой «Югранефть».
Подойдя к ним мягкой, бесшумной походкой, он вынул походный нож, одним движением срезал кусок травы вместе со слоем земли, положил под него тщательно перемотанный скотчем полиэтиленовый пакет, аккуратно приладил на прежнее место потревоженный клочок природы и прижал его рукой. Придирчиво оглядев подножие куста, он тихонько отломил от растения крошечную тонкую веточку, воткнув ее в нескольких сантиметрах от закладки. Оглядевшись, попятился назад. Обошел вымершую пустую заправку, убрал камеру в сумку, повесил ее на плечо, поправил рюкзак и уверенным размашистым шагом пошел в сторону улицы Королева, на ходу доставая из внутреннего кармана канадский паспорт. «Хорошо, что паспорт канадский. С русским мог бы получить по роже». Горько хохотнув над тем, что в России лучше быть русским с канадским паспортом, он тяжело вздохнул, оглядываясь по сторонам в поисках патруля.
На Аргуновской около шестнадцатого дома было несколько патрулей — на выбор. Один ехал прямо на Ника со стороны Королева, другой настигал его сзади. Остановившись, Коля сделал предельно простодушное, американское лицо, взяв в руку паспорт. И хотя после Палестины и афганских талибов бояться московских силовиков было стыдно, встреча с сотрудниками ФСБ немало волновала его. «Буду надеяться на план Кирилла. Больше надеяться мне не на что», — сказал он себе, когда «уазик» резко затормозил в паре метров от него. Из машины выскочили два омоновца. Вид они имели весьма суровый, а когда один из них невзначай вскинул автомат, Коля решил быть предельно корректным и вежливым.
— Милиция! Руки вперед и перед собой! Не двигаться!
— О’кей, — с готовностью ответил Берроуз, вытянув руки, как и было приказано. В одной из них он сжимал паспорт.
— Капитан Зимин, — сквозь зубы представился один из них. — Предъявите разрешение на проход в режимную зону! — рявкнул он.
— Русский мало знать, — произнес Берроуз с чудовищным акцентом. И добавил: — Канада.
Потом был тщательный досмотр, после которого Колина камера была изъята «до выяснения». Недоверчиво полистав паспорт, то и дело поглядывая на Колю, капитан стал докладывать на пост о задержании иностранного гражданина.
Через минуту имя, фамилия и приметы задержанного уже протоколировались в оперативном штабе, чтобы затем быть переданными в «Систему мониторинга», которая в режиме реального времени фиксировала все, что происходило в Останкине. Глядя в нее, словно в магический кристалл, можно было увидеть местонахождение каждого патруля, каждого бойца или гражданского специалиста (ведь передвигаться по Останкину без патрулей они не имели права), посмотреть на изображение с нескольких сотен камер, получить чертежи зданий и планы коммуникаций. И конечно же узнать подробности каждого происшествия, случившегося в Останкине с момента первых пропаж.
Теперь Коля Берроуз тоже стал неотъемлемой частью этого сложного организма. Первичная информация о его задержании (ФИО нарушителя, гражданство, срок визы, род занятий, место жительства; номер патруля, производившего задержание, его состав, время задержания, дальнейшие санкции и т. д.) со временем обрастала вторичной (когда и как въехал в страну, где останавливался, с какими СМИ сотрудничал, образование, фильмография, прошлое, родственники, связи и много еще чего, что можно было запросить в Интерполе и почерпнуть в открытых источниках). Сотрудники спецслужб и высокие властные чины, имеющие право доступа к мониторингу, могли не только использовать эти данные, но и дополнительно запрашивать необходимые.
И раз были люди, которые пользовались мониторингом, значит, существовали и те, кто его обслуживал. Целый штат специалистов, состоящих на службе в ФСБ, холили систему, структурируя и оптимизируя ее, выявляя потенциальные возможности сбоев и обеспечивая ее быстродействие. Все они были прекрасными спецами, одними из лучших в своих областях. Но в первую очередь они были людьми с каждодневными проблемами, мечтами, житейскими неурядицами, мелкими обидами, удачами и поражениями. И долгами, которые надо отдавать.
Через тридцать минут после того, как Николай Берроуз был задержан до выяснения обстоятельств, один из сотрудников группы программного обеспечения «Системы мониторинга» облегченно вздохнул, избавившись от неоплатного долга. Сделал он это весьма странным образом. Позвонив домой со служебного телефона, он попросил любимую жену Свету приготовить на ужин курицу. После чего сказал, что любит ее, чмокнул сквозь километры проводов и положил трубку.
Курицу Света жарить не стала. Вместо этого она взяла старенький сотовый телефон, уже несколько дней готовый к отправке СМС, и нажала кнопку, послав пустое сообщение в эфир. Убедившись, что эта нехитрая операция прошла без сбоев, она отключила аппарат, вынула из него сим-карту, бросила ее в унитаз и смыла. Для верности — пару раз.
А через пятнадцать минут, после того как Света надавила на кнопку слива, Николай Берроуз уже сидел в одном из аскетичных кабинетов ГУВД Москвы. Но ни одного милиционера рядом с ним не было, зато сотрудников ФСБ — сразу трое. Вовка Лукашин, курирующий тему неаккредитованных журналистов, и стареющий, грузный и лысый Павел Ильич Афанасьев, заместитель руководителя отдела по особо важным делам. Третий был низкорослым рябым блондином, с обычным именем Слава и с занятной фамилией Таращенко. Он общался с Колей на безупречном английском языке, иногда прерываясь для того, чтобы донести суть разговора до своих сослуживцев. Со стороны Таращенко и Берроуз могли сойти за добрых приятелей. Тон их беседы был исключительно интеллигентным, а иногда они даже улыбались друг другу. Глядя на них, непосвященный наблюдатель сильно удивился бы, если б знал, что присутствует при допросе.
— Если я правильно вас понимаю, господин Берроуз, цель вашего визита в Россию — попытка снять сенсационный репортаж в Останкине. Я прав?
— Абсолютно правы. Я же профессиональный стрингер, это моя работа.
— Я всегда считал стрингеров асами экстра-класса. Что заставило вас потерять почти сутки, прилетев в Санкт-Петербург, а не в Москву?
— Признаюсь, я ошибся. Сделал ставку на человека, который обещал мне аккредитацию от телеканала «Нева ТВ». Но когда я прилетел к нему, он просто не вышел на связь. Когда я понял, что аккредитации у меня не будет и я попросту потерял время — отправился в Москву.
— Между столицами курсируют первоклассные скоростные поезда. Меньше пяти часов — и вы в Москве.
— К сожалению, господин офицер, билетов на вечерний поезд уже не было. Не было и авиарейсов, на которые я так надеялся. Я не стал ждать и поехал с каким-то парнем, оплатив ему бензин. Он искал попутчиков на вокзале.
— Должен признаться, Николай, я снимаю перед вами шляпу. Несмотря на время, потерянное в Санкт-Петербурге, вы прибыли в Останкино раньше ваших коллег.
— Я раньше увидел тему для материала. У меня есть свои люди в одном информационном агентстве. Они продают мне мониторинг мировых новостей, отобранный по моим требованиям.
— Странно, что никто из ваших коллег не пользуется такими услугами.
— В том-то и дело, что пользуются. Не я один видел это сообщение об исчезновениях. Но я первым учуял сенсацию. Чутье — вот что главное.
— Так в чем же тогда причина вашей неудачи в Останкине, Николай? Чутье подвело вас?
— Чутье на сенсацию мне осталось верно. Но тут… Очевидно, что на этих улицах человечество столкнулось с чем-то таким, что ему не по зубам. А я — всего лишь часть человечества.
— Если честно, Николай, я поначалу был уверен, что ответ будет найден. А вы когда поняли, что не сможете снять фантом?
— Довольно давно. Дней через десять после того, как я приехал сюда. Но… я все никак не мог признаться себе в этом. Не мог сдаться. Ведь если бы репортаж удался… Это было бы свершение всей моей жизни. Как говорится, вершина успеха.
— Кстати, а в какой гостинице вы жили?
— Я жил на арендованной квартире на улице Королева. Сначала. Незадолго до эвакуации я уже собирался уехать. Но потом подумал: вдруг что-то изменится, когда район покинут люди. Я уже говорил, что никак не мог поверить в провал. Было слишком много надежд.
— И где же вы жили?
— В парке, рядом с дворцом. Ночевал в спальном мешке, весь день на ногах, прячась от патрулей.
— Вы мужественный человек, Николай.
— Я просто привык.
— В самом начале нашей беседы вы сказали, что пытались выйти на след фантома вместе с теми родственниками пропавших, что искали его. Скажите, в разговорах с вами они не говорили чего-нибудь такого, что вы не слышали в новостях, в других открытых источниках? Может быть, какая-то косвенная информация…
— Полноценно пообщаться мне удалось лишь с двумя из них, ведь я почти не знаю русского. А найти переводчика, который станет искать с тобой фантом, — непростая задача.
— Понимаю вас. Я бы хотел уточнить вот что, Николай…
Их неспешная спокойная беседа потекла дальше, иногда сворачивая в сторону метафизических аспектов Останкинского феномена и специфики экстремальной журналистики.
Казалось, что Таращенко и не пытался расколоть Колю. Да и само понятие «колоть» к их разговору было неприменимо. На самом же деле под глазурью доброжелательности этой беседы скрывалась тонкое, сложное и нервное противостояние. И благодаря своему прежнему опыту и советам Васютина канадец виртуозно одерживал верх в этой схватке. Не зря в те долгие часы тревожного ожидания, которые Кирилл и Ник вместе коротали в гараже, опытный оперативник и один из лучших сыщиков страны, досконально знающий все приемы работы спецслужб, готовил товарища к этому опасному поединку. Именно тогда Васютин разработал для Берроуза оптимальную легенду. Кроме того, он просчитал наиболее вероятный сценарий развития событий, обеспечив канадцу изначальное преимущество. В то время как федералы вели игру с двойным дном, Берроуз знал, что на самом деле дно тройное.
«Каждый опыт ждет своего часа, это точно… Если бы я тогда не поехал бы к Стиву в Венесуэлу, неизвестно, как бы сейчас все повернулось. А ведь тогда это казалось блажью и детской игрой в шпионов», — думал стрингер, благодаря судьбу за события пятилетней давности.
Тогда он серьезно увлекся практической психологией. Больше всего его интересовали методики, определяющие связь бессознательной моторики человека и его осознанных стремлений. Самые прогрессивные из этих разработок стояли на вооружении у спецслужб, а потому были недоступны. Но редкая удача улыбнулась Берроузу, столкнув его с одной прекрасной особой испанских кровей.
Это было в Лондоне, где он делал фильм о противостоянии группировок футбольных хулиганов. Ее звали Фрида, она была красива, умна и еще более рисковая и сумасшедшая, чем он сам. А Стив, родной дядя Фриды, вырастивший ее вместо погибших родителей, долго работал на «Ми-5» — разрабатывал системы анализа моторики и адаптировал их к практическим задачам «бондов». Коля узнал об этом случайно.
Оберегая свою возлюбленную от напрасных расстройств, он изредка врал ей и каждый раз терпел оглушительное фиаско. Как-то раз она сказала, что умение безошибочно определять ложь, скрытый страх и враждебные намерения она переняла от дяди Стива. Со временем Берроуз все больше узнавал о дядюшке, который, в то время уже в преклонных годах, доживал свой век в Венесуэле с третьей женой — очаровательной креолкой, на тридцать семь лет младше его. Узнав о том, что услугами дяди пользовалась британская разведка, Ник решительно заявил Фриде, что, будучи порядочным джентльменом, не может жить с ней, не испросив на то благословения дяди.
Благословение он получил. И немного задержался вместе с Фридой в Венесуэле — примерно на пять месяцев. Все это время он упоенно занимался освоением техники анализа бессознательной моторики человека, которую с удовольствием преподавал ему дядя Стив. Жесты, позы, мимика, реакция зрачков, манера двигаться — все это говорило правду о самом человеке, а вовсе не то, что он говорил. Ник учился видеть ложь и врать даже тому, кто умеет видеть ложь. К концу пятого месяца он так преуспел, что несколько раз удачно соврал Фриде.
Тогда он занимался этим, потому что был увлечен и упивался возможностью видеть то, что скрывают люди. Кроме того, ему нравилась перемена мест, нравилось жить с Фридой на берегу океана, нравилось по-русски беспечно тратить гонорар за фильм, во время съемок которого ему выбили несколько зубов и ударили ножом, нравился дядя Стив. И нравилось думать, что его новое знание поможет ему в работе.
И ведь помогло! Той ночью Таращенко, владевший техникой анализа моторики, не пытался «расколоть» Берроуза и получить какие-то признания. Его целью было понять, врет канадец или нет. Канадец врал, но так, как учил дядя Стив — сопровождая ложь интонациями, мимикой и жестами правдивого человека. Федерал Славик просто не мог предположить, что Коля тоже владеет этим умением, и весьма неплохо. А потому Таращенко, пристально наблюдавший за стрингером, склонялся к мнению, что парень действительно ничего не снял в закрытой зоне.
А его мнение в свою очередь было необходимо Лукашину и Афанасьеву. Сам того не зная, Таращенко выступал в роли третейского судьи, ведь между Вовкой и Павлом Ильичем случился спор, грозящий перерасти в конфликт. Он возник совсем недавно, меньше часа назад. Напор и решимость молодого Лукашина сцепились с осторожностью, расчетливостью и близящейся пенсией Афанасьева. Если бы кто-нибудь подслушивал их, то услышал бы вот что.
— Вова, мне по ночам работать не привыкать, я не ропщу. Но хотелось бы понять, на хрена ты затеял всю эту суету вокруг канадца. Поделись соображениями.
— Охотно, Пал Ильич. Берроуз этот — хитрый лис, один из лучших стрингеров своего времени. Одним из первых здесь появился. С самого начала, как в страну въехал, следы путал. Там все написано, — кивнул он на оперативную справку, которую держал в руках.
— Да читал я, — отмахнулся Афанасьев, небрежно сморщившись.
— Мы, конечно, поздно за стрингеров взялись. Но когда решили ему на хвост сесть, то он вдруг резко пропал. При этом из Останкина не уезжал.
— Думаешь, у него есть свой крот в Экстренном штабе?
— В Экстренном штабе эта тема вскользь поднималась. А о том, что мы его пасти собрались, в Штабе вообще не знали. Так что скорее всего сведения ушли из Останкинского ОВД. Две недели в стране, старается не отсвечивать, а информацию у ментов добыл. Именно ту, которая его касается. Неплохо, да?
— Вова, я тебе верю, что парень крутой. Что кроме этого? Записи у него нет. Передать видео дистанционно вчера или сегодня он не мог. Мне технари клялись мамой. Снял бы раньше — давно съехал бы.
— Кроме этого, Пал Ильич, могу сказать, что я уверен — если бы он ничего не снял, то он бы из зоны и не вышел.
— Да просто понял, что отловят на днях, вот и все.
— Одним словом, чтобы у нас было что-то, надо его плотно брать в оборот. Очень плотно.
— Лукашин, ты что за ковбой такой, а? Чтобы плотно взять, нужны основания. Где они? Очередной стрингер сдаваться вышел, делов-то!
— Пал Ильич, я думаю, что мы прямо сейчас совершаем большую ошибку. Его надо закрывать.
— Володя, ты заметил одну интересную особенность?
— Какую?
— Иностранец он, Володя. Вот что… И иностранцу этому по российскому законодательству грозит административная ответственность. Всего-то — сраный штраф. Забыл, как мы тогда с итальянцем обгадились, а?
— Пал Ильич, да вы что?! Это ж особенный случай! Хрен с ним, что он иностранец! Ведь можно все и по-черному сделать.
— Я согласен! Можно, Вова, и нужно! А кто тебе это позволит, если оснований нет?! Ради чего подставляться-то, а?!
— А если он запись в зоне оставил?
— Ты что? Там сейчас такой режим, что вынести ее нереально. Да и некому. Кто в это ввяжется? Канадцу надо было кого-то из генералов ВВ вербовать или из наших. И если даже допустить такую фантастическую возможность… Все равно она там и сгниет. Если бы снял, он бы ее потащил с собой!
— Пал Ильич! Поверьте мне, я эту братию по долгу службы изучал. Он единственный, у кого были шансы на успех. Его нельзя отпускать!
— Да что ты причитаешь, Лукашин, когда есть объективная реальность. Или ты находишь для конторы аргументы… хотя бы один аргумент, и мы его сразу выводим за рамки закона… Или он платит штраф и едет в Канаду к березкам!
В ответ Вовка сердито промолчал.
— Сейчас с ним Таращенко поработает… Растаращит его как следует да и скажет, врет он или нет. Там методика проверенная. Сколько раз выручала.
— А если врет, то…
— То это сигнал, что надо работать дальше. И не паникуй ты раньше времени. Он у нас всего-то пару часов. Время есть еще. На детектор его посадим завтра, по-любому, что б там Таращенко ни сказал.
В реальности же дело обстояло немного не так, как представлял себе Пал Ильич. И совсем не так, как это виделось Таращенко. Оба они не знали, зачем жена сотрудника группы программного обеспечения «Системы мониторинга» отправила пустую эсэмэску, когда муж попросил ее поджарить курицу. Не ведала этого и сама Света, да и муж ее тоже. Об этом не догадывался даже Коля Берроуз, хотя очень ждал результата странного Светиного поступка.
Исчерпывающей информацией обладал лишь Кирилл Васютин. Но сейчас он был слишком далеко.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ПЯТОЕ

Новенький патрульный «уазик» внутренних войск проезжал мимо дома номер 8 по Аргуновской улице. Кроме двух солдат и офицера, в машине сидел монах богатырского телосложения. Один из солдат то и дело украдкой поглядывал на него, словно в подтверждение того, что никакая наука не справится с тем, что происходит в Останкине.
— Гражданский! — неожиданно не то вскрикнул, не то взвизгнул офицер, сидевший на переднем сиденье. Отец Алексий вздрогнул от неожиданности и подался вперед, стараясь разглядеть нарушителя режима. Метрах в двухстах от них, за бойлерной, что стояла напротив опустевшей школы, он ясно увидел маленькую фигурку в черном. Она казалась бесформенной, вероятно из-за мешковатой одежды. Скорее всего ребенок или женщина в дождевике.
— Задерживаем! — азартно скомандовал офицер, и водитель прибавил газу. Молоденький солдат сосредоточенно оглядел свой автомат, словно собирался из него стрелять. Офицер успел сказать: «Баба, что ли?» После того как была дана команда на задержание, прошло не более четырех секунд.
Все, что было после, имело серьезные последствия. Офицера и солдат таскали на военную психиатрическую комиссию, а в своей части они прослыли психами. Отца Алексия к врачу не потащили, но он был вызван к самому Патриарху, чтобы лично рассказать Верховному иерарху об этом происшествии. А после был допрошен вежливыми федералами.
Так как всех трех военных признали здоровыми (лишь у одного из солдат был крайне низкий уровень интеллекта), событие это было внесено в «Систему мониторинга». И хотя данная информация не разглашалась, она все-таки попала в прессу, мгновенно обрастая красочными описаниями и домыслами тех, кого там и рядом не было.
Почему именно четыре секунды? Этого времени хватило, чтобы машина успела набрать скорость, а все, кто был в ней, — увидеть происходящее, с трудом осознать и как-то отреагировать.
Первым потерял дар речи шофер. Когда машина рванула вперед, чтобы догнать нарушителя, перед лобовым стеклом «УАЗа» произошел фантасмагоричный спектакль. Фигурка в темном удалялась от патруля так же проворно, как и патруль пытался догнать ее. Шофер «уазика» с низким ай-кью дернул коробку передач и прибавил скорости. Нарушитель не стушевался и спокойно двинулся в сторону перекрестка Аргуновской и Королева. Водитель «УАЗа» вновь прибавил скорость. Натужно взревев, внедорожник продолжил свою погоню. Однако расстояние между машиной и нарушителем оставалось прежним.
Это было нельзя объяснить, но это происходило здесь и сейчас. Реакция в патрульной машине была самой разнообразной. Офицер безбожно крыл матом, второй солдат воинственно передернул затвор, а отец Алексий перекрестился. Нарушитель уходил прямо у них из-под носа! Уходил… не бегом и не прыжками. Он попросту спокойно шел… с той же скоростью, с которой двигался «уазик»! Солдат запричитал что-то невнятное, а офицер стал тяжело сопеть, словно его кто-то душил. Вдруг он схватил рацию неуверенными руками и принялся орать в нее:
— Всем патрулям! Срочно! Преследую неизвестное… которое… оно… впереди сейчас!
Так и не закончив свое неуставное послание, он бросил рацию куда-то под ноги.
«Неужели это и есть та самая Пелагея?» — спросил себя монах, зачарованно глядя в лобовое стекло на силуэт впереди. Он быстро удалялся по направлению к Первой Останкинской улице, и расстояние между патрулем и мистическим объектом стало стремительно расти. И тут фигура пропала из вида.
Патруль свернул на Королева. Водитель продолжал гнать на предельной скорости, будто все еще преследовал кого-то.
— Стой! Тормози! Ты… это, как тебя… чтоб тебя! — заорал на него офицер. Тот испуганно ударил по тормозам, прижавшись к обочине. Командир патруля выскочил из машины и рывком открыл заднюю дверь, рядом с которой сидел монах. С размаху бухнувшись на колени, стал лепетать, протягивая к священнику руки: — Батюшка, отец родной, Христом Богом умоляю, благослови на войну с этим… с нечистой силой! Благослови! А то ведь так и не узнаем…
Он запнулся, не договорив фразы. Священник вылез из «уазика», перекрестил бледного офицера, сказав «благословляю, сын мой». Тот, стоя на коленях, пошел вперед и стал неуклюже ловить руку монаха, норовя поцеловать. Отец Алексий заботливо помог ему подняться, дал приложиться к распятию и усадил обратно в «уазик», из которого за этой сценой наблюдали испуганные солдаты.
Некоторое время спустя они были рядом с КПП, через который отец Алексий въезжал в Останкино. Когда до поста оставалось метров триста, рация, установленная в машине, вдруг затрещала, шипя и скрежеща помехами. Водитель недоуменно посмотрел на нее, нажал какую-то кнопку, но звук не исчез.
— Что это с рацией-то? — боязливо спросил майор, выключил и сразу включил снова. Однако эта нехитрая техническая уловка не помогла — рация отвратительно трещала.
— Стойте-ка, стойте! — вдруг зычно сказал монах, подавшись всем телом вперед. Водитель послушно остановился. — Глуши, — бросил ему Алексий, и тот послушно выключил двигатель. Салон наполнился мерзким техногенным треском неисправной рации.
— Что? — прошептал майор.
— Тихо, — шикнул на него священник. Ему показалось, что сквозь треск слышны повторяющиеся звуки. Удивленные патрульные замерли. Просидев не меньше минуты, отец Алексий вдруг выхватил из своего портфельчика блокнот и карандаш, наклонился к рации и снова застыл. «Хр-р-р… а… мгы…. джз…а… кш т-тры… тч… и… и… бп…э … дту… джз… а… вф… юу… тшч» — слышалось на фоне помех. С минуту, кроме треска, ничего не различалось. И вдруг — опять звуки. Тщательно записав звуковую абракадабру, отец Алексий бросил недоумевающему майору, что ему просто показалось.
Покинув Останкино, монах дошел до первого попавшегося сквера, где уселся на лавку и вновь достал блокнот. Набор звуков, который он услышал с интервалом в минуту, был одним и тем же, полное совпадение. «Наверняка ерунда какая-нибудь! — подумал он. — Стоит рядом какой-нибудь передатчик, вот и излучает. А я-то хорош! Бросился послания искать». Посидев пару минут с блокнотом в руке, монах все же взялся за карандаш. Вскоре на отдельной странице появилась надпись, которую он сложил из записанных им звуков. Получилось «Хр-р-рамгыджзакшттры тч иибпэ дтуджз авфюутшч». «Видать, и вправду чушь», — пробормотал он, убирая блокнот.
Добравшись до своего жилища в Свято-Даниловом монастыре, Алексий снова вернулся к листку с ахинеей. Просидев над ним пару часов, обругал себя мистиком и решил больше не брать запись в руки. Усердно помолившись на вечере и вернувшись к себе, он первым делом схватился за листок. Теперь ему потребовалось всего полчаса, чтобы составить новую запись. Она выглядела так: «ХР-р-рАМгЫджЗАКшттРЫТчИИБпЭ ДтУдж З АВфюУТшч». Уже не ломая голову, отец Алексий просто переписал заглавные буквы. И долго еще монах не мог отвести взгляда от листка, на котором было написано его рукой: «ХРАМЫ ЗАКРЫТИИ БЭДУ ЗАВУТ».

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ШЕСТОЕ

Очнувшись, подполковник Васютин испугался, что он лежит сейчас в подвале гаража, придя в себя от кошмарного сна. Пульсирующая боль монотонно била в темя. Он начал открывать глаза. Но не так, как это нехитрое движение совершают каждое утро миллиарды землян. Кирилл делал это плавно, по чуть-чуть. Словно трехлетний ребенок, заглянувший в дальний темный угол под кроватью, он был готов в любую секунду снова крепко сжать веки.
Кирилл не думал об опасности. Не пытался анализировать ситуацию в поисках алгоритмов спасения. Его разум, измотанный невероятными событиями последних часов, вероломно вышел из игры, передав Васютина в заботливые руки инстинкта и интуиции.
«Бегом спасаться!!!» — гаркнул инстинкт самсохранения, поднимая обессилившего и дезориентированного Васютина. Но дальше дело не пошло. Поднявшись, Васютин увидел…
И поначалу не поверил в увиденное. Перед ним был стандартный зал большого супермаркета. Светло-бежевые стены, высокий подвесной потолок, крупная плитка на полу. Зал с рядами металлических стеллажей, заполненных товаром, выглядел вызывающе буднично. Лишь только Васютин собрался бежать, послушно повинуясь инстинкту, как сознание вернулось к нему. Кирилл замер, затравленно оглядывая помещение. Бессвязные мысли обрушились на него: «Который сейчас час?», «Я не младенец, значит — не рождался», «Где мои трусы и рюкзак?», «У меня две руки, это хорошо!»… При этом между собой мысли эти не общались, словно чванливые вельможи, не представленные друг другу на званом вечере. Их вопли отдавались эхом паники и трусости.
Васютин чувствовал, что не контролирует себя. Страх бурлил в нем, то поднимаясь до самой вершины его личности, то оседая ниже. Кирилла трясло конвульсивной дрожью, пот заливал лицо. Он еле слышно что-то бормотал, будто блаженный. Никогда раньше он не испытывал такого унизительного бессилия. Изо всех оставшихся сил он боролся с животным желанием бежать прочь от банального, казалось бы, безобидного торгового зала. «Закрой глаза, полегче станет», — сказал ему внутренний голос.
— Да, да, закрыл, — бормотал Кирилл, задыхаясь от нахлынувшей адреналиновой волны.
Он со страхом открыл глаза и осмотрелся внимательнее. За спиной высилась большая пластиковая стена с символическими изображениями продуктов, точь-в-точь как в советские времена. В верхней части этого сооружения Васютин увидел указатель «кассы». «Какие кассы? Зачем? — растерянно прошептал он. И тут же насторожился: — А где же покупатели?»
Кроме самого сыщика, в магазине не было ни души.
Зато оказалось, что Кирилл все же одет — камуфляж был на нем. «Рюкзак… где он? Был слишком громоздким и не прошел сквозь родовые пути? Вполне возможно! — Васютин сделал пару несмелых шагов, словно боялся вновь оказаться в Останкине. — Ну вот, и ничего страшного», — продолжал повторять он себе, отрывисто глядя по сторонам, словно в каждую секунду ожидал нападения.
Сделав несколько шагов, остановился. Дрожь стала затихать, а в сознании начали вырисовываться главные вопросы: «Жив я или нет? Здесь ли Оля с Женькой? В этом месте есть еще кто-нибудь, или я один?» Он жаждал получить ответы на них. И боялся этого.
Эти три вопроса заполнили все его сознание. Секундная трусость прошла, и он продолжил открывать глаза. Открыв их полностью, увидел свою руку, руку взрослого мужчины. Первое облегчение придало ему сил. «„Пока все не так страшно“, — уговаривал себя Васютин. — Но…»
Это внезапное «но» захлестнуло его новой тревогой. «Что-то не так, что-то… Тишина! Здесь абсолютно тихо. Не паникуй, возможно, так и должно быть». Собравшись с духом, он рывком сел, окинув испуганным взглядом свою новую реальность. Шок, вызвавший саботаж психики и минутную недееспособность, отступал. Васютин медленно обретал себя и свой разум. Осторожно ступая в сторону стеллажей и цепко оглядываясь, он по привычке вынул пистолет из кобуры.
Кирилл вспомнил о часах, секундомер которых старательно отсчитывал время с того момента, как он переступил порог фантома. Васютин вскинул руку и взглянул на циферблат. Остановился, закрыл глаза, протяжно вздохнул и открыл их снова. Показания секундомера не изменились.
— В общем-то, неудивительно, — пробормотал он, растерянно глядя на время. Японская электроника упрямо утверждала, что его сверхъестественное приключение началось 37 часов 17 минут назад. «Так… Если дорога из того мира в этот заняла больше полутора суток, а казалось, что минут двадцать, не больше… то возникает вопрос: как здесь течет время? Здесь сутки — там месяцы? Или такое искажение происходит только во время входа?» Толком не надеясь на то, что ответ найдется, Васютин решил продвигаться дальше.
Аккуратно ступая, он двинулся в сторону касс, внимательно прислушиваясь и стараясь уловить хоть какие-нибудь звуки. Но напрасно. Он слышал лишь собственные острожные шаги. Никаких признаков присутствия людей не было. Добравшись до касс, он увидел обычное объявление, напечатанное на небольшом виниловом баннере. Оно гласило, что выход к кассам осуществляется только со стороны торгового зала.
— Обязательно осуществим, но втроем, — сказал он, словно заклинание. И продолжил поиски. — Магазин… Должны быть посетители, ведь так? — спрашивал себя Кирилл. — И продавцы. Где ж они все? Или это мой персональный фантом?
Он бродил по периметру супермаркета чуть меньше часа. За это время Васютин обнаружил лишь стерильно чистый сортир. Пристально исследовав его, он наткнулся на очередное небольшое открытие. Но не сразу. Поначалу кафель, раковины, три писсуара и четыре кабинки с унитазами выглядели совершенно банально. Он смыл воду в одном из них, открыл кран, опасливо подставив ладонь под струю. Ровным счетом ничего необычного. И вдруг внезапно его осенило. Он стал внимательно разглядывать сантехнику и вскоре понял, что на ней нет абсолютно никаких упоминаний производителя. Сантехника была совершенно чистой, без каких-либо надписей или логотипов.
— Мелочь вроде, — произнес он. — Но мелочь эта очень значительная. У нас там такого не бывает.
Еще раз осмотрев туалет, Васютин вышел из него и осторожно продолжил свой путь.
Обшарив всю открытую площадку у входа в торговый зал, Кирилл не обнаружил ровным счетом ничего примечательного. Никаких следов пребывания людей. Не видел он и выхода или какого-нибудь указателя к нему.
Прежде чем идти в зал с секциями, Васютин решил взять паузу, чтобы окончательно взять себя в руки и тщательно все обдумать. Мысль о том, что он находится здесь один, сильно пугала его. Он не желал рассматривать ее, даже как гипотетическую. «Нет, не может быть, чтоб один. Это конечно же не магазин, а лишь видимость магазина. Но кто-то здесь есть, кроме меня, это точно. Если и не все пропавшие в Останкине, то хотя бы некоторые из них. Боже, умоляю, Женя с Олей должны быть именно здесь!»
Даже призрачная возможность того, что вся эта территория пуста, уничтожала его.
Его путь лежал в зал с секциями, который занимал большую часть магазина. Казалось бы, он уже давно должен был отправиться туда. Но странное предчувствие останавливало Кирилла. Он прислушивался к себе, пытаясь разгадать ребус, который подкинула ему собственная интуиция. Крепко подумав, наткнулся на сплошные абстракции, а потому плюнул на эти попытки и направился в торговый зал.
Вход в него представлял собой узкий коридорчик между двумя огромными пластиковыми стенами цвета лазури, в конце которого были видны две железные дверцы, точь-в-точь как в обычном супермаркете. «И здесь никаких надписей. А ведь в таком магазине в Москве все утыкано рекламой, — думал Васютин, в нерешительности притормозив у входа. — Или хозяин заведения ничего не знает о двигателе торговли, или… Да ему плевать на этот двигатель. Ведь он здесь не торгует».
Мерзкий холодок зародился где-то в груди и мелкой рябью разбежался по всему телу. «Не торгует. А что тогда делает?» Медленно, с чувством перекрестившись, Кирилл двинулся ко входу. Дверки послушно разошлись от легкого толчка, и Васютин сделал широкий шаг, внутренне сжавшись и приготовившись увидеть все что угодно.
Он огляделся. Все пространство было разделено на две секции большими синими табличками, прикрепленными к потолку тонкими стальными тросиками. Объемными белыми буквами на них было написано «Продукты» и «Бытовые товары». Следом тянулись бескрайние стеллажи со множеством полок. Над ними висела все та же глухая тишина. Снова перекрестившись, Кирилл вынул из заплечной кобуры ТТ, передернул затвор и направился в продуктовую секцию. Он не верил, что пистолет сможет спасти его от угрозы, которую таил пустой магазин, но так ему было спокойнее.
Медленно, словно тщательно взвешивая каждый свой шаг, Кирилл двинулся между огромными холодильниками, освещенными изнутри голубоватым светом неоновых ламп. «И здесь тоже никакой рекламы», — вскользь отметил он, продвинувшись на пару метров. Подойдя к одному из рефрижераторов вплотную, он увидел в нем стопки полиэтиленовых упаковок с сырым мясом. Не решаясь взять товар в руки, Кирилл замер и прислушался.
— Так-так-так, — прошептал, протягивая руку к холодильнику. — Прохладно… А звука-то нет.
Присев, он наклонился к агрегату и снова прислушался. Тишина. «Или холодильник абсолютно бесшумный, или… Что? Холодильника нет, а холод — есть, так, что ли?» Стало не по себе. Зажатый в руке пистолет не спасал от нервной дрожи во всем теле. «Спокойно! — приструнил себя Васютин. — Черт с ним, с холодильником. Двигаемся дальше». В следующем рефрижераторе он обнаружил пакеты с замороженным картофелем, нарезанным для жарки на ровные дольки.
— Все упаковки без опознавательных знаков. И ценников конечно же нет, — задумчиво произнес он. — А это картошка? — шепотом спросил себя Кирилл. — Никаких признаков торговли. Или просто муляж?
Честно признавшись себе, что взять пакет из холодильника очень страшно, он перевел дух, осенил себя крестным знамением и протянул руку. Помедлил, а затем молниеносно схватил первый попавшийся пакет. Боязливо поднес его к лицу и внимательно рассмотрел.
— Вроде обычная картошка, — облегченно вздохнув, сказал Васютин. И уже хотел было положить обратно, но вдруг решил открыть, чтобы быть до конца уверенным в том, что это всего лишь навсего банальная пища. Надорвав край пакета, он запустил туда пальцы и достал пару мороженых долек.
Понюхав их, Кирилл внезапно почувствовал острый приступ дурноты. Выронив пакет, он покачнулся, борясь с сильнейшим головокружением.
«Черт, что это?» — успел подумать он, прежде чем напольная плитка под его ногами стала мягкой и подвижной. В попытке удержаться на ногах Кирилл схватился за бортик холодильника. В следующую секунду в глазах потемнело, потом появился яркий бело-голубой шар, вибрирующий и издающий резкий звон. Сознание наполнилось сильным запахом жареной картошки, который выталкивал из него кричащий вопрос: «Неужели это конец?» Через мгновение неоновый шар лопнул, обильно обрызгав его зрительный нерв крупными светящимися каплями, и Васютин рухнул в узкий черный тоннель.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТЬДЕСЯТ СЕДЬМОЕ

Два дня кряду Малаев занимался кропотливой и утомительной бумажной волокитой, которая все глубже и глубже засасывала его в бюрократический водоворот. Когда он только начал писать различные заявления и заполнять бесконечные формы, Федя надеялся, что управится за несколько часов. Но каждый новый документ порождал еще парочку, которые в свою очередь влекли за собой новые бумажки. Казалось, что бюрократическая химера размножается делением и этот кошмар никогда не закончится.
Но на исходе вторых суток Феде все же удалось собрать весь пакет документов, который сулил ему надежду на то, что скоро он попадет в Останкино. И попадет не один, а с группой экстрасенсов.
В плане работ Малаев указал четыре точки, которые ему необходимо было посетить вместе со своими людьми. Останкинская башня, церковь у Шереметьевского дворца, дом номер 12 по Аргуновской улице и улица Новомосковская. Сдав пакет документов, Федя ждал, заручившись поддержкой Павла Ильича Афанасьева, с которым Малаев был немного знаком и который обещал ускорить процесс.
Вечером следующего дня разрешение было получено. Семь одноразовых электронных пропусков лежали во внутреннем кармане Фединого вельветового пиджака. Потянулись томительные часы ожидания, а мандраж все усиливался.
Ночью накануне выхода в зону Малаев почти не спал. Ворочаясь в душных складках теплого одеяла, он на разные лады представлял себе исход завтрашнего дня. Старательно уговаривая себя, что все получится, он гнал от себя отвратительные натуралистичные картинки своего ареста и допроса с пристрастием в стенах родной конторы. «Боже мой, Федя, идиот! Во что ты ввязался? — то и дело думал он, лежа в своей кровати. — Ты против ФСБ, МВД и внутренних войск. И как ты думаешь, каковы шансы на успех?»
Ответ был очевидным и неутешительным. «Но если получится, Федя, тогда… Да, оно того стоит», — вновь и вновь уговаривал он себя, надеясь на лучшее.
Рывком вскочив с постели за несколько минут до звонка будильника, он практически рефлекторно совершил утренний ритуал подготовки к выходу из дома. Спустя час он уже стоял вместе с шестью своими экстрасенсами у центрального контрольно-пропускного пункта. КПП представлял собой по-военному суровое громоздкое сооружение, собранное из стальных листов и бетонных блоков и увенчанное смотровой вышкой, на которой дежурили два вооруженных бойца. Рядом находились массивные автоматические ворота для автотранспорта. Надежный трехметровый забор с колючей проволокой, уходящий вдаль, роднил КПП с зоной.
Никто из Фединой группы не общался с Надей, а потому и не знал о ее загадочной смерти. Четверо мужчин и две женщины, лучшие из его команды, которую он собирал много лет, лишь изредка перекидывались бытовыми фразами. Они были немного взволнованы и собранны перед ответственным испытанием. Сегодня им предстояло обнаружить очаги паранормальной активности. И хотя несколько подобных заданий они уже с честью провалили, в каждом из них жила надежда на успех.
Жила она и в Феде Малаеве, которому в тот день было решительно плевать на прежние результаты своих подопечных. Во-первых, он не верил в то, что их экстрасенсорные потуги приведут к чему-нибудь стоящему. Во-вторых, после того как он получил смс-сообщение, о котором предупреждал его Васютин, перед Федей в полный рост встала новая реальность, косвенно подтвержденная выпусками новостей. Рядом с ней его «колдуны» как-то разом обмельчали, да настолько, что почти перестали его интересовать. А в-третьих, и это было самое главное… Его сугубо земная и на первый взгляд несложная миссия бесцеремонно завладела его сознанием, не оставив в нем места для прочих переживаний.
В 9.55 утра для него и шестерых его экстрасенсов началась процедура допуска. Молоденький лейтенант хорошо поставленным голосом тщательно зачитывал им правила поведения в зоне Останкино. Суть их сводилась к нехитрому тезису «без патруля даже не дышать», переиначенному в различные запретительные и предупредительные фразы. Подписавшись под трехстраничным документом, экстрасенсы прошли контроль, очень напоминающий досмотр в аэропортах. Для Малаева как сотрудника ФСБ процедура была чуть упрощена, что придало ему дополнительной веры в успех.
При выходе из КПП, уже на останкинской земле, их встретил патруль внутренних войск. Его командир в звании капитана и с говорящей фамилией Собанин был действительно похож на матерого сторожевого пса. Неподалеку от него стояли четверо солдат при полной боевой амуниции, неотъемлемой частью которой было суровое и решительное выражение лица.
Отдав честь, капитан представился и развернул какую-то бумажку.
— Так, четыре пункта, тридцать минут на каждый. Плюс дорога. Расчетное время пребывания в зоне Останкино — два с половиной часа, — твердо отчеканил он. — Руководитель группы… Малаев?
— Да, это я, — откликнулся Федя, протягивая капитану удостоверение.
Мельком заглянув в него, Собанин кивнул и указал на синий мини-вэн:
— Вот наш транспорт. Все ознакомились с правилами? — задал он риторический вопрос. И добавил: — Моим приказам следовать неукоснительно. Здесь у нас в общем-то военное положение, хотя войны и нет.
— Дисциплину я вам обещаю, — заверил его Малаев, в сотый раз тщательно обдумывая, как он будет эту дисциплину нарушать.
Спустя пару минут после того, как машина тронулась, они уже были у Останкинской башни. Легкий ветерок чуть колыхал ветки деревьев. Выйдя из мини-вэна, Федя пристально посмотрел вокруг. Щебет стайки воробьев, оккупировавшей куст сирени, звучал необычайно громко. В опустевшем районе у них было не так много конкурентов. Лишь рокочущий звук низкого пролетевшего вертолета заставил птиц на время замолчать. Переведя взгляд на своих подопечных, Малаев сказал:
— Ну что ж… Максимум собранности. В случае малейшего контакта — условный сигнал: дважды поднятая вверх рука. Приступаем.
Экстрасенсы рассредоточились на зеленой лужайке, что раскинулась перед телевышкой. В нескольких метрах позади них шли солдаты, напряженно поглядывающие по сторонам. Капитан остался с Малаевым, справедливо решив, что, будучи старшим среди военных, будет присматривать за старшим среди «колдунов». Малаев тщательно старался скрыть нервное ожидание, которое грызло его изнутри, заставляя сжиматься сердце и потеть ладони.
— Крутые экстрасенсы эти? — поинтересовался Собанин, прикуривая.
— Да, крутые. А толку-то, — ответил Федя со вздохом.
— Чего, ни хрена они у тебя не видят? — панибратски спросил у него капитан.
— Ничего конкретного, вот в чем беда, — снова вздохнул Федя.
— Вдруг повезет им сегодня… Я фартовый, — сплюнув, процедил военный.
— Дай Бог! — искренне ответил Малаев, мечтая лишь о том, чтобы повезло сегодня ему.
— Куда потом? — уточнил капитан.
— К церкви.
— Может, лучше на Новомосковскую? Она же вот, прям за спиной у нас.
— Нет, надо к церкви. Чтоб на контрасте работали, — с важным видом соврал Федя.
— Ну, как скажешь. Надо так надо, — согласился Собанин.
Время шло, а условного сигнала никто из шестерых не подавал.
— Жесткий режим тут у вас, — уважительно произнес Федор.
— Эт да… Есть такой момент. А как по-другому-то, раз такие дела творятся?
— Да уж, дела — будь здоров, — согласился Малаев. — А что бойцы по этому поводу думают?
— Им думать вредно. А в такой ситуации — строго запрещено, — довольно улыбнулся капитан, скаля крупные желтые зубы.
— Не боятся?
— Боятся, поди… Как не бояться? Только в этом и смысл солдата, чтоб боялся и вперед шел. Вот так!
— Ага, правильно, — кивнул Малаев и излишне резко вздернул руку, глядя на часы. Опытный оперативник, из ментов или эфэсбэшников, сразу заметил бы его нервозность, заподозрив неладное. Но Собанин с тонкостями психологии был не знаком, да и за Малаевым не наблюдал, глядя на чудаковатых экстрасенсов и своих бойцов, стоящих неподалеку от них.
— А если вдруг мои люди исчезать начнут прямо у нас на глазах, что делать-то будем? — задал провокационный вопрос Федор.
— Типун тебе на язык! — резко ответил капитан, в сердцах сплюнув. Он явно не знал ответа. — Отводить людей к машине будем, под прикрытием, — как можно увереннее сказал он после некоторой паузы.
— Под прикрытием? — переспросил Малаев. — Они что, стрелять будут?
— Смотря по обстановке, — буркнул Собанин, недовольно взглянув него.
— Под прикрытием — это хорошо, — пробормотал Федя вполголоса.
Спустя двадцать пять минут после начала работы группы результатов не было.
— Я так думаю, что можно двигаться дальше, — разочарованно протянул Малаев, глядя на часы. И пошел в сторону экстрасенсов. Капитан тут же двинулся за ним. Дав своим людям команду заканчивать, консультант ФСБ по паранормальным явлениям, в очередной раз не обнаруживший этих самых явлений, двинулся к машине. Когда все заняли свои места в мини-вэне, он обвел их внимательным взглядом.
— Ну и?.. — вопросительно начал он.
— Ничего, — ответил крупный розовощекий Семен за всех остальных.
— Совсем ничего? — требовательно уточнил Федя.
— Совсем, — уверенно кивнул тот.
— Тогда к церкви, — сказал капитану Малаев.
Там ситуация в точности повторилась. Заскучавший капитан задумчиво курил, сидя рядом с Федором и лишь изредка бросая взгляд на экстрасенсов и сопровождающих их солдат. Тридцать минут, отведенные им на обследование объекта, тянулись для Малаева невероятно долго, секунда за секундой приближая его к улице Новомосковской, которая была последним пунктом их сегодняшней программы и его единственной настоящей целью.
А вот у 12-го дома по Аргуновской, куда они прибыли в начале двенадцатого, Федин план слегка пошатнулся. Мария Львовна, мнительная натура тонкой организации и пятидесяти пяти лет от роду, которая была одним из лучших его поисковиков, вдруг дважды подняла руку, подав условный сигнал. Разряд внезапного напряжения толкнул Малаева к спину.
— Что? Что, нашла? — резко выпалил капитан, не отставая от Феди, который быстрым шагом двинулся в Марии Львовне.
— Погоди, сейчас узнаем, — пробормотал тот на ходу, не глядя на Собанина. Остановившись в нескольких метрах от странно одетой дамы, он знаком показал капитану, что ближе подходить к ней не надо. Выставив вперед открытую ладонь, она водила ею в воздухе, будто стараясь намотать свои призрачные ощущения на руку. Стоя с закрытыми глазами, Мария Львовна все повторяла и повторяла эти круговые движения, что-то тихо нашептывая. Вдруг она замерла, открыла глаза и бессильно опустила руку.
— Нет, не то, — тихо сказала она, виновато оборачиваясь на Федю. — Просто самоубийства здесь частенько бывают. Совсем недавно было, вот от него след и остался, — объяснила она.
— И все?
— Все, обычный самоубийца. Мужчина лет тридцати, похоже, что двое детей у него.
— Есть с ним контакт? — напряженно спросил Малаев.
— Нет, только след, — горько вздохнув, ответила Мария Львовна.
— Понял. Время еще есть, работаем дальше, не останавливаемся. Вдруг еще чего выскочит, — мягко сказал он. А про себя подумал: «Нельзя мне тут застревать, нельзя! На Новомосковскую пора». К Фединому облегчению, никто больше условных сигналов не подавал. И десять минут спустя они отправились на четвертый объект.
Попросив капитана остановиться напротив автозаправки, Федя сказал, обращаясь к группе:
— Это последняя точка. С большой долей вероятности здесь был фантом. Именно у этой заправки было зафиксировано исчезновение матери и ребенка. Произошло это в середине дня. Они остановились, чтобы купить что-то для машины, вышли из нее и пропали. Если вы сможете обнаружить хотя бы след от фантома или следы людей — это будет удача, — кратко объяснил ситуацию Федя, прежде чем они покинули микроавтобус.
«Ну, Федя, давай, — тихонько протяжно вдохнув, мысленно сказал он себе, когда экстрасенсы начали бродить у заправки. — Играем правдоподобно, по системе Станиславского. Делаем все быстро, но без лишнего напора. И не нервничаем, чтоб не привлекать внимания».
Сосчитав до трех, Федя начал.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ВОСЬМОЕ

…И Васютин рухнул в черный узкий тоннель.
Он летел в него, находясь в сознании и физически ощущая чувство полета, которое поселилось где-то посередине его существа, крепко схватившись цепкими колючими лапками за солнечное сплетение. Падая, Кирилл чувствовал, как тело рассекало плотную мглу, которая гладила его по лицу свистящим ветром, взъерошивая волосы. Пролетая бесконечные метры, он тщетно пытался поверить в иллюзорность происходящего. «Я отрубился, отрубился… Лежу сейчас на полу у холодильника, и все это мне кажется… так бывает от наркоза… — крутилось у него в голове, наперекор неимоверно реальному чувству падения. — Если я захочу поднести руку к лицу, то не смогу… ведь я просто валяюсь в отключке рядом с холодильником».
Сказано — сделано. В следующее мгновение он уже отчетливо видел свои растопыренные пальцы напротив лица, сквозь которые шелестел встречный падению ветер. «О черт… да что же это? Еще одна иллюзия? А если закричать?»
— А-а-а-а-а, — тут же услышал он свой крик.
«То есть я падаю, действительно падаю, — бессильно признался он себе, до конца не веря в этот кошмар. — Стоп! Где-то это уже было… долго падать в тоннель. — Не успев сообразить — где, подполковник МВД в отставке услышал догоняющий его, легкий свист. Вместе с ним появился и бледно-желтый мерцающий свет. — Я падаю не один», — только подумал он, как перед его взором очутилась большая керосиновая лампа.
— Ухх, слава Богу, слава Богу! Сон, бред, как угодно… точно сон, керосинка — точно сон! — радостно заорал он, стараясь не обращать внимания на то, что отчетливо слышит свой голос. А лампа тем временем продолжала падать рядом с ним, весьма сносно освещая пустое пространство вокруг. Вернее, пространство, которое казалось ему пустым.
— Ну конечно же, сон, господин полковник. Неужели вы, офицер Министерства внутренних дел Российской Федерации, пусть даже и в отставке, можете поверить в эдакой бред? — отчетливо услышал Васютин вкрадчивый голос, звучащий сквозь шелестение ветра. Падая плашмя, словно опытный парашютист, он смотрел вниз, пока не появилась лампа. Теперь же, еще раз облегченно подумав, что все это лишь иллюзия, вызванная потерей сознания, он выгнул шею, стараясь посмотреть вперед и по сторонам. Лампа вдруг засветилась чуть ярче…
И тогда он разом увидел своего компаньона по затяжному прыжку. Это зрелище принесло ему окончательное успокоение, твердо убедив в том, что лежит он себе без сознания рядом с пакетом картошки или уже некоторое время назад помер, но уж точно никуда не падает. Потому что падать в компании с благообразным джентльменом в безупречном сюртуке, сидящем на кресле-качалке и придерживающем развевающийся плед, — это уж слишком. Такого ни в каком фантоме быть не может, а только в закоулках его истерзанного последними событиями воображения.
— Я вас знаю? — прокричал ему сквозь гул воздушного потока Васютин.
— Мы были представлены друг другу, когда вы были еще совсем ребенком, — ответил джентльмен, слегка покачиваясь в кресле.
— Простите, но я, наверное, забыл.
— Не стоит просить прощения за такую малость. Извиниться было бы к месту, а вот просить прощения…
— Извините! — прокричал Кирилл.
— И если уж извиняетесь, не стоит так сильно орать.
— Но ветер… — попытался оправдаться Васютин.
Но был мягко прерван:
— Ветер может помешать лишь тогда, когда говоришь вслух. Но если вы станете говорить молча, то лишите его такой возможности.
«А, понятно…» — сказал про себя Кирилл.
«Вот так-то гораздо лучше, — тоже молча одобрил его падающий рядом незнакомец. — Вы, стало быть, не узнали меня. Немудрено, ведь когда нас познакомили, мой внешний облик был иным, — добродушно сказал он и зевнул, смущенно прикрывая рот тонкой аристократической ладонью. Хитро прищурившись, он добавил: — Вот таким».
После этих слов его сюртук подернулся крупной рябью, словно перед Кириллом был не сам джентльмен, а лишь только его отражение в воде. И сквозь это отражение вдруг появилась огромная ярко-лазурная гусеница с кальяном во рту.
«А, ну да, конечно, сейчас все понятно. Любимая детская сказка… Вы английский математик и писатель».
«Писатель и математик, — поправила его гусеница. — Ценность моих научных изысканий давно канула в Лету, а сказка дает мне возможность жить вечно, день за днем черпая для меня энергию читающих. Совсем недавно один мальчик, кажется, испанец, отказался ради моей книги от новенькой машинки. На одном только этом поступке можно легко протянуть несколько лет». Гусеница самодовольно закатила глаза, ловко перебирая мундштук кальяна множеством светящихся лазурных лапок.
Васютин крепко зажмурился, дотянулся в полете рукой до бедра и что есть силы ущипнул себя, почувствовав довольно ощутимую боль.
«Ай-ай-ай, как неосторожно! Будет синяк, — услышал он все тот же голос, но говоривший уже с другой интонацией. Открыв глаза, в кресле-качалке он увидел кролика в камзоле. — Кролик — ваш любимый герой, господин полковник, не правда ли?»
«Я подполковник, — в свою очередь поправил его Васютин. — А Кролик — да, пожалуй, любимый».
Рябь вдруг снова исказила ушастую животину с часами, заставив ее уступить место шляпнику в безупречном лиловом камзоле, с пышной синей шевелюрой и выразительным худощавым лицом, изъеденным многовековым сумасшествием.
«Каждый подполковник — подполковник лишь для полковника, а вот для майора, ежели тот не знаком с самим полковником, подполковник полковник и есть», — глубокомысленно выдал он, понадежнее наматывая кончик пледа на руку.
«А если знает?» — безмолвно спросил Кирилл, всматриваясь в шляпника, чей колоритный образ становился еще необычнее в пляшущих бликах керосинки.
«Кого знает? Полковника? Так и пусть себе знает! Тем лучше для нас и хуже для него! Как же он поймет, что полковник перед ним — это подполковник, а не полковник, если он знает полковника, а подполковника и не видел никогда? А?»
«Погоны…» — неуверенно возразил Кирилл.
«Погоны? Скажете тоже! Ну сами посудите, подполковника он не знает… стало быть, не знает и погон, справедливо полагая, что погоны подполковника — это погоны полковника и перед ним самый что ни на есть полковник, а не подполковник, так ведь, господин полковник?»
Не успел Васютин вставить хотя бы пару слов в эту хитроумную тираду, как новая рябь сдула из кресла шляпника, уступив в нем место очаровательной десятилетней девочке в белом кружевном платье с васильковым передником.
«Ах, впрочем, какая разница, кто вы на самом деле, молодой человек! Поверьте мне, даме в изрядных летах, что здесь это не имеет ни малейшего значения! А то значение, которое это имеет для вас там, — просто выдумки и глупости. И здесь это особенно видно. Так что вы уж не упрямьтесь. Если Кэрролл сказал, что полковник, значит полковник, и нечего попусту пререкаться».
«Это Кролик сказал, а не Кэрролл».
«Кролик? — изумленно протянула девочка, лицо ее исказилось, стало вытягиваться, а на белой аристократической коже начала прорастать серая шерсть. — Кролик, шляпник, гусеница, девочка, мужик в сюртуке, писатель, математик, полковник, подполковник — все сейчас не важно!!! — выкрикнула она ему в лицо, растягивая кроличью пасть в человечьей мимике. — Падать осталось уж недолго. Ищи старика с тряпкой!»
— Старика? Где его… — в голос закричал Кирилл, осознав, что происходит что-то очень важное.
— Простите, но… кажется, нам пора прощаться! — сказал кролик с детскими ножками, обутыми в кружевные гольфы и старомодные туфли. Выхватив из-под подола платья карманные часы, он откинул их крышку и заглянул в них, выпучив один глаз. — О! Уже семьсот метров! Мне некогда здорова… тьфу ты, к черту! Кольцо! — взвизгнул он и рывком взлетел вверх.
— Ищи старика с тряпко-о-о-й! — услышал Васютин его удаляющийся вопль.
«„…старик с тряпкой, старик с тряпкой… у этого парашют… а у меня нет“, — свистели в его ушах путающиеся обрывки мыслей, порванные в клочьях воздушным потоком. — Разобьюсь? Нет, ведь все это бред, бессознательный бред, я просто лежу у холодильника…»
Наперекор его словам к Кириллу вернулось пугающее ощущение реальности падения. В дрожащем бликующем свете лампы, которая продолжала нестись рядом с ним, он стал различать стены сужающегося тоннеля. Снизу ударил тусклый белый свет.
— Падаю… я… падаю!!! — заорал Васютин, обшаривая себя в поисках парашюта. Ясно поняв, что парашюта на нем нет, он в ту же секунду так же ясно понял, что… что… Разом понял так много, сколько не готов был понять. Но пришлось.
Понял, что действительно физически падает. И что некто в кресле-качалке действительно падал рядом с ним. Понял, что обязательно приземлится и обязательно целым. Понял, что ему лишь предстоит понять, куда он попал, и что старик с тряпкой существует и искать его необходимо. Все это сразу с трудом вмещалось в него, распирая трещащее по швам сознание. И только одна мысль была способна удержать его от неминуемого распада. Она обхватила его разум железным обручем. «Оля и Женька, Оля и Женька, Оля и Женька… Найду старика, найду и их».
— Боже, как страшно. Боже! — жалостливо всхлипнул Васютин и зажмурился в ожидании удара.
С закрытыми глазами он почувствовал, что воздушная масса, которую он так легко резал, падая вниз, стала куда плотнее. Теперь тело Кирилла продиралось сквозь нее, словно через взвесь песка. Она становилась все плотнее и плотнее, а песчинки — все крупнее. Васютин уже физически чувствовал десятки тысяч их обжигающих прикосновений. «Вот разгадка! — мелькнуло у него в голове. — Мне не нужен парашют… меня затормозят песчинки». Он и вправду ощущал, как с каждой секундой снижается скорость его падения. И тут же следующая догадка врезалась в его разум, будто тяжелый колун, разрубив его пополам. «Песчинки затормозят. И в этом торможении истончат меня, но не уничтожат, нет! Просто выкроют из меня нечто новое, другое. Перерождение — вот в чем суть этого падения. Будь у меня парашют, я бы остался самим собой. А раз парашюта у меня нет, песчинки сделают это…»
Поток песчинок, тормозящий его тяжелое тело, с фатальной скоростью несущееся к земле, стал еще плотнее. Потом еще и еще… И вот уже миллиарды частиц, микроскопических и огромных одновременно, принялись за свою молниеносную и кропотливую работу. Они вгрызались в него, обтекая его плотной тугой волной. И каждая уносила с собой частичку его прошлого, слизывая с подполковника в отставке былые встречи, свершения, потери, любовь, злобу, преданность и предательство, сбывшиеся и обманутые надежды. Они обтачивали его, словно полчища пираний, равнодушных в своей бездушной прожорливости, не щадящих ничего из того, что было дорого ему, чем он гордился и что хотел бы забыть. Они уничтожали его, спасая. Его падение становилось все медленнее, будто из тяжелого угловатого кирпича он превращался в невесомое перышко. Некогда тусклый белый свет теперь стал мощным потоком яростных фотонов, бившим его по глазам снизу, сквозь стиснутые веки.
— Близко, уже совсем близко, еще чуток, чуток еще, — выл Васютин, сжав зубы от неимоверной боли, в которую сливались миллионы укусов работящих песчинок. — Ну! Ну же! Еще! Еще!
Резкий хлопок оглушил Васютина. В последние доли секунды, что был он в сознании, Кирилл понял, что звук был рожден взрывом, настоящим монстром, лопнувшим внутри него тысячами мегатонн. Взрывная волна этого чудовища была зачата внутри Васютина и теперь разрасталась в нем, сперва поглощая его личность, а затем выжигая саму почву его существа, заставляя грунт кипеть, становясь чем-то иным… Задохнувшись этим горячим шквалом, он успел лишь беспомощно подумать: «А как же выжить?.. ведь должен был выжить…» Подумал… и потух.
И тут же вспыхнул, всем нутром втягивая восхитительный и бесконечно страшный запах своего возрождения. Запах жареной картошки…

ПОВЕСТВОВАНИЕ ШЕСТЬДЕСЯТ ДЕВЯТОЕ

Коля Берроуз мягкими прыжками кружил вокруг запыхавшегося Таращенко, держа руки, закованные в громоздкие боксерские перчатки, в оборонительной позиции. И хотя в этом поединке канадец чувствовал себя вполне комфортно и уверенно, он с некоторой опаской ждал решительного выпада своего оппонента.
«Все, в тонкие игры он со мной наигрался. По поводу моего вранья у него уже есть вердикт. Он мне верит. Сейчас будет самый опасный момент в спарринге — последний тест, чтобы наверняка. И его надо выдержать, во что бы то ни стало — выдержать. Будет что-то грубое, напролом. Попытается застать меня врасплох. Поймать на реакции зрачков, на молниеносном испуге. Где же он это сделает? Как? — думал Коля, стараясь не колыхнуть нечаянным неверным движением свою маску, натянутую в начале беседы. — Куда он ударит? Ясно, что туда, где есть шанс пробить. А где он есть? Только в одном месте. Русский».
Когда канадец врал эфэсбэшнику, что очень плохо говорит по-русски, он сильно рисковал. И делал это осознанно. Если бы федералы могли оценить степень его владения «великим и могучим», у них была бы куда более богатая пища для размышлений. А легенда «моя мала плёхо руски панимать» надежно огораживала его от множества подозрений. И прекрасно дополняла картину про канадского самоуверенного журналюгу, который сунулся, помыкался, толком ни черта не понял (впрочем, как и все прогрессивное человечество), по-русски почти не говорит… Облажался, одним словом. Да и запросился домой. Это красочное сочное полотно в стиле соцреализма было не просто правдоподобно, оно было желанно для федералов. Им было комфортно смотреть на него. Оно льстило их ментальности, их врожденному подсознательному пренебрежению к «тупым янки». Многие из них повесили бы такую картину у себя в гостиной.
Но только не Вовка Лукашин. Ведь только он изначально смотрел на стрингера как на русского. На русского стрингера, который на многое способен… Который на истинно русском кураже может выкинуть такой фортель… Остальные видели в нем нахального «америкоса», возомнившего, что сейчас «все быстренько тут разузнает». И предпочитали любоваться удачно складывающейся картиной.
«Значит, мой русский», — старался как можно быстрее соображать Берроуз, чуть дружелюбно и с некоторым любопытством поглядывая на Таращенко. Подавляемый из последних сил стресс заставлял его мысли нестись с огромной скоростью. Мозг канадца работал, словно раскаленный добела процессор, подключенный к высоковольтной линии.
«Если он мне верит, будем на это надеяться, значит, не знает, что я владею русским весьма сносно. Хотя… Если он стоящий профик, то вполне может проинтуичить. Какие еще варианты? Нет, скорее всего — этот. Значит, будет блефовать на русском, открыто, внезапно. Будет пытаться меня напугать. Может, заговорит с кем-то обо мне по телефону… Так, все внимание в эту зону. Главное, Коля, не дернуться… Услышишь русский — не слышь его, будто и вправду языка не знаешь. Все серьезней, чем может показаться. Если они поймут, что я им вру — я отсюда больше никогда не выйду. Дело государственной важности, национальная безопасность, бла-бла-бла… Выжмут меня за сутки, как тряпку, наплевав на все нормы международного права. А там и автокатастрофа».
Неожиданно мерзкое существо, которое Коля сегодня уже не раз гнал от себя прочь, проворно вскарабкалось по позвоночнику ему на плечо и вкрадчивым, иезуитским голоском поинтересовалось, шепча на ухо: «Коля, а откуда вдруг такая уверенность в себе, а? Она ж у тебя граничит с безрассудством. С чего это ты решил, что переиграл Таращенко? Ты не забыл, где находишься, мальчик? Это же Федеральная служба безопасности страны Советов, одна из лучших спецслужб в мире». С трудом сбросив с себя гадкую тварь, Берроуз потер красные от недосыпа глаза и доверительно подался через стол к федералу.
— Слава, понимаю всю важность нашего разговора, но честно признаюсь — я чертовски вымотался. Можно мне попросить самый крепкий кофе, который можно получить в вашей стране легально? — чуть улыбнувшись, по-английски сказал он.
— Да-да, конечно, — поспешно ответил Таращенко. И добавил: — В качестве альтернативы почти нелегальному по крепости кофе могу предложить не менее крепкий и совершенно легальный сон. Я думаю, мы вполне сможем продолжить наш разговор завтра. Я сейчас распоряжусь устроить вас на ночлег. Хочу, чтобы вы знали, Николай: мы благодарны вам за содействие и доверяем вам, а потому двое наших сотрудников будут охранять ваш сон исключительно из соображений вашей безопасности.
Он еще не успел закончить, как в мозгу у Берроуза вспыхнул яркий красный семафор. «Срочно легкую тревогу!!! И даже чуть испуга!»
— Вы думаете, моей безопасности может, что-то угрожать? — тревожно спросил он.
— Поймите меня, Николай… В такой ситуации уж и не знаешь что думать. Господь любит осторожных, — мягко ответил федерал.
— Спасибо вам, господин офицер. Я очень постараюсь не заснуть, пока не доберусь до кровати.
— Терпеть осталось недолго, крепитесь. Я наскоро переговорю со своими коллегами, и мы простимся с вами до завтра.
Набрав номер Афанасьева, тихо удалившегося посреди допроса, Таращенко коротко отрапортовал:
— Павел Ильич, я закончил.
— Хорошо, Слава, я сейчас буду. Играем шутку?
— Да.
Афанасьев положил трубку и повернулся к Лукашину.
— Ну, вот, Таращенко свое отработал, сейчас все скажет, что он там в твоем суперканадце увидел. А на прощание мы ему легкий тестик подкинем. На знание русского, так сказать. «Жи» и «ши» пиши с буквой «ы», гхы-ы-ы, — плотоядно хохотнул Пал Ильич. — Ты, Вова, только соглашайся. «Вас понял, слушаюсь», ну и все такое. А Славик на него внимательно посмотрит. А потом еще и на записи.
— Понял, — удовлетворенно кивнул Лукашин. И они двинулись по коридору к кабинету, где их ждал Таращенко с «подопытным» Берроузом.
— Что бы нам ни сказал сейчас Слава, а я ему весьма доверяю, это не отменит завтрашнего детектора. Так что ты, Вовка, не ссы, — резюмировал на ходу Афанасьев.
Зайдя в кабинет, Павел Ильич с акцентом по-английски поблагодарил Берроуза за сотрудничество с органами. После, чуть придерживая Лукашина под локоток, отвел его в сторонку и принялся весьма внятно и в полный голос давать тому указания:
— Так, значит, канадца сейчас к нам на Лубянку. Будем раскручивать его по полной программе. Делай с ним все что хочешь, но к утру он должен говорить… Петь должен, как соловей перед соловьихой, понял меня? Лично отвечаешь. Только я тебя прошу, Вова, ты его там раньше времени не убей, ладно? А не то ты у меня вместо него петь будешь, понял? С умом работай, осторожно. Медиков привлекай. Вдруг у него сердце слабое.
— Понял, Пал Ильич, все сделаем в лучшем виде.
— Вот и чудненько! А я домой. Давай, до завтра.
Повернувшись к канадцу, чудом сохранившему невозмутимый вид, Афанасьев расплылся в благожелательной улыбке, старательно выговорил: «Гхуд бай, мистер Берроуз» и вышел из кабинета.
Спустя пару минут и сам мистер Берроуз покинул ринг. Два крепких парня в безупречных костюмах, похожие друг на друга, как дети одних родителей, сопровождали его, словно пара старых приятелей.
«Ну что ж… Все, что мог, я сделал. Сделать больше — не в моих силах, — думал Коля с некоторым облегчением, в котором было немало от обреченности. — Если они меня действительно спать ведут, то шанс есть. Их финальную провокацию я вроде выдержал. А вот если они меня на детектор лжи перед сном посадят — тогда все… И ведь вот еще что, Коля… Бой-то продолжается… Тринадцатый раунд, так сказать. Не уснуть я не смогу, хотя бы потому, что жаловался на страшную усталость. А во сне они ж меня записывать будут. Так что спать надо чутко. Васютина не звать, по-русски не материться».
Ему вдруг вспомнился фильм «Семнадцать мгновений весны», который он тщательно смотрел и пересматривал на русском, серию за серией, в попытке совершенствовать язык. «Слава Богу, я не в положении, как радистка Кэт. Если план Кирилла сработает именно так, как он говорил, все еще вполне может обойтись».
«Интересно, все-таки спать или на детектор?» — думал Коля, покрываясь нервной испариной, когда усаживался со своими новыми русскими знакомыми в неприметный «Форд».
А тем временем в кабинете, где канадец с честью выстоял бой против русского федерала, происходило импровизированное совещание. На простецком столе стоял стильный компактный ноутбук, брезгливо соседствующий с вонючей пепельницей. Вокруг сидели трое — Слава Таращенко, Лукашин и Пал Ильич Афанасьев. Слава, аккуратно двигая мышкой, просматривал запись разговора с канадцем, иногда останавливая файл стоп-кадром.
— Ну вот… показательный момент, — бубнил он себе под нос, пуская запись и так внимательно вглядываясь в монитор, словно видел Берроуза впервые. — Все нормально, реакции естественные. Так… глаза. Глаза в порядке. Речь…
Он вслушивался в несколько фраз, перематывал видео назад, слушая другие несколько.
— И тут норма. Так, давайте-ка глянем на нашу шутку. Ага, вот она. Возьмем покрупнее.
Спустя полминуты Славик откинулся на спинку старенького, скрипучего кресла и, потянувшись за сигаретой, уверенно сказал:
— Ну что ж, коллеги… Должен вам сказать, что, исходя из моего опыта и профессиональных знаний, парень не врет.
— Точно? — недоверчиво спросил Лукашин.
— Я уверен, — ответил Таращенко, прикуривая. — Так что можете тестировать его дальше, я свое мнение высказал.
— Когда оформишь отчет? — строго поинтересовался Афанасьев.
— Если надо срочно, то завтра утром сделаю, Пал Ильич.
— Надо срочно, Слава.
— Слушай, а возможны какие-нибудь погрешности, какие-нибудь нетипичные реакции, а? — не унимался Лукашин.
— Да не… я ж с ним не пять минут говорил. Он весьма стабилен, судя по его комплексным реакциям — говорит правду. Слегка подавлен, но главное — он не нервничает.
— Итак, подведем итог, — властно и четко сказал Афанасьев. — Тест у Славы он прошел. Записи у него нет. Которые были — отсмотрены, там один мусор. Что дальше?.. С его вещей взяты образцы грунта. Он утверждает, что ночевал в останкинском парке. Завтра ребята из лаборатории скажут, так это или нет. Пока будет спать, мы его запишем на всякий случай: вдруг чего болтанет. Остался лишь детектор. Торопиться нам некуда, времени навалом. Сначала подождем результата из лаборатории, а уж потом и на прибор его посадим. Вот так, Вова. Сдается мне, переоценил ты своего стрингера.
— Дай Бог, Пал Ильич, чтоб так оно и было, — задумчиво ответил Лукашин.
— Все, парни, продолжим завтра. Слава, я жду отчет. А теперь — отдыхать, кто как умеет. Это приказ, — суровым тоном настоящего чекиста закончил Афанасьев. — Советую поспать. Это рекомендация, — весело хохотнул он, крупной пятерней забирая со стола свои сигареты. Обменявшись рукопожатиями, федералы разошлись.
И только интуиция Вовки Лукашина никак не давала ему покоя. Даже когда он, совершенно вымотанный, свалился в кровать и обнял тихо сопящую жену, интуиция продолжала тихонько обиженно бубнить: «Вова, ну почему ты меня не слушаешь? Вова, ты же знаешь, я просто так говорить не стану… От этих русских можно ожидать чего угодно. А он ведь русский, Вова, русский». — «Да знаю я, что русский… Спасибо, что напомнила, — ворчливо отвечал ей Лукашин, засыпая. — Завтра с ним разберемся, с русским с этим…»
А завтра… завтра таило в себе сюрпризы. И не только для Лукашина.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМИДЕСЯТОЕ

Запах жареной картошки…
Он всецело овладел его сознанием. Так, словно Кирилл не ел несколько месяцев. Эта нехитрая пища вдруг стала для него вожделенной целью, затмив собой все остальные желания и стремления. Картошка, лежавшая перед ним на небольшой простенькой тарелке, была важнее всего на свете. Ее аппетитные румяные дольки, источающие неповторимый глубокий аромат, сейчас были выше всего того, что наполняло его жизнь. Выше мучительных предательств бывших друзей. Выше побед над врагами, пустых ярких влюбленностей и осмысленной любви к той женщине, которая подарила ему небывалое счастье отцовства. Картошка была важнее даже той необъятной любви к своему единственному ребенку, ради которой он был готов перешагнуть через все заповеди на свете.
Если бы весь этот жизненный опыт был с ним в тот момент, он бы воспринял тарелку с жареной картошкой всего лишь обычном блюдом. Но…
Опыта-то с ним не было! У Кирилла Васютина, подполковника милиции в отставке и частного детектива, все теперь было впереди. Перерождение — вот что произошло с ним. Он не потерял себя, нет… Он был все тем же Васютиным, только… шестилетним!
Его жизнь вновь потекла с того самого дня, когда он сидел за массивным грубым столом, что стоял в кухне деревенского дома его дядьки, Виктора Васютина.
Родители отправили Кирилла к его дяде Виктору в деревню, справедливо полагая, что на лоне природы мальчик наберется сил и здоровья, которых так не хватало тощенькому, болезненному парнишке. Вместе со своим восьмилетним двоюродным братом Димкой будущий сыщик познавал нехитрые азы простой деревенской жизни. Ухаживал за кроткими пушистыми кроликами и визгливым поросенком, которого держали дядя Витя и тетя Света. Полол грядки налитой румяной клубники, получая в награду добрую половину урожая, да собирал нескончаемую смородину, обильно растущую на раскидистых колючих кустах, что тянулись вдоль забора, обрамляющего обширные огородные владения Васютиных.
Справившись с обязательной дневной программой сельхозработ, они с братом бегали купаться в холодной речушке, что текла недалеко от дома. Вдоволь наплескавшись в быстрой студеной воде, они, изрядно замерзшие, принимались удить рыбу. Улов их был чаще всего никудышным, а когда его не было вовсе, они направлялись в ближайший полесок в поисках редкой черники и грибов. Найденную ягоду съедали там же, а обильный урожай грибов несли тете Свете. Та, пристально осмотрев дары леса, с усмешкой говорила:
— Ну, что притащили, следопыты?
После чего безжалостно выбрасывала большую часть их добычи, приговаривая:
— Грибочки-то ваши кушать, конечно, можно… Да только один раз. Это ж поганки!
Впрочем, после теткиной ревизии несколько съедобных подберезовиков все же оставалось на кухне. Они неизменно попадали в ежевечерний суп. За ужином тетя Света обязательно говорила мужу:
— А супчик-то сегодня какой вкусный! Все потому, что детишки грибочков из леса принесли.
Тот весело щурился, поглядывая на сына и племянника и стараясь разглядеть в тарелке хоть какие-то следы подберезовиков. А не найдя таковых, покорно соглашался с женой бархатистым баритоном:
— Ну, без грибочков-то — совсем не то, что с грибочками!
В глубине души Кирилл понимал, что родственники сильно преувеличивают их с Димкой вклад в приготовление супа. Но все-таки ждал эту незаслуженную похвалу, ведь после нее суп становился и впрямь куда вкуснее.
Но в тот день, в котором оказался шестилетний подполковник в отставке, все пошло наперекосяк с самого утра. Их с братом разбудил по-осеннему унылый дождь, монотонно стучащий по кровле. В одних трусах, хмурые оттого, что сегодня погода нарушает их привычный ежедневный распорядок, они вышли на крыльцо. Синхронно поежившись и задрав коротко стриженные головы в небо, они увидели тяжелые низкие тучи, которые щедро дарили холодные крупные капли воды.
— Видать, купаться-то мы не пойдем с тобой, Кирюшка, — сказал его конопатый крепкий братишка, деловито сплюнув в кусты, совсем как отец.
— Да, видать, не пойдем, — так же серьезно согласился с ним маленький Васютин и тоже сплюнул, стараясь во всем походить на брата. И тут же с надеждой добавил: — А вдруг к обеду пройдет?
— Не-а, — категорично ответил Димка. — Еще и холодно… Купаться мамка точно не пустит.
Тем временем тетя Света, наскоро собрав детям простенький завтрак из бутербродов со сгущенкой и теплого молока, собиралась к захворавшей сестре, что жила в соседней деревне.
— Так, братцы, слушай мою команду! — сказала она, натягивая резиновые сапоги и накидывая на плечи болоньевый плащ. — Умываться, завтракать и скотину кормить. Поросям дадите из ведра, когда остынет. Кроликам — травы вчерашней. И сидите дома, никаких гулянок! А то в соплях меня потом утопите… Буду вечером. Спички не трогать!
Пообещав прилежно исполнить веленое, братья наперегонки бросились чистить зубы, чтобы скорее добраться до любимой сгущенки.
Быстро уничтожив утреннюю трапезу, они принялись коротать непривычно долгий, дождливый день. Пару часов провели за рисованием корявых машинок, несущихся куда-то во весь опор по кривой дороге, петлявшей мимо схематичных оранжевых елок. Оторвавшись от тетрадки с фломастерами, которые они постоянно делили, беззлобно щипая и пиная друг друга, вспомнили про свиней. Дружно схватив ведро четырьмя маленькими цепкими ручонками, понесли его к сараю, где проживал подрастающий хряк Борька. Вылив густое варево из кухонных отходов в корытце, братья выскочили из свинарника, ловко захлопнув крепкую дощатую дверь. Закрыв на крючок, Димка для верности подпер ее поленом, чтобы свободолюбивый Борька ненароком не вырвался в огород. Возмужавший на обильных харчах поросенок частенько устраивал форменные скандалы, надрывно визжа и тараня дверь своего жилища.
Беспокойный хряк мечтал выбраться на просторы огорода. Прильнув внимательным глазом к щели между грубых неструганых досок, из которых рукастый дядя Витя построил свинарник, хряк Борька подолгу любовался обильными всходами на васютинском огороде, мечтая о недостижимых свободе, равенстве и братстве. Когда же эмоции от увиденного переполняли его, чумазый вольтерьянец начинал бунт. Свинячья страсть к жратве не позволяла ему объявить голодовку, а потому он делал ставку на силовое решение вопроса, стараясь попросту вышибить дверь. При этом Борис так истошно вопил, словно из него делали холодец, забыв предварительно заколоть.
Когда впечатлительный городской ребенок Кирюшка впервые стал свидетелем этой свинской истерики, он побледнел, весь сжался и, стараясь удержать слезы, ринулся в туалет, где всласть нарыдался. Тогда тетя Света, отчаянно импровизируя, наплела доверчивому племяннику какую-то чушь про то, что Борька просто так играет, что ему там очень весело и что так развлекаются все поросята. При этом строго-настрого предупредила, что если Борис вырвется в огород, то дяде Вите неминуемо придется застрелить его из ружья, чтобы спасти урожай. Кое-как поверив в эту неубедительную пропаганду, Кирюшка с трудом успокоился. Но каждый раз, когда Борька затевал скандал, втайне продолжал искренне жалеть его.
Спустя пару недель шестилетний Васютин стал случайным свидетелем разговора между дядей Витей и его соседом. Из него он узнал, что старое дядькино ружье «совсем ни к черту», и что «стрелять из него страшно, того и гляди разорвет». За родного дядьку Кирюшка не беспокоился, но очень обрадовался за Бориса, которому более ничего не угрожало. И хотя несчастный Борька сидел взаперти, его шансы насладиться вожделенной свободой значительно возросли, ведь на его стороне был шестилетний человечий детеныш. Тогда, страшась собственного отважного безрассудства, Кирюшка, втайне ото всех, задумал подарить угнетенной свинье долгожданное освобождение. Но тетя Света, безвылазно торчавшая дома, была надежным гарантом Борькиного заточения.
И вот наконец-то момент наступил. Как это уже было однажды в русской истории, вчера было рано, а завтра будет поздно. Кирюшка решил действовать.
— Можно, я кроликов посмотрю? — елейным голоском попросил он у Димки, который звал его в дом, чтобы продолжить рисование.
— Да ну их, надоели уже, — ответил тот, не чуя подвоха. Махнув на братца рукой, Димка отправился к тетрадкам и фломастерам, оставив младшего Васютина у клеток с ушастыми животными, что находились рядом со свинарником.
Оставшись один, Кирюшка боязливо оглянулся. Постоял еще немного, дождался когда поросенок перестанет шумно чавкать, пожирая завтрак. Затем, оглянувшись еще раз, на ослабевших от страха, трясущихся ногах подошел к свинарнику. «Он только немножко побегает, и я его назад загоню, — успокаивал он себя, когда убирал от двери полено. — Одну минутку всего, никто и не заметит. А на огород я его не пущу», — думал Кирюшка, откидывая крючок.
Когда дверь свинарника открылась, освободитель и узник встретились взглядом. Оторопевший свиненыш застыл у корыта, не веря в свою неожиданную амнистию. Сердце маленького горожанина трепетало, переполненное чувством величия собственного подвига и смутным ощущением, твердившим, что сегодня ему очень крепко влетит.
— Боря! — шепотом сказал Кирюшка, обращаясь к ошарашенной свинье.
«Борька! Свобода!» — хотел сказать он. Да не успел…
Глухо хрюкнув, будто благодаря своего избавителя, Борька, потряхивая ушастой башкой, резвым аллюром рванул из свинарника, словно застоявшийся в стойле арабский скакун. Стремительно преодолев несколько метров, отделявшие его от огорода, он на мгновение замер напротив аккуратных грядок, которые с утра до вечера возделывала дружная семья Васютиных. Наклонив вниз и чуть набок увесистую кабанью башку, словно породистый бык на корриде, Борька ринулся вперед, с громким визгом яростно атакуя урожай. Мстил ли он за свою неминуемую погибель, что ждала его в канун новогодних праздников, или просто наслаждался столь желанной волей — неизвестно.
— Ой… — тихонько пискнул Кирюшка, в ужасе глядя на то, как свинья распоряжается дарованной свободой, задорно уничтожая ровную капустную грядку. Схватив первую подвернувшуюся палку, отважный малец бросился следом за Борькой.
— Кышь!!! Пошел!!! А ну домой! Домой!!! — что есть силы вопил маленький Васютин, прыгая перед хряком, обезумевшим от простора. Теперь они оба топтали грядки, вдвое быстрее уничтожая урожай капусты.
На звуки противостояния свиньи и маленького московского романтика из дома выскочил перепуганный Димка.
— Ты что, дурак??!! — заорал он, обращаясь не то к свинье, не то к брату. — Дядь Жень! Дядь Женя-я-я! На помощь!! — истошно заголосил старший из братьев Васютиных, призывая на подмогу соседа. — Капуста!!! — в ужасе продолжал орать он, глядя на корриду, разворачивающуюся на грядках.
Дядя Женя, грузный и вечно нетрезвый мужчина в летах, уже спешил на помощь, облаченный в одну калошу, просторные дырявые семейные трусы и старый линялый военный китель. Судя по знакам отличия, когда-то он был майором танковых войск, что сулило надежду на спасение урожая. Будь он летчиком, подводником или пехотинцем — не сдюжил бы. Здесь нужен был именно танкист.
— Ух ты, ексель-моксель! — выдохнул он, на бегу хватая лопату, после чего загнул такую витиеватую нелитературную конструкцию, что ни одна бумага не стерпит.
— На моркву! На моркву его гоните! Ее нынче до хера уродилось! — зычным басом отдал приказ танкист, врываясь во владения Васютиных.
— Кышь!!! Пошел, го-говорю! На моркву пошел!!! — заикаясь от страха, лепетал Кирюшка, размахивая палкой перед беснующимся Борисом. Ударить поросенка он не мог — боялся сделать животине больно.
Тем временем Димка, зайдя с тыла, что было сил пнул свинью ногой, отчего Борька, задорно взбрыкнув, покинул капустные угодья, переместившись на грядки с сочными побегами свеклы. Увидев подоспевшего дядю Женю, который с криком «на моркву!» и с лопатой в руках ловко перепрыгивал уцелевшие остатки капусты, оба брата приободрились.
Как только в дело вступил офицер танковых войск, вооруженный лопатой, Борька сразу понял всю серьезность положения, решив спешно отступать к забору через грядки с чесноком и луком. Тремя могучими скачками дядя Женя настиг беглеца, прижав его лопатой к ограде. Молниеносно схватив Борьку за загривок огромной пятерней, он поволок его, визжащего и брыкающегося, в свинарник. Вновь оказавшись в заточении, поросенок затих, прильнув глазом к щели в двери, будто хотел оценить масштаб ущерба.
— Да… Всыпет вам сегодня батя по первое число! — раскатисто произнес дядя Женя, весело скалясь и доставая из кармана кителя мятую пачку папирос. — Пошто ж вы, чертенята, сараюгу-то не заперли, а?
Димка прекрасно помнил, как он надежно закрыл свинарник, для верности подперев его поленом, а потому вопросительно посмотрел на Кирюшку.
— Это я… — тихонько признался тот, не глядя на танкиста.
— Эх вы, хозяева, — хохотнув, сказал дядя Женя, прикурил и направился домой, взвалив лопату на плечо и поправив трусы.
— Димка, а Димка… — пролепетал перепуганный Кирюшка. — Чего будет-то, а?
— «Чего-чего»… Дурак ты и не лечишься… вот чего. Щас мамка вернется — будет орать, потом в угол поставит… потом плакать будет и говорить, что мы ее в могилу сведем и что она на своем горбу все одна, а мы эти… дармоеды, вот.
— Так мы у нее прощения попросим. Да, Димка?
— Да че толку-то. Ну, попросим… и что? Все равно батька придет, ремня всыпит.
— Как… ремня? — испуганно переспросил Кирюшка и шумно сглотнул.
— Как? По жопе ремня, вот как… Больно, кстати. Ты зачем Борьку-то выпустил, интеллигент ты паршивый?
— Кто?
— Да ну тебя на фиг… — с досады сплюнув себе под ноги, махнул рукой Димка. И вдруг сказал, укоризненно посмотрев на брата: — Пойдем порисуем, что ли… пока мамка не пришла. А то мы с тобой фломастеров теперь долго не увидим… И машинки тоже.
Димкин прогноз оказался верным. Все было в точности так, как он и сказал. Тетя Света, увидев изуродованные грядки, орала, поставила их в угол, плакала, причитая про могилу, обзывалась дармоедами. А вот дядя Витя дома все никак не появлялся. И чем дольше его не было, тем сильнее сгущалось болезненно-тревожное ожидание обещанной порки.
До этого дня Кирюшку никогда не пороли. Он лишь с ужасом слушал рассказы других детей о том, как им «всыпали ремня». Наказание это всегда казалось ему чем-то очень страшным, и он изо всех сил верил, что с ним этого никогда не произойдет. И вот вере его пришел конец. Порки он боялся. Но больше, чем самой порки, боялся он ощущения беспомощности, ведь мальчишка не мог попросить защиты у родителей, которые были за сотни километров от него и не знали, что предстоит пережить их Кирюшке. Эти безысходность и беззащитность захлестывали его с каждой минутой все сильнее. Прокравшись в угол, обклеенный пошлыми обоями в цветочек, где он отбывал свое наказание, она душила его, сжимая горло цепкой хваткой. Чтобы избавиться, парнишка шепотом звал маму. К беззащитности присоединялось чувство жуткого одиночества. И вот они уже вместе душили Кирилла, не оставляя надежды на избавление и все глубже впечатывая его в угол, словно хотели размозжить его лицо об эти радостные розовые цветочки.
Пытка продолжалась неимоверно долго, пока тетя Света не сжалилась над мальчуганами, позвав их к столу, чтобы покормить ужином. В тот злополучный вечер она приготовила жареную картошку.
…Именно в этот момент и провалился тридцативосьмилетний Васютин, когда потерял сознание у холодильника, держа пакет с картошкой в руках.
В зрелые годы он нередко посмеивался, вспоминая занятную историю из своего детства. Теперь, снова будучи шестилетним ребенком, он заново переживал жуткие минуты. Не зная ничего о своей будущей жене и сынишке, которые пропали без вести в московском районе Останкино, мальчик искренне считал этот день самым страшным в своей жизни. Чтобы не думать о предстоящей порке, он старался раствориться в этой тарелке с картошкой, втягивая носом ее яркий аромат. Но страх и одиночество в ожидании бесконечно долгих минут наказания не отпускали его.
А когда первая слезинка сорвалась с его глаза, подсолив картошку, которая не лезла ему в горло, они с братом услышали рокот отцовского мотоцикла. Пронзительный холод обдал Васютина изнутри. Самый жуткий момент его короткой шестилетней жизни настойчиво приближался к нему вместе с шагами родного дядьки. Детская душонка неистово вибрировала, заново, как и тридцать два года назад, не выдерживая масштабов происходящего. Запаха жареной картошки он больше не чувствовал. Когда входная дверь дома отворилась и мальчик услышал дядькин голос, он вдруг закричал. Изо всех сил, пронзительно, страшно, стараясь испугать самый ужасный день в своей жизни.
Услышав свой собственный неистовый крик, маленький Васютин почувствовал, как теряет сознание…

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМЬДЕСЯТ ПЕРВОЕ

Завтра таило в себе сюрпризы. И не только для Лукашина.
Он так толком и не насладился долгожданным сном, которого ему не хватало в последние недели. Через три часа после того, как он уснул, мобильник заиграл российский гимн. Простое жужжание телефона можно было бы оставить и без ответа. Но величественные звуки гимна, который принято слушать стоя, настойчиво приказывали немедленно подняться.
Рывком сев на край кровати, Лукашин нервно протер лицо, пытаясь сбросить с себя теплые остатки сна. На дисплее был номер Афанасьева, значит, случилось что-то незапланированное. Цифры 6.42 в верхнем углу экранчика давали ясно понять, что дело серьезное.
— Да что ж там еще стряслось-то, а? — буркнул Вовка, нажимая кнопку приема вызова.
— Ну, привет, боец. Просыпайся давай! Тут с нашим Берроузом весьма странная каша заваривается, — озабоченно сказала трубка голосом Павла Ильича.
— Доброе утро, Пал Ильич. А что именно? — хотел выяснить Лукашин, но Афанасьев нетерпеливо прервал его:
— Что именно? А вот это нам с тобой и предстоит выяснить, Лукашин. Жду у себя в кабинете. И быстрее, Вова, быстрее…
Все это было сказано так жестко и недовольно, что стало очевидно — осложнения в деле канадца были нешуточными.
«Черт побери, да что ж там произошло? — думал Лукашин, наспех умываясь. — Руки на себя наложить он не мог — под охраной. Да и не тот человек этот стрингер, чтобы такое выкинуть. Сердечный приступ? Да нет, чушь… На сердечника он совсем не похож. А вдруг эпилептик? Язык себе в припадке откусил, а мы крайними окажемся. Вот дерьмо». Торопливо натянув вчерашнюю несвежую и чуть мятую одежду, Вовка чмокнул безмятежно спящую жену и выскочил из квартиры.
Зайдя в кабинет к Афанасьеву, он убедился в серьезности ситуации. Шеф был угрюм. Не поднявшись из-за стола, он лишь кивнул Лукашину, молча пожав ему руку. Лукашин уселся рядом на стуле, вопросительно ожидая подробностей.
— Так, Вовка… По факту имеем мы следующую картину. Около часа назад канадский вице-консул Джек Стидженс связался с дежурным в МИДе. Сообщил, что их посольство требует официальных объяснений по поводу оснований для задержания Николая Берроуза.
— Мать их так, — шепотом выдохнул Лукашин. — Консул сказал, откуда информация?
— А как же! От международной правозащитной организации «Свободная пресса». Сталкивался с ними?
— Да, знаю таких, Пал Ильич. Они года три назад запрос посылали. Интересовались условиями аккредитации иностранных журналистов в Чечне. Но в последнее время я о них ничего не слышал.
— Так вот… Берроуз, оказывается, числится у них. И даже ведет там какую-то работу на общественных началах. Ты не в курсе?
Вовка, потупив взгляд, отрицательно мотнул головой.
— Плохо… Очень плохо, товарищ майор. Представитель их отделения в Восточной Европе уже звонил к нам в общественную приемную. Выяснял, как ему попасть на прием к сотруднику ФСБ, ответственному за работу с иностранной прессой.
— Да, утечка… — вяло констатировал Лукашин.
— Да что ты? Правда? — со злобной ехидцей переспросил его Афанасьев. — Крота будут выявлять, но это не наша с тобой работа. Третий отдел с контрразведчиками займется. А нам надо понять причину такой молниеносной реакции на его задержание. И что нам делать, чтобы не случилось дипломатического скандала. Этот Стидженс был очень серьезно настроен. Грозился нотой протеста, если мы информацию по задержанию Берроуза не дадим. А еще он сказал, что посол будет настаивать на неотложной встрече с ответственными сотрудниками МИДа, а то и с самим министром.
— Министр-то в курсе уже?
— Да. И требует всю информацию по задержанию твоего канадца. Требует допустить к нему адвоката из их богадельни.
— Так я и знал! Надо было этого Берроуза сразу в оборот брать, я же говорил…
— Так кто бы нам такие санкции разрешил без обоснования?! А обоснований у нас, строго говоря, и сейчас нет. Это же административное нарушение. И карается оно штрафом. Свидетельские показания мы у него взять можем, а вот задерживать под охраной — нет. «Свободная пресса» наверняка подключит СМИ, европейские и американские. Если мы быстро не отреагируем — будет большой скандал. А он нам совершенно не нужен.
Вовка кивнул, соглашаясь.
— Что с идеями? Есть хоть какие-нибудь? — спросил Афанасьев.
— Ну… тут это, — несмело начал Лукашин. — Первый вариант: Берроуза мы им не отдадим. Предлагаю задним числом оформить изъятие наркоты.
— Тогда мы должны будем передать его ментам. Канадское посольство и «Свободная пресса» это так просто не схавают. Приставят к нему адвоката, будут требовать совместного с Интерполом расследования, запросят его экстрадицию, ведь у нас с ними договор о передаче. А в это время все их писаки будут захлебываться новостями о нарушении прав иностранцев в России.
— Получается, не вариант?
— Да нет, почему же — не вариант?.. Просто надо понять, ради чего весь этот геморрой. Пока у нас на Берроуза ничего конкретного нет. Все, что мы ему можем предъявить, — это административное нарушение. А без достойной мотивации нам с тобой не позволят всю эту катавасию затевать. Даже чтобы его на детектор посадить — и то санкция Григорьева нужна.
Они помолчали. Афанасьев сосредоточенно закурил, сделав пару нервных глубоких затяжек.
— Итак, товарищ майор… Скажи-ка мне, какой во всей этой истории главный вопрос, как ты считаешь?
— Пал Ильич, вопрос прежний. Удалось ли Берроузу добыть в зоне что-нибудь ценное или нет?
— А в свете последних событий вопрос этот, Вова, можно детализировать, — сказал Афанасьев, выпуская дым вместе с фразой. — Так что главные вопросы сейчас такие… Отчего у канадцев такая прыть? Откуда они узнали, что Берроуз у нас?
— Пал Ильич, я уверен, что канадцы не просто так спешат. Они понимают, что Берроуз сильный стрингер и мог что-то разнюхать. Допустим, что он ничего стоящего не снял, но мог увидеть что-то важное.
— Вов, а почему бы ему нам этого не сказать? Ведь, в конце-то концов, мы бы его выпустили, и сенсацию свою он бы не потерял.
— Боится он, что не выпустим, это точно.
— Ну, может, и так… — задумчиво протянул Афанасьев, комкая окурок в пепельнице.
— И еще, Пал Ильич. Крот, который информацию о его задержании продал, работает на американских спецов. «Свободная пресса» — просто прикрытие, это же очевидно.
— Согласен. Но зацепок-то у нас никаких нет.
— Кстати, а как там его запись во время сна?
— Да никак. Парни, которые канадца стерегли, посменно отсматривали. Говорят, иногда ворочался да пару раз что-то бубнил бессвязное. Они слушали — бред какой-то на английском. Вот и все.
— На детектор его надо сажать, Пал Ильич. Срочно.
— Посадим, если Григорьев разрешит.
— А что, может не разрешить?
— Ну, это как ситуация будет складываться. По закону мы ему после обыска в отделении милиции штраф должны были выписать. Визу закрыть можем и на родину депортировать. Вот и все. И они об этом знают.
— Как вы думаете, сможем мы Григорьева убедить на полиграф его посадить?
— Попробую. Опишу ему ситуацию, а там посмотрим. Он это решение с шефом принимать будет, исходя из международной обстановки, так сказать.
— Эх, надо было его вчера на аппаратик везти, — удрученно покачал головой Лукашин.
— Кто тебе сказал, что вчера Григорьев бы нам разрешил это сделать, а? — вмешался Афанасьев. — Таращенко-то говорил, что он не врет.
— Таращенко может ошибаться, — возразил Лукашин.
— Раньше не ошибался. Профика из «ми пять» при мне за десять минут раскусил. А тут с каким-то стрингером вдруг ошибся?
— И что делать будем, Пал Ильич?
— Что-что… Пойду к Григорьеву на доклад. Теперь все зависит от того, даст он санкцию на полиграф или нет.
Через полчаса, набросав краткий план доклада, Афанасьев отправился к начальству, а Лукашин пошел в свой кабинет. Внезапно навалившаяся ответственность глодала его изнутри. Ощущение собственной правоты, которое было с ним вчера, до результатов теста Таращенко, бесстыдно изменяло ему. На смену пришло опасение стать главным провокатором крупного международного скандала, который может изрядно нагадить на ступени его карьерной лестницы. Усевшись за компьютер, он открыл Интернет. Загрузив сайты крупнейших западных информагентств, с облегчением обнаружил, что никаких сообщений о действиях канадского МИДа на них не было. Молчал и сайт «Свободной прессы».
— Если они там наверху с решением не затянут — будет у нас детектор. Вот тогда все станет ясно.
Чтобы успокоиться, занял себя делом — стал набрасывать основные вопросы для оператора полиграфа.
Спустя некоторое время ему позвонил Афанасьев.
— Так, Вовка… Ждем. Григорьев с МИДом консультируется. А я пока с «конторой» крота буду прорабатывать. Что в открытых источниках?
— Пока тихо.
— Отлично. Будет какая-нибудь информация — наберу.
Но случилось так, что Лукашин опередил Павла Ильича, позвонив ему первым — на сайте новостных агентств Canada Today и American Top News в разделе «горячих новостей» почти одновременно появились срочные сообщения. Они сообщали, что МИД Канады вызвал российского посла для вручения официальной ноты протеста против незаконного задержания канадского журналиста, работавшего в зоне Останкина. Фамилия журналиста не называлась, однако агентства обещали опубликовать более подробную информацию в самое ближайшее время.
«Ну, сейчас начнется», — с тревогой подумал Лукашин, набирая номер Афанасьева. За этими сообщениями он уже отчетливо видел огромную новостную лавину, которая с ревом ворвется в информационное пространство планеты.
— Я уже знаю, — сухо ответил полковник на его звонок. И добавил: — Я позже перезвоню.
Конечно же, Пал Ильич обладал куда более подробной информацией — он получал ее напрямую из МИДа. Лукашин, пялившийся сквозь свой экран на бескрайние просторы Всемирной паутины, мог только гадать, что происходит в деле Берроуза на самом деле.
Тем временем новостной поток нарастал. К освещению скандальной новости подключились ведущие информационные агентства Европы, а затем и всего мира. Сайт «Свободной прессы» заходился в истерике, обвиняя русских в варварском нарушении всех возможных свобод и собственных законов. Сайт «Международного общества по борьбе за права человека» не отставал. Вскоре впервые прозвучало и имя стрингера. СМИ давали краткую справочную информацию о герое дня, томящегося в застенках ФСБ, и наперебой анонсировали интервью с членами семьи «пленника совести». Постоянно цитировались слова генерала Белова о том, что лица, нарушившие режим в Останкине, будут привлекаться лишь к административной ответственности, если они не совершали каких-либо уголовных деяний. Стали появляться высказывания канадских официальных лиц. Сам премьер-министр Канады заявил, что правительство и МИД страны сделают все, чтобы прекратить неправомочные действия, ущемляющие свободу Берроуза. Он обещал электорату, что будет решать проблему на уровне первых лиц Российского государства и во что бы то ни стало вернет свободного гражданина на родину.
Эхо этих публикаций всколыхнуло финансовых аналитиков. Все они дружно взялись строить прогнозы, предвещающие стагнацию торговли между странами и падение котировок акций тех компаний, ключевыми партнерами которых являются российские компании. В утренних новостях российских телеканалов стали появляться скупые сюжеты о проблемах между Россией и Канадой. Гневные заявления западных лидеров были не за горами.
А Афанасьев все не звонил.
Но Лукашин верил. Верил наперекор всей этой мировой шумихе, что Николай Берроуз все-таки усядется сегодня в креслице рядом с детектором. Вовка решительно не допускал мысли, что и полиграф согласится с Таращенко, признав правдивость показаний стрингера.
Когда канадский посол вместе с главой восточноевропейского отделения «Свободной прессы» и представителем всемирной организации по защите прав человека, окруженный репортерами, входил в высотку Министерства иностранных дел на Смоленской площади, Николай Берроуз был спешно доставлен в здание ГУВД города Москвы, где он встретился со своими адвокатами, нанятыми канадской стороной. Среди них были не только русские юристы, но и американцы, работающие в Москве. Вся эта бригада требовала протоколы задержания и вчерашнего допроса, о котором им рассказал их подзащитный Берроуз. Документы российская сторона предоставляла, но крайне медленно. Адвокаты грозились Страсбургским судом по правам человека и международными санкциями, справедливо обвиняя россиян в нарушении собственных законов, приказов и распоряжений.
Лукашин больше не ждал звонка Афанасьева, потеряв способность верить в чудо после того, как в Интернете появились сообщения о категоричных заявлениях премьер-министра Италии, германского канцлера и президента США. Но Афанасьев наконец позвонил.
— Лукашин, ты и сам все понимаешь, — сказал он, вздохнув не то с сожалением, не то с облегчением. — Может, это и к лучшему. Окажись канадец чист, мы бы с тобой в крупную передрягу попали бы.
— И что дальше, Пал Ильич?
— Менты его отпускать будут с извинениями. Их пресс-служба сейчас заявление готовит. Мол, недопустимое превышение служебных полномочий, виновных накажем, ну и все такое.
— Понял, Пал Ильич. Можно считать операцию завершенной?
— Да ты что такое говоришь? Не было никакой операции, Вова, так и запомни. Не было!
— Так точно, товарищ полковник, — сухо отчеканил в трубку Лукашин.
Позже Афанасьев скажет ему, что они все-таки успели задать стрингеру несколько прямых и жестких вопросов, записав голос Берроуза и проанализировав его звучание на специальной аппаратуре.
— Так вот, Вовка… Если учесть, что парень наш нервничал, впрочем, как и любой нормальный человек в этой ситуации, то получается, что он говорил правду с вероятностью восемьдесят пять процентов. Ну, а потом такое закрутилось — сам знаешь. На полноценный полиграф он так и не попал. Главное, что мы с тобой в стороне остались. Может, еще и благодарность втихаря объявят — за бдительность.
Канадский гражданин Коля Берроуз покинул столицу на следующее утро. Штраф за административное нарушение, которое он совершил в закрытой зоне Останкино, был уплачен представителями «Свободной прессы». В окружении репортеров и под охраной службы безопасности канадского посольства он проследовал к трапу «Боинга» авиакомпании «Дельта».
Выглядел канадский стрингер устало и отрешенно, ведь он из последних сил старался скрыть свои истинные чувства, чтоб они, не дай бог, не прорвались из его больших глаз прямиком в объективы камер. Раньше он никогда не испытывал ничего подобного. Пьянящее чувство превосходства над окружающими, подаренное ему величайшей победой в его жизни, было неотделимо от глубокой тревоги за русского Шерлока Холмса. Эти контрастные эмоции сталкивались в нем, словно горячие и холодные атмосферные фронты, образуя внутри его души бешеный вихрь, воющий и беснующийся. Вихрь этот с каждой минутой становился все сильнее, стремясь приобрести такие небывалые масштабы, о которых Коля не имел ни малейшего представления. С каждой минутой ему было все труднее удерживать его внутри отрешенно-непроницаемого выражения лица. Берроуз искренне боялся, что не выдержит и по-американски задорно расхохочется прямо в лица репортеров и своих спасителей, заливаясь неудержимыми скифскими слезами.
«Это все потому, что во мне течет русская кровь», — думал он, что есть силы стараясь укротить бушующий в нем ураган.
Только когда «Боинг» оторвался от бетонного полотна аэропорта «Шереметьево-2» и набрал высоту, Коля, запершись в тесной кабинке высотного сортира, минут пятнадцать всласть корчился, позволив вырваться наружу своему тайфуну. На свое место в салоне первого класса он вернулся совершенно опустошенный. Бессильно плюхнувшись в кресло, он жестом подозвал стюардессу.
— Будьте добры, двести граммов водки, кусок хлеба и стакан томатного сока, — с трудом произнес он по-английски.
— Может быть, желаете «Кровавую Мэри»? — переспросила кукольная блондинка в форме безупречного кроя.
— Водки, хлеба и сока — настойчиво повторил он. И добавил: — Я русский.
К изумлению тайком наблюдавшей за ним стюардессы, водку он выпил залпом, крупными глотками, потеряв лишь несколько капель драгоценной влаги, которые сползли от уголков рта вниз к подбородку. Кусок хлеба, который он понюхал, шумно втянув носом воздух, оказался пышным французским багетом, а ведь так хотелось «бородинского». Есть его он не стал. Чуть погодя сделал несколько глотков сока и, откинувшись на спинку просторного кожаного кресла, провалился в небытие, которое служило границей между сном и реальностью. Там его ждали Кирилл, кликуша Пелагея, его русская бабушка, сырой запах гаража и останкинские дворики, внезапно для всего мира ставшие полем необъявленной битвы между человечеством и чем-то таким, во что оно боялось поверить.
Бесценных кадров с ним не было. Но он точно знал, что скоро увидит их, ведь Кириллу Васютину он верил безоговорочно.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМЬДЕСЯТ ВТОРОЕ

Услышав свой собственный крик, маленький Васютин почувствовал, как теряет сознание…
Сквозь чувство головокружительного полета он ощутил под собой что-то твердое, упиравшееся ему в затылок и лопатки.
Спустя мгновение Васютин открыл глаза. Неуютный свет люминесцентных ламп бил по зрачкам. Под ним была жесткая плитка. Он скосил глаза, не поворачивая головы. И увидел белый пластик холодильника. Сомнений не было — он снова был в торговом зале супермаркета. Ощупав себя, он понял, что ему снова почти сорок лет. Аккуратно приподнявшись на локте, он быстро схватил ТТ, лежащий рядом с ним на полу.
Убрав оружие в кобуру, он осторожно поднялся на ноги и огляделся. Не заметив никаких изменений, прислушался, но так и не услышал людских голосов или других звуков.
«Полет в тоннеле был реальным? Но ведь это невозможно! Хотя… я так ясно чувствовал падение. Это было не как во сне, все было на самом деле. Полная реальность. Но… с другой стороны… такое чувство полета бывает при потере сознания. А сознание я потерял. Значит, все-таки иллюзия, сон… Хорошо, а сказочные персонажи — тоже сон? Шляпник, кролик, Алиса, гусеница… Это же была любимая сказка моего детства. Стало быть — просто причудливая игра сознания. Так, а песчинки? Было чертовски больно, когда они резали меня. Ну, да… Больно было, потому что я упал, вот почему. Итак, полет — это мой бред. Очевидно. Но… когда я очутился перед тарелкой картошки у дядьки в деревне… я же совершенно не осознавал себя. Как будто и не знал, что мне скоро сорок. Я был маленьким ребенком. И боялся наказания так, как боялся в шесть лет. К тому же я не знал, что будет дальше, хотя сейчас прекрасно помню, что дядька пороть нас не стал. И что это такое? Нырок назад, в детское сознание… Тоже бред? Допустим, что это какая-то редкая и сложная разновидность психического состояния. И я ее пережил, только и всего. Заново пережил те минуты панического страха. Ладно, с этим разобрались вроде бы. Постой-ка, время!»
Кирилл прекрасно помнил, что включил один из таймеров на часах, когда он входил в торговый зал. Взглянув на жидкокристаллический экран, он поначалу не поверил глазам. «Может, таймер сбойнул, когда я упал? — мелькнуло у него в голове. — Нет, исключено! Часики выдерживают огромное давление и удар молотком с размаху. От моего падения они не могли сбиться. Неужели правда? Получается, что я был без сознания девять часов? Это же микрокома какая-то, а не обморок. Падал я, по ощущениям, минут десять, может, чуть больше. И у дядьки в доме был минут семь. Максимум двадцать. Непонятно… Надо искать объяснение. Если найду — пойму, в чем суть чертовщины, которая здесь происходит. И только тогда у меня будет шанс найти Женьку и Олю. Между стеллажей проклятого магазина я на них случайно не наткнусь, это понятно. Надо искать объяснение всему, собирать единую картину. Иначе тупик».
С опаской пройдя пару метров вперед, он остановился, чтобы вновь прислушаться.
— Не может быть, чтобы я был здесь один, не верю, — громко сказал Васютин, стараясь не думать о такой вероятности.
«А что, если каждый пропавший, каждая жертва остается одна? И каждая в своей реальности?» — не оставляла настойчивая мысль. Закрыв глаза, он, как мог, сконцентрировался.
«Подумай-ка ты лучше вот о чем… — Кирилл нахмурился, потер лицо руками и продолжил дискутировать с самим собой. — Почему я потерял сознание? Сказался перенесенный стресс? Возможно, но… Нет, все-таки этот невероятный обморок связан с картошкой. И видение из детства связано с картошкой. Это значит… что… картошка стала чем-то вроде пароля. Некий ключ, отправивший меня в те годы. Ладно, допустим. И теперь самое важное… Почему это происходит? Еще раз, вся картина вместе: я беру в руки некий условный ключ, который вызывает у меня очень длительный обморок. Во время этого обморока сначала развивается галлюцинаторный бред. А затем я лишаюсь памяти и заново переживаю сильный стресс, который я уже переживал в шесть лет. И что?»
Васютин поправил заплечную кобуру с пистолетом. Сделал два шага так осторожно и медленно, будто он шел по краю обрыва. Вновь глянул на таймер в часах. Время шло в обычном темпе, точно так же, как и раньше.
«Есть в этом вообще хоть какой-нибудь смысл? Или это была случайность? Вдруг в этом месте просто находится какая-нибудь энергетическая воронка, а? Вроде выбоины в асфальте, на которой легко споткнуться? Можно проверить». От мысли, что надо вновь вернуться к холодильнику с картошкой и попробовать вновь пережить безумное приключение, стало не по себе. Он медленно повернулся и сделал несколько широких шагов к холодильнику. «Надо проверить, просто необходимо. Если я опять провалюсь в шесть лет, значит это что-то вроде ловушки. И тогда хоть что-то станет понятно», — уговаривал он себя, подойдя к рефрижератору.
Обнулив таймер, он запустил его снова, вздохнул, взял надорванный пакет и понюхал. Ничего не произошло. Он повторил попытку, вынув дольку картофеля и размяв ее в руках. Снова ничего. И хотя вопросов только прибавилось, он облегченно вздохнул. «Интересно, а здесь есть еще такие ловушки? И если есть, то сколько их? Если их много и все они разные, тогда это чей-то замысел. В чем его суть?»
Васютин снова остановился, чтобы как следует подумать. Гипотеза пришла к нему внезапно. «Пережив этот обморок… Этот провал, будем для простоты называть его так, я что-то отдал. Мне было больно и страшно. А если верить Малаеву, то в эти моменты я выбрасывал огромное количество психической энергии. И если допустить, что кто-то ее забрал… Тогда становится все понятно. Меня доят. Отжимают, словно фрукт, забирая у меня энергетику. Представим, что так происходит со всеми, кто пропал без вести в Останкине. А это несколько сот человек. Интересная версия, Васютин, очень интересная».
Он сделал еще несколько шагов и замер, проткнутый острой догадкой. «А получил ли я что-то взамен? Кажется, нет… Или получил, но просто не могу понять, что. Так, будем вспоминать детально». Он опустился на пол, усевшись поудобнее и почти беззвучно зашевелил губами. В вакуумной тишине супермаркета Кирилл прекрасно слышал свой еле уловимый шепот.
— Летел в темноте… потом… потом лампа. Она мне осветила этого, в сюртуке. Потом он превратился в гусеницу. А потом? Ах да, говорил, что он писатель и тем самым бессмертие себе обеспечил. Еще сказал, что какой-то мальчик отказался от машинки ради книжки. Что нам это дает? Отказ от материального ради духовного. Ну, предположим, что это может быть некой подсказкой. Потом… был шляпник. Этот нес бред про полковника и подполковника. Мораль — все относительно. Да, та еще мораль! Ладно, примем и это. А вот после шляпника была девочка, вроде как Алиса. Но она превратилась в кролика. И что-то говорила… а что? Не помню… Вспоминай, Васютин, вспоминай!
Вязкие минуты неторопливо плыли мимо него, пока он, обхватив голову руками и закрыв глаза, безрезультатно тыкался в темные углы своей памяти. Кирилл отчетливо помнил полудевочку-полуживотное. И точно знал, что она что-то говорила. Но ее слова были словно укрыты мутной пеленой. Лишь изредка в сознании Васютина появлялись какие-то несвязные обрывки ее речи. Уперев лоб в сжатые кулаки, он продолжал упорно напрягать свою память. Интуиция подсказывала ему, что в словах этих было что-то очень важное. «Кэрролл сказал, Кролик сказал… Вроде было что-то такое… Или кажется? Да нет, было…» Спустя еще несколько минут он уже был уверен, что после слов «кролик сказал» девочка стала превращаться в животное. Но дальше, как он ни пытался, дело не двигалось.
«Надо прерваться, а то нафантазирую с натуги то, чего не было, — решил он, поднимаясь с пола. — Здесь все более или менее ясно. Ряды с холодильниками, полки с продуктами. И никого. Надо двигаться к кассам. Если рассуждать логично, то у касс что-то должно происходить. Там должен быть персонал, в конце-то концов».
Кирилл обнулил таймер. Указатель утверждал, что кассы находятся в правом углу зала. Чтобы попасть туда, надо было пересечь зону, где располагались «товары для дома». Решив больше ничего не трогать руками, он двинулся к краю продуктовых рядов. Большой красный холодильник, возвышающийся на подставке в первой секции промтоварного отдела, служил ему маяком. До него было метров двести, не меньше. С опаской поглядывая по сторонам, Васютин пошел к нему, стараясь держаться как можно дальше от полок с продуктами.
«Кролик сказал, она стала шерстью обрастать, очень быстро, и потом что-то говорила… что-то говорила», — крутилось в голове у Кирилла. Вакуумная тишина и безлюдность магазина иезуитски нашептывала ему, что найти здесь хоть кого-нибудь просто невозможно. От этих мыслей бросало в паническую дрожь и перехватывало дыхание. «Собрать головоломку, увидеть суть происходящего. Это мой единственный шанс», — твердил себе Кирилл в ритм шагов.
До секции с хозяйственными товарами и бытовой техникой он добрался без приключений. Она была раза в три больше продуктовой зоны. Яркие сине-белые таблички, свисающие с потолка, делили ее на несколько отделов: «Все для дома», «Товары для дачи», «Электроника», «Бытовая техника» и «Одежда». «К кассам» — гласил указатель в виде стрелки, закрепленной на высоком шесте, вмонтированном в пол. «Так, значит, иду в товары для дачи, прохожу их насквозь — и я у касс».
Попросив у Господа защиты и помощи, он вошел в отдел. Двигаться решил ровно посередине ряда, чтобы быть как можно дальше от стеллажей и их содержимого.
— Ну, с Богом, — прогремели его слова в мертвенной тишине магазина. Он перекрестился и пошел, размеренно шагая и готовый к таким событиям, которые не укладываются в сознании здорового человека.
Когда Васютин миновал третий стеллаж, он неосознанно задержал взгляд на большом топоре с деревянной ручкой, который хищно скалился острым, как бритва, лезвием, стоя на полке с табличкой «Инструменты». Кирилл попытался отвести взгляд от топора. И вдруг с ужасом понял, что не может оторваться от сверкающего лезвия. Его глазные яблоки застыли, мгновенно налившись болезненной тяжестью.
«Не паникуй!» — приказал себе Кирилл. Сделав большой глубокий вдох, он решил сомкнуть веки. В следующее мгновение тяжесть, сковавшая глаза, стремительно разлилась по телу, парализуя каждую мышцу. Ноги стали подкашиваться, не выдерживая этого огромного веса. «Ловушка… и здесь тоже», — успел подумать Васютин, прежде чем разом потемнело в глазах, словно кто-то щелкнул выключателем света у него в голове. Он судорожно попытался вдохнуть, но смог лишь нелепо открыть рот, напрасно силясь втянуть в себя хоть немного воздуха. Не сумев сделать вдох, он стал падать назад.
На этот раз полета не было. Последним усилием угасающего сознания он почувствовал, что висит в тяжелой плотной тьме, давящей на него с неимоверной силой. От этого давления тело его стало сжиматься. Яростные вспышки неимоверной боли стали вспыхивать в мозгу с частотой бешеного стробоскопа… Вдруг боль внезапно исчезла, а на смену ей пришла гулкая ватная тишина. В этой тишине объемный, почти осязаемый, хлопок, рожденный взрывом, который был уже знаком Кириллу по прошлому путешествию, не просто оглушил его. Он разорвал его сознание на мелкие цветные лоскуты, из которых невозможно было составить единое полотно.
Мелькнув бессвязными обрывками, разум Васютина бессмысленно взвизгнул, словно жертвенное животное, не желающее мириться со смертью. И потух…
И тут же вспыхнул, окутанный запахом дождя, сырого дерева и новеньких резиновых сапог.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЕ

…И сосчитав до трех, Федя начал. Подойдя поближе к капитану внутренних войск Собанину, он вдруг немного согнулся, глухо и коротко выругавшись. Капитан не обратил на Малаева ни малейшего внимания. Выдержав некоторую паузу, Федя повторил свой нехитрый трюк. Но на этот раз согнулся посильнее, да и выругался куда жалобнее, скорчив страдальческую гримасу. Собанин глянул на Малаева краем глаза, никак не прокомментировав его потуги. Через полминуты Федя уже вовсю пританцовывал, охал и хватался за живот. Симуляция внезапных острых позывов на дефекацию набирала обороты. Беспокойно поглядывая на Федины мучения, циничный и черствый капитан внутренних войск сурово спросил:
— Срать, что ли, приспичило?
— Ох, не то слово, — ответил Малаев, болезненно поморщившись.
— Терпи, скоро уж возвращаться, — сурово наказал Собанин Федору. — На КПП сортир есть. Бумага розовая, арбузом пахнет, хоть жри ее.
— Да нет, товарищ капитан, не донесу я это добро до твоего КПП. Пойду-ка я вон в те кусты. — Феде от глубины перевоплощения и впрямь стало прихватывать живот.
— Куда? Какие кусты? От патруля не отходить — это приказ!
— Капитан, ты никак хочешь, чтоб я прямо здесь, при дамах, снял штаны, сел рядом с тобой и навалил, да? Ты в своем уме?
— Говорю, терпи! В кусты собрался! Здесь люди пропадают на ровном месте, а ты хочешь, чтоб я тебя одного в кусты отпустил?
— Да я ж не в чащу собираюсь! Кусты-то вон — десять метров.
— Так за кустами я ж тебя не увижу, олух! На то они и кусты, ученый, твою мать!
— Слушай, капитан… Если обоняние хорошее, ты меня унюхать сможешь… Не дури! Я ведь могу и в фургоне твоем обделаться. Что скажешь, а? — чуть злобно поинтересовался Федя, талантливо изображая человека во власти поноса.
— Есть приказ! От патруля не отходить!
— Ты пойми, тут — особый случай. Я в последний раз в штаны гадил, когда мне два года было. На четвертом десятке повторять не хотелось бы… Все, я пошел!
— Куда? Стоять!!! — гаркнул капитан, потянувшись к табельному «Макарову».
— Ты что, Собанин, застрелить меня собрался за то, что я срать хочу? Совсем охренел!
Диалог молодого ученого и кадрового военного становился все более темпераментным. Некоторые из экстрасенсов обернулись, недоуменно поглядывая на Малаева, пританцовывающего рядом с командиром патруля.
— Собанин, время на исходе, я не шучу. Нулевая готовность! Ключ на старт, так сказать. Когда «поехали» прозвучит, поздно будет.
— Да, что ж ты, сука… Нашел где срать — в зоне военного положения… чтоб тебя…
Малаев, с красным лицом, искаженным гримасой отчаяния, вдруг проворно выхватил удостоверение сотрудника ФСБ, нервно открыл его и, тыча им капитану Собанину в лицо, зашипел:
— Капитан, я сотрудник Федеральной службы безопасности Федор Малаев, всю ответственность за свою жизнь беру на себя! Понял?!
Причастность ФСБ к Фединой дефекации произвела на капитана впечатление.
— Ладно, пойдем я тебя до кустов доведу, — понизив голос, сказал он.
— Идти поздно, бежать надо, — сдавленным голосом выдавил Малаев и дернул в сторону кустов. Вслед за ним шел капитан внутренних войск, впервые выполняющий такой специфический конвой.
Проворно забежав за высокий раскидистый кустарник, Федя стал суетливо расстегивать штаны, при этом цепким взглядом обшаривая пятачок под растением. Больше всего он боялся, что не сможет найти опознавательный знак. Но тонкую надломленную ветку, упирающуюся в траву под растением, увидел сразу. Глянув на силуэт приближающегося капитана, видневшийся между веток, он стянул штаны и присел рядом с тем местом, на которое указывала ветка. Сладострастно кряхтя, он стал шарить рукой по траве, тревожно поглядывая на своего конвоира. Остановившись с другой стороны куста, тот отвернулся и закурил. Обнаружив небольшой кусок травы, срезанной вместе с пластом земли, Малаев запустил туда пальцы и осторожно извлек нечто продолговатое, размером с половину указательного пальца и старательно обмотанное синей изолентой. Взяв предмет, он еще немного посидел, прислонив белые тощие ягодицы к молодому лопуху, после чего достал маленькую пачку салфеток и принялся подносить бумагу к заднице, старательно шурша ею. Поднявшись, натянул штаны, ловко засунув свою находку между широкой резинкой трусов и куском лейкопластыря, приклеенного к ней с внутренней стороны.
Появившись из-за кустов, Малаев продемонстрировал капитану счастливое лицо.
— Ну вот, а ты боялся, что я сгину, — весело сказал он Собанину. Тот лишь посмотрел на него презрительно. — Между прочим, ни одного человека, пропавшего в Останкине срущим, не зафиксировано, — пробормотал Федя, ухмыльнувшись.
Так толком ничего и не обнаружив, группа Малаева покинула закрытую зону района Останкино. А вместе с ними район покинула и флэш-карта емкостью в шестнадцать гигабайт.
Вечером Федя напился. Поначалу он решил, что выпьет грамм сто чего-нибудь крепенького, чтобы снять стресс после приключений в останкинских кустах. Исполнив задуманное, он отключил ноутбук от Сети и воткнул в него флэш-карту, предварительно бережно сняв с нее изоленту. Отчего-то долго не решался запустить файл. На душе у Феди было тревожно. Главным образом от того, что он, прекрасно зная Васютина и его ситуацию, понимал: все, что он увидит, — подлинник. Списать увиденное на фальсификацию и дешевые спецэффекты он не мог.
Просмотрев файл два раза подряд, Федя тщательно замотал носитель в синюю изоленту. А через полчаса был уже мертвецки пьян.
Утром следующего дня он позвонил в одну из маленьких московских фирм, где заказал услугу «букет инкогнито». Вложив в цветы трогательную открытку с тигрятами и внушительную картонную коробку с духами, он отправил его с курьером прекрасной незнакомке по адресу, который оставил ему Васютин.
А потом стал ломать голову, пытаясь понять, как Васютин с канадцем умудрились сотворить такую правдоподобную подделку. Ответ на этот вопрос был ему жизненно необходим. Пить каждый день он не мог — здоровьем не вышел.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОЕ

И долго еще монах не мог отвести взгляда от листка, на котором было написано его рукой: «ХРАМЫ ЗАКРЫТИИ БЭДУ ЗАВУТ».
Машинально поправив орфографию фразы, он задумчиво произнес: «Храмы закрытые беду зовут».
Перед его мысленным взором замелькали черно-белые кадры хроники первой половины прошлого века. Сброшенные колокола, взорванные церкви, оклады икон и кресты, переплавленные в слитки. «Мы наш, мы новый мир построим…» Сотни и тысячи закрытых и оскверненных храмов звали тогда беду. Долго ждать не пришлось. Братоубийственная Гражданская война — позорное преступление народа против самого себя. Свобода убивать ради равенства и братства, провозглашенная в те годы как заповедь новой жизни, стала причиной масштабного духовного суицида. Уничтоженные алтари, к которым многие сотни лет русский народ нес самое сокровенное, освободили место для новой иконы — всеобщего счастья. Икона эта оказалась фальшивой, потому что была соткана не из частичек счастья миллионов людей, а из крупиц их горя. Всеобщему счастью было плевать на тех, кто внизу, и на их судьбы. Оно существовало для горстки людей, которые прятали за идеей осчастливливания народа свою маниакальную жажду власти. Их считали гениями своего времени, но основой их величия была возможность послать на бойню миллионы судеб лишь ради того, чтобы придать вес своим личным мертворожденным религиям, вроде «мирового арийского господства» или «всемирной революции».
«После эвакуации церковь Живоначальной Троицы закрыли, как и все другие объекты. Закрыли именно в тот момент, когда она там так нужна… Но что я там сегодня слышал? — думал отец Алексий, неспешно прогуливаясь вдоль белоснежных стен Свято-Данилова монастыря. — Или мне померещилось? Но майор же не слышал, и один из солдат тоже. Наверное, эту псалтырь слышит только тот, кто хочет, чтобы его там читали. А ведь храм этот многими поколениями намоленный. Видно, он имеет такую силу, что может служить и без священника».
Подумав так, монах внезапно остановился.
Еще несколько мгновений назад монах испытывал огромное чувство вины, которое росло в нем много дней подряд. Он винил себя в бессилии и неспособности выполнить свою миссию, с которой он шел в Москву. Как он мог противостоять тому, что происходило в Останкине, если по мирским законам даже не имел права там находиться? Да если бы он даже поселился в самом центре этой трагедии, для кого бы он стал духовной опорой и защитником? Для сотрудников силовых министерств? Они там по долгу службы, да и никто из них не пострадал. Кому бы он нес слово Божие в опустевшем районе? Кого бы исповедовал? Зачем он проделал весь этот путь? Чтобы безучастно смотреть на нечисть, одержавшую верх? Алексий безжалостно задавал себе эти вопросы изо дня в день. Он вышел из ворот Оптиной пустыни воином Христовым. Теперь же стал одним из тех бессильных зевак, что следили за событиями в Останкине, словно за криминальным сериалом. Он даже дьяволу перестал быть интересен. «Пока я шел — сколько раз рогатый пытался сломать меня! Прошлым в лицо тыкал, поклониться ему просил в обмен на безвинные души. И вот я у цели, а от него ни слуху ни духу. Я теперь для него не опасен», — думал отец Алексий, травясь своим бессилием, словно ядом.
Пару дней назад, поддавшись унизительной жалости к себе, он нашел трусливое оправдание.
— А что я могу сделать? Обстоятельства выше меня! — пробубнил он, в очередной раз увидев где-то список жертв. Но вспомнил апостолов, для которых даже мучительная смертная казнь не была «обстоятельством». И тут же стал себе противен.
Монах знал, что всему виной его слепота. Не мог он увидеть своего предназначения, а ведь оно было прямо перед ним. Господь не привел бы его сюда, если бы здесь не ожидал крест, который должен был лечь только на его плечи.
Шел день за днем, а он и двое его товарищей из Троице-Сергиевой лавры лишь молились об освобождении от беды и чудесном спасении всех пропавших. А ведь они могли делать это и у себя в обителях. Единственное, чем жил оптинский монах отец Алексий, так это верой в то, что он не отступится. Оставаясь вечерами наедине с собой, молился о прозрении и изучал историю Останкино.
И вот теперь… Внезапно остановившись, он задрал конопатое обветренное лицо в небо, сощурившись на яркое весеннее солнце, отражавшееся в его синих глазах крошечными огненными капельками. От такого яркого света (а может, вовсе и не поэтому) две крупные пузатые слезы скатились по его щекам в рыжую бороду. Мгновение спустя он широко улыбнулся, вздохнул и сказал очень проникновенно, вполголоса:
— Господи святый, прости меня, слепого. Слепого и тупого. Это потому, что я очень долго в армии служил. Благодарю тебя, Отче мой небесный. Я все понял. Да будет на то воля Твоя!
Трижды перекрестившись и поцеловав крест, он закинул посох на плечо и побежал к воротам Свято-Данилова монастыря. Бег этого двухметрового богатыря в монашеской рясе был таким мальчишеским и задорным, что, казалось, он вот-вот припустит вприпрыжку, напевая что-нибудь из любимого мультика. Две чопорные бабушки, сильно недовольные жизнью, проводили его чванливым осуждающим взглядом. А вот алкаш Сеня, побирающийся у монастыря, будучи с утра во хмелю, приветствовал отца Алексия, вскинув вверх сжатый кулак и выкрикнув гордое «но пасаран». «Спаси тебя Господь», — ответил ему Алексий, успев на бегу перекрестить горемыку.
Ворвавшись в гостевой корпус монастыря, который стал для трех монахов временным домом, Алексий наткнулся на своих соратников.
— Братия! — воскликнул он, тяжело дыша. Чуть перевел дух, после чего с высоты своего роста обдал их короткой емкой фразой: — Мертвые — наша паства!

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМЬДЕСЯТ ПЯТОЕ

Сознание Васютина вспыхнуло от запаха дождя, сырого дерева и новеньких резиновых сапог. Он снова провалился в детство и не знал, что произойдет с ним, десятилетним, спустя несколько минут.
Кирилл втянул носом пряный запах дождя. На территории обширного дачного поселка Морфлота пахло влажной листвой и мокрой дорожной пылью. В середине тридцатых подмосковные домики были построены для рулевых советского морского пароходства. Престижные дачи недалеко от платформы Быково перешли по наследству детям и внукам морфлотских чиновников. Зимой хилые домишки пустовали, основательно промерзая. Жизнь дачного поселка начиналась летом. Он оживал уже в начале мая, с приходом тепла. Его наполняли детские голоса и дым костров, перемешанный с запахом поспевающих шашлыков. Стайки мальчишек, связанные узами пацанского братства, перемещались с участка на участок, затевая шумные игры в благородных пиратов, храбрых солдат и покорителей космоса. Девчонки держались от них особняком и нянчили своих кукол.
Сегодня десятилетний Васютин вместе с братьями Сашкой и Валеркой Дерюгиными играл на их участке. Родители его закадычных друзей ушли в лес еще утром, а потому никто не мешал им перевоплотиться в воинственных индейцев. Завернувшись в старые цветастые покрывала, они повязали на головы широкие цветные ленты, найденные в пыльной кладовке. Засунув за них потрепанные голубиные перья, скептически оглядели друг друга. Для полного сходства с коренными жителями Северной Америки явно чего-то не хватало.
— А я знаю, знаю! — радостно вскрикнул Валерка, бросившись к мангалу, полному мокрых углей. — Взаправдашние индейцы вот как делают, — сказал он со знанием вопроса, вычерчивая углем широкие черные полосы на пухлом веснушчатом лице. Спустя пару минут все трое уже были основательно раскрашены.
— Мы индейцы из племени чунгачгуков, — важно заявил Сашка Дерюгин, глядя на себя в куцое треснувшее зеркало, висевшее над ручным умывальником в кухне.
— Нет, будем могиканцами, — решительно заявил Васютин.
— Можно и могиканцами, — согласился лопоухий тощий Сашка. Ему было уже почти одиннадцать, а потому его слово было решающим.
— Чур, я буду Зоркий Орел! — крикнул Валерка.
— А я — Свирепый Медведь, — тут же ответил Кирилл.
— Ну, а я… а я тогда, — насупившись, пробормотал Валерка, — я тогда буду — Быстрый Ветер.
Переглянувшись, они дружно рявкнули «один за всех и все за одного», ведь еще вчера они весь день были мушкетерами.
Выскочив из кухни во двор, ребятня принялась носиться по участку, издавая боевой клич и стреляя во враждебных ковбоев из воображаемых луков. Слегка притомившись, они решили, что атака завоевателей отбита.
— Мы убили пять ковбойцев, — гордо сказал Кирилл, оглядывая поле брани.
— Нет, семь, — поправил его Сашка. — Не видишь, что ли? За кустами еще двое валяются.
— Ага, семь, — поспешно согласился Васютин, гордо поправив голубиное перо, прихваченное ярко-красной лентой. Подробно обсудив свою победу, друзья решили уделить внимание мирной жизни. И отправились на охоту, вооружившись подвернувшимися палками. Ползком прокравшись за кусты смородины, они подкараулили оленя, идущего на водопой. С дикими криками выскочив из засады, индейцы вонзили свои копья в несчастное животное, обеспечив племя пропитанием. Натужно кряхтя, добытчики потащили тяжелую тушу в стан магиканцев.
— Чтобы приготовить еду, надо развести костер, — заговорщическим тоном сказал Сашка.
— Только костер понарошку, — испуганно промямлил Валерка. Трогать спички братьям Дерюгиным строжайше запрещалось. Совсем недавно запрет был нарушен, и братья получили от отца крепкую взбучку.
— Ладно, понарошку, — нехотя согласился Сашка.
— Понарошку? — разочарованно переспросил Васютин, который уже не раз разводил костер под чутким руководством родителей.
— Мы зажигать не будем, а только дров порубим, — важно произнес Сашка. И значительно добавил: — Настоящим топором, вот.
Настоящий топор! Такая перспектива заворожила маленьких могиканцев, заставив позабыть про воображаемые луки и копья. Да и что это за индейцы без топора?
— А потом мы с ним пойдем сражаться с ковбойцами! — восторженно выпалил Васютин.
— Я мигом, — бросил через плечо Сашка и бросился в дом. Минуту спустя он уже стоял перед Кириллом и Валеркой, небрежно помахивая самым настоящим оружием.
— А дай подержать, — попросил Васютин, глядя на Сашку.
— На, только смотри — осторожненько.
Массивный дачный инструмент стал переходить из рук в руки. Мальчишки по очереди принимали устрашающие позы, чувствуя себя самыми что ни на есть настоящими индейцами.
— Ну что, надо дров нарубить, — деловито сказал Сашка, отобрав у Васютина острое хозяйственное орудие.
— А ты умеешь? — боязливо спросил тот, отдавая топор.
— Да что там уметь-то? — ответил Дерюгин, высокомерно глядя на друга. — Топор острый, папка его вчера наточил. Будут сейчас дрова. Только бы не узнал никто, что мы его брали, а то такое будет…
Валерка вприпрыжку побежал к поленнице. Аккуратно взяв верхнее полено, потащил его на клумбу, где решено было разводить невзаправдашний костер из всамделишных дров.
— Смотрите и учитесь, пока я жив, — гордо сказал Сашка, забирая у брата полено. Он поставил деревяшку на землю и, слегка размахнувшись, вонзил в него отточенное лезвие. Длинная тонкая щепка отлетела к ногам Кирилла.
— Дай! Дай, я тоже! — взмолился он, перетаптываясь от нетерпения.
— Подожди, сейчас я еще отрублю. А вы костер укладывайте домиком, — гордясь собой, ответил Сашка. И замахнулся.
Когда топор взмыл вверх, на мгновение зависнув в высшей точке размаха, время вдруг стало вести себя очень странно. Во всяком случае для Кирилла. Действительность, окружавшая Сашку, застыла и потускнела. Дачный участок семьи Дерюгиных показался Васютину таким плоским и смазанным, будто был нарисован гуашью на огромной картонке. Гулкая ватная пелена поглотила все звуки и запахи, и лишь Сашка, стоявший на переднем плане картинки, был выпуклым и таким ярким, словно в него вмонтировали лампочки. Изумленно застыв с приоткрытым ртом, Васютин смотрел на эту странную картину. А когда топор стал опускаться, устремляясь к полену, Кирилл мгновенно похолодел, разом наполнившись необъяснимым ужасом. Предчувствие чего-то страшного и неотвратимого заполнило его целиком, не оставив в нем места для мыслей.
Лишь много лет спустя Васютин поймет, что в тот момент он за какую-то долю секунды просчитал ситуацию, но так и не успел этого осознать. Все произошло так быстро…
Тяжелое лезвие топора, старательно наточенное накануне Сашкиным отцом, чуть вильнуло в сторону, чутко отреагировав на дрогнувшую детскую руку. Стремительно ускоряясь, оно ринулось вниз. То, что произошло дальше, было похоже на вспышку, яркий след которой останется с Васютиным на всю жизнь. «Чвакхр», — отчетливо сказал топор, заглушая все остальные звуки во вселенной. Сначала был этот чавкающий и хрустящий звук, который будто ударил Васютина под дых, отчего стало трудно дышать. И сразу же вслед за ним — глухой «тмук» Сашкиных пальцев, упавших в траву. А потом…
Обрубки пальцев на деревяшке, удивленное и спокойное Сашкино лицо, тугой всплеск ярко-алой крови, визгливое Валеркино «ай!», прозвучавшее вслед за стуком упавшего полена… Все это слилось в единый кошмар, целиком накрывший маленького Васютина. Пару секунд спустя истошный вопль вспорол дачный участок. Схватившись за искалеченную руку, Сашка стал болезненно извиваться, приседая и выгибаясь. Кровь летела в стороны крупными продолговатыми каплями, исчезая в траве и оставаясь на бежевых Сашкиных штанах крупными пятнами.
— А-а-а-а! Мамочка, а-а-а-а! — ревел он перекошенным ртом, алеющим на сером лице.
Его крик подхватил младший брат, зажмурившийся от страха. Окаменевший Кирилл впился в происходящее немигающим взглядом. Внутри него разом разлилась тяжелая пустота.
— Помогите! — не своим голосом вскрикнул Сашка, прежде чем упасть на траву.
В следующую секунду случилось то, о чем Васютин не любил вспоминать даже наедине с собой. Медленно отвернувшись от упавшего друга, он, не в силах противостоять панике, опрометью кинулся к калитке. На мгновение в глазах у него потемнело. А когда он вновь стал осознавать происходящее, то обнаружил себя несущимся к дому. Тогда пришла и первая мысль, тупая и бесполезная. «Пальцы, пальцы, пальцы, пальцы, пальцы», — бессмысленно билась она у него в голове, отдаваясь в такт заполошному бегу. Пробежав еще метров двадцать, он увидел прохожего, идущего ему навстречу.
— Пальцы!!! — выкрикнул он в лицо встречному мужику с бидоном.
— Что?! — поначалу недоуменно спросил тот, но быстро все понял. — Где? — коротко рявкнул он. И они вместе кинулись к дачному участку Дерюгиных.
Несколько дней спустя Сашка стал знаменитостью местного масштаба. Весть о несчастном случае облетела всю округу, а о счастливом спасении Сашкиной руки даже писали в газетах. Случайный прохожий оказался врачом. И хотя он был ветеринаром, но все же догадался завернуть Сашкины пальцы в тряпку и положить в бидон, предварительно наполнив его льдом из старенького холодильника, что стоял у Дерюгиных на дачной кухне. Пальцы Сашке пришили в институте Склифосовского, да так мастерски, что полгода спустя он уже мог не спеша барабанить ими по столу.
Васютина тогда объявили чуть ли не главным героем всей этой истории. Дескать, если бы он не кинулся на помощь, остался бы Сашка инвалидом. О том, что Кирилл просто сбежал с места трагедии, так никто и не узнал. Никто, кроме Кирилла.
Но это было потом… А сейчас он мчался во весь опор прочь от друга, заливающегося кровью и умоляющего о помощи. Мчался, стараясь обогнать свой ужас, рвущий на части его нутро. «Пальцы, пальцы, пальцы, пальцы, пальцы» — билось у Васютина в голове, когда он стал проваливаться в безмолвную пустоту.
…Рывком придя в себя, Кирилл с трудом поднялся на ноги. Сердце бешено колотилось, пульс отдавался в ушах болезненными толчками. Испуганно отведя глаза от полок с товаром, Васютин медленно опустился на пол, обхватив голову руками. Почти беззвучно шевеля губами, он не то причитал, не то ругался, временами шепча полную околесицу. Только что пережив один из самых страшных дней своей жизни, он вдруг отчетливо понял, какой долгой и мучительной может стать дорога к кассам.
Через минуту Кирилл поднялся на ноги, решительно стряхнув с себя беспомощное оцепенение. «Не торопись! — приказал он себе. — До касс надо добраться без провалов в прошлое». Он с тревогой подумал о том, что ему неизвестно, как здесь движется время. Судя по часам, его не было меньше двадцати минут. Но в их показаниях он уверен не был.
— Если каждые десять метров проваливаться, до касс можно и вовсе не дойти. Где Оля с Женькой, что с ними происходит — неизвестно. Может, у них каждая минута на счету… А если попытаться бегом? — Он пристально оглядел кафельные просеки между стеллажами. — Взять правее, потом резко влево и опять левее, наискосок, — тихонько бормотал он, прикидывая оптимальный маршрут. И уже сделал пару шагов вперед, как вдруг замер, прислушиваясь.
Он всеми силами стремился уловить нечто почти неразличимое. Секунда шла за секундой, а Васютин продолжал вслушиваться в гулкую пустоту супермаркета. Так продолжалось, пока лицо его не просияло уверенностью. В тот же миг он сорвался с места и что было сил бросился в противоположную сторону от намеченного маршрута. Ряды, заваленные съедобным и несъедобным добром, мелькали по сторонам. Вкладывая в рывок все свои силы, Кирилл надеялся догнать того, чьи легкие шаги удалялись от касс.
«Вдруг ловушка?» — подумал он на бегу. И все-таки не прекращал погони. На всем ходу вылетев из узкого прохода на широкое авеню с газонокосилками, он, стараясь удержаться на ногах, сорвался в занос, словно раллийная машина. В самом конце широкого ряда с садовой мототехникой мелькнуло что-то серое. И тут же скрылось за стеллажами. Васютин бросился вдогонку, но безрезультатно. «Неужели показалось? Нет, вряд ли… Мелькнул кто-то», — думал Кирилл, тяжело дыша и согнувшись пополам. Казалось, он совершенно выдохся. На самом же деле Васютин согнулся лишь для того, чтобы не видеть ничего, кроме кафельного пола. Рисковать он больше не хотел. «Надо возвращаться на исходную точку. Оттуда — бегом к кассам. Если здесь начать башкой крутить и пытаться сориентироваться, что угодно может произойти».
Не поднимая головы, сыщик двинулся обратно. «Значит, я здесь не один. Кто бы это ни был, он физически существует, — с некоторым облегчением думал Васютин. — Стало быть, есть вероятность встретить кого-нибудь и у касс». Добравшись до того места, откуда начинался выбранный им маршрут, он украдкой оглянулся и снова побежал, стараясь набрать максимальную скорость. Быстро преодолев три поворота, краем глаза заметил указатель с надписью «к кассам». Вложив в преодоление последних метров дистанции все свои силы, Кирилл понял, что добежал.
Перед ним были высокие пластиковые ограждения, отделяющие торговый зал от касс, к которым можно было попасть через узкий проход. Оторопевший Васютин сбавил шаг, не веря своим ушам. Он отчетливо слышал гул людских голосов, доносившийся из-за ограждений. «Спасибо тебе, Господи!!!» — с чувством перекрестился он, направляясь к людям. Оглядевшись назад, приметил пути к отступлению, на ходу расстегнув кобуру. Кирилл понимал, что вместо людей у касс может быть кто или что угодно. Чуть выглянув в проход, он тут же юркнул обратно. «Вот так просто, да?» — недоверчиво подумал сыщик.
То, что он увидел, выглядело вызывающе банально.
Три стандартные кассы, точь-в-точь такие же, как в обычных московских супермаркетах. Рядом с ними — пять-семь человек самой обычной внешности. Но что-то сразу же насторожило Васютина. Вновь выглянув в проход коротким рывком, он тут же все понял: «Тележек нет, покупок на кассах не видно, а очередь стоит».
Но была и еще одна деталь, которая беспокоила его куда больше. Буквально в паре-тройке метров после касс он увидел сплошную стену, без дверей и проходов. «За кассами нет выхода. Тупик. И что это значит, а? — размышлял он, не находя ответов на свои вопросы. — Ладно, пошли», — вздохнул Васютин, сняв ТТ с предохранителя. Обстановка у касс была спокойной лишь на первый взгляд. Остановившись за пару метров до крайнего покупателя, он цепко обшарил его взглядом. Не заметив ничего необычного, сделал еще полшага вперед.
— Я просто больше не могу, не могу, — услышал он блеклый опустошенный женский голос. — Я тут такого натерпелась — и ради чего? Надо было сразу на выход. Пустое все это. А так — хоть надежда.
Голос принадлежал худощавой брюнетке в леопардовом плаще, которая стояла почти у кассы.
— Мне Аристарх клятвенно обещал, что совсем не больно, — добавила она дрогнувшим от слез голосом.
— Да-да, я тоже ему верю, — чуть подавшись к ней, просипел рыжий толстяк, стоящий позади.
Васютин, с трудом преодолевая ощущение нереальности происходящего, кашлянул и спросил:
— Вы все из Останкина, да?
Очередь разом обернулась на него.
— Да, молодой человек, — вздохнул рыжий толстяк.
— Кроме вас в магазине никого нет, что ли?
— Тихо, тихо! — шикнула на него брюнетка. — Мы вам ничего сказать не можем, иначе могут не пустить на выход.
— А где выход, где?! — спросил Васютин, почти крича.
— Да что вы в самом деле?! — огрызнулся на него мужчина средних лет в мятом спортивном костюме. — Из-за вас людей могут обратно в зал отправить. Найдите Аристарха, он вам все расскажет.
— Вы давно здесь? — нервно повысил голос Кирилл.
— Нам нельзя обращать на него внимания, — решительно сказала брюнетка, и очередь разом отвернулась от Васютина.
— Если мы с ним говорить не будем, то нас не накажут. Лично я обратно в зал не вернусь. Это уже слишком!
— Да вы что, рехнулись? Кто накажет? Давайте искать выход! Объясните мне, что это такое вокруг! — в голос кричал он в спины отвернувшимся посетителям магазина.
Вдруг за кассой появился долговязый блондин с ярко выраженным косоглазием. Он был одет в дешевую белую рубашку с красным галстуком и серые брюки.
— Молодой человек! — настойчиво двинулся к нему Васютин, отталкивая тех, кто в очереди.
— К вам подойдут, не нервничайте! — елейным тоном сказал кассир.
— Я к тебе сейчас сам подойду!!! — рявкнул Васютин, потянувшись к кобуре.
— Не подвергайте санкциям тех, кто выходит, — равнодушно ответил блондин. — Ждите, к вам подойдут.
Слово «санкции» всколыхнуло стоящих у кассы.
— Мы здесь ни при чем! Уберите этого! Он недавно подошел, мы его не знаем! — наперебой возмущалась очередь.
— Следующий, проходите, — вежливо пригласил кассир. Низкорослый кавказец в сером пальто боязливо сделал шаг вперед. Васютин замер, наблюдая.
— Становитесь на платформу, — рутинно произнес кассир и зевнул. Кавказец послушно встал на круглую металлическую подставку, закрыл лицо руками и всхлипнул. Раздался глухой щелчок, после которого гражданин в пальто обмяк и осел на крепкую матерчатую сетку, окружавшую подставку. Собравшись вокруг тела, словно авоська, она приподнялась вверх, прикрепленная за металлический трос. Проехав несколько метров за кассу, она стала опускаться в массивный квадратный люк.
— Ну вот… я же говорила — это не больно. И быстро. Аристарх так и говорил — не больно и быстро, — залепетала брюнетка в леопардовом плаще.
— Да вы что, суки! Охренели? Его ж убили… — начал было Кирилл, но осекся, решив не делать необдуманных резкостей. Он до сих пор не был уверен, что все это происходит на самом деле. В глубине души Васютин мечтал, чтобы все это оказалось иллюзией, бредом, галлюцинацией. Чем угодно, только не его новой реальностью.
И тогда Кирилл увидел его. Он появился у кассы почти незаметно. Среднего роста и возраста, самого обычного телосложения, с безликой офисной прической приличного мальчика, он был одет точно так же, как и кассир. «Бесы следят за корпоративным стилем», — мелькнуло в голове у Васютина. Вполголоса перекинувшись парой слов с парнем за кассой, он обошел ее и двинулся прямо к Васютину.
Когда между ними оставалась пара метров, Кирилл увидел лицо. На первый взгляд оно казалось таким же невыразительным, как и его хозяин. Но не прошло и секунды, как Васютин понял, что раньше он никогда не видел таких лиц. По отдельности все его черты были нормальны, разве глаза были слишком маленькими. Но все они совершенно не подходили друг другу. Впалые щеки и мясистый курносый нос, пухлые губы и острый подбородок. Лицо это выглядело так, как будто кто-то замешал винегрет из нескольких совершенно несхожих людей, и было уродливо дисгармоничным. Узкий низкий лоб наверняка ненавидел редкие брови, которые в народе называют «брови домиком». А объемные чувственные губы стеснялись маленького кургузого подбородка. Да и длинные, чуть загнутые вверх ресницы уж точно горько жалели о том, что достались таким крошечным убогим глазкам с припухшими болезненными веками.
Подойдя к Васютину, мужчина поприветствовал его легким театрально-фальшивым наклоном головы.
— Аристарх, — представился он и слега улыбнулся. Было в этой улыбке что-то отталкивающее, а именно: верхние зубы значительно меньше нижних. Повисла секундная пауза. Первым желанием Васютина было немедленно пристрелить этого уродца. «Спокойно! Нужна разведка. Веди себя, как в обычном магазине, а там видно будет», — мысленно одернул себя Васютин.
— Добрый день, — сдержанно сказал он в ответ. И добавил: — Или какое сейчас время суток…
— Будем считать, что день, так-то оно удобней. Вот говорят же люди: «Вчера день был тяжелый». И ведь не уточняют, когда он был тяжел — утром, в обед или к закату ближе, — рассудительно заметил Аристарх.
— Вы кто?
— Для вас?
— Нет, вы вообще, в целом — кто?
— Боюсь, не смогу вам ответить. И никто не сможет. Нету этого вашего «вообще» и «в целом». Слова просто, которые люди для удобства говорят.
— Я смотрю, вы человек общительный, а вот на вопросы отвечать не любите.
— Отчего же? Вы не правы. Я поспешу разубедить вас в этом. Задайте мне какой-нибудь вопрос, но разумный.
— Вы кто для вас? — спросил Кирилл, стараясь сохранять хотя бы видимость спокойствия. Мужчина, называвший себя Аристархом, сделал жест рукой, предлагая Васютину пройти в зал.
— Не будем толкаться и мешать уставшим людям, — пояснил он. — Значит, кто я такой для меня? Извольте, вот вам ответ. Я человек заурядный, грешный. Стало быть, для меня я — центр мироздания, самое ценное, что есть в этом мире, любимый, бесценный и недооцененный, достойный лучшего, прекрасный, милый и очень привлекательный Аристарх. Разве может быть по-другому?
— А для меня?
— А вот это зависит от вас. Это мы потом поймем, сразу-то разве разберешь, кем я вам стану — соперником, соратником, врагом или другом. Одно лишь ясно — никем я для вас быть не смогу. Если подходить к вашему вопросу сугубо формально, так сказать «по-писаному», я, пожалуй, распорядитель данного заведения. — Он гордо глянул на Кирилла, коротким движением руки поправил свою ублюдочную прическу и добавил: — Веду дела-с.
— То есть вы здесь главный, да?
— Я? Помилуйте, право, сударь, Да что ж вы такое говорите?.. Главный здесь тот, кто везде главный. — Аристарх картинно задрал глаза вверх. — Исключений не бывает, Кирилл Андреевич.
— Знаете мое имя?
— А разве вы его когда-нибудь скрывали?
— Да нет, это я так… Хотите сказать, что верите в Бога?
— А что, есть такие, кто не верует? — чуть испуганно изумился Аристарх.
— Встречал, и не раз, — ответил Васютин.
— Это вы, сударь, напутали. Не любят Бога, на заповеди его плюют, противиться Его воле дерзость имеют — это есть, да. Но все они верят в Него, ведь Его присутствие очевидно.
— Есть много материалистов, которые хотят доказательств. Ну, в нашем мире. А у вас они есть?
— Мало того, милейший мой Кирилл Андреевич. И у вас они есть. Странно, что взрослому разумному человеку, который заходил в обычную дверь паршивого сарая, а попал сначала в утробу, а потом сюда, да и здесь уже умудрился совершить пару путешествий во времени, увидев себя ребенком… Странно, что ему не хватает доказательств.
— Мне они не нужны. У меня вера есть.
— Я вас очень понимаю… И сам того же придерживаюсь. Позвольте и мне полюбопытствовать. Вы обмолвились, что в вашем мире есть материалисты. У вас есть собственный мир?
— Нет. Зато у вас есть, да?
— Если бы у меня, сударь, был собственный мир… Мир… это что же, по сути? Сущее. А сущее у нас одно на всех. У живых, у мертвых, у неродившихся… Да и у тех, кто никогда и не родится.
— Ну, это все философские абстракции.
— Отчего же абстракции? Коли я вас сейчас ущипну, ведь будет больно, да и синяк останется. В чем тут абстракция?
— Аристарх, можно спросить? Только поймите меня правильно, это просто вопрос.
— К вашим услугам, Кирилл Андреевич, всегда к вашим услугам.
— А если я сейчас вам выстрелю в голову? Получается, что кровью все вокруг зальет, а вы умрете, так?
— О чем вы, милостивый государь?!.. Ничегошеньки у вас не выйдет. Хотите если, так вы попробуйте.
— Я не к тому; что хочу вас убить, нет. Я к тому, что мне кажется, что мы немного не в том мире, где я родился. Потому-то и не выйдет. В том мире я бы вас голыми руками убить смог. Разве не так?
— У вас, Кирилл Андреевич, крайне однобокий взгляд на вещи. Это свойственно решительным и сильным господам, каковым вы и являетесь. Выстрелить мне в голову вы не сможете не оттого, что в каком-то там другом мире пребываете, а оттого, что я человек опытный и немалыми умениями владею, коих у вас нет. Хотя бы в силу возраста. А мир-то тот же… да-с.
— Вы меня извините, но меня куда больше интересуют конкретные вопросы. И их у меня много. Ответите прямо?
— Если это будет в моих силах. Ведь я и сам многого не знаю.
— Раз вы распорядитель… этого места, то должны знать. Как я понимаю, здесь должны находиться несколько сот человек, которые пропали в Останкине. Так?
— Совершенно верно.
— И где же они?
— Здесь они, как вы изволите знать, — недоуменно ответил Аристарх.
— Покажите мне хотя бы одного. Их же здесь нет!
— Как же это нет? Клянусь вам — все до единого здесь. Кроме тех, кто решил нас покинуть, как Генрих Авакович, коего вы у касс видели. Лицезреть вы их не сможете, но это не значит, что их нет.
— То есть вокруг нас сейчас люди?
— И немало, хочу я заметить. Впрочем, пока я тут с вами, я их тоже не вижу.
— Давайте так, Аристарх. Чтобы я вам постоянно вопросы не задавал, просто объясните мне, как это все возможно.
— Что ж, и то верно. Скажу я вам, сударь, что здесь у нас все, как и было испокон века в людской жизни. Разве только нагляднее. У каждого в жизни свой путь, и как бы он ни пересекался с другими путями, он все равно ваш и только ваш. Вот и здесь… Каждый идет своей дорогой. А чтоб не сеять смущений, кои соблазны разные рождают, других вы не видите, не слышите и не ощущаете. У каждого свой торговый зал.
— Но я видел людей… тех, на кассах.
— Да, именно — на кассах. Мы не вправе неволить личность, что здесь оказалась. Если человек желает уйти, он может это сделать.
— Ценою жизни?
— Ну что вы! Это было бы лицемерной жестокостью. Вы, если мне не изменяет память, изволили утверждать, что в Бога веруете?
— Да. И что?
— Да как-то странно это… Человек верующий знает, что жизнь — вечна. Никто не в силах отнять ее у вас. Тело бренное приходится оставить на кассе, но жизнь-то продолжается.
— В раю?
— Смотря что за человек. Бывает, что и в раю.
— А вот эти провалы в прошлое — и есть смысл этого заведения?
— Истинный смысл, Кирилл Андреевич, боюсь, не известен никому. Было бы правильно сказать, что это есть суть происходящего.
— Отправляя людей в тяжелые моменты их жизни, вы чего-то добиваетесь, да? Что-то забираете у них?
— Прискорбно, что вы имеете обо мне такое нелестное мнение. Право, не пойму, отчего так случилось… Вы ошибаетесь, милостивый государь. Напротив, мы даем людям, а не забираем.
— И что же вы им даете?
— Мы преподносим им уникальный дар — редчайшую возможность быть другими. Вот, скажем, вы… Ведь вполне могли слушаться родных людей, которые много старше вас. Могли уважать правила их дома. И вот тогда бы вы не выпустили поросенка в огород. И тот день стал бы для вас просто еще одним хорошим днем. Когда вы попадаете в «провалы», как вам угодно было выразиться, вы не марионетка, которой повелевает прошлое. Вы вольны делать так, как считаете нужным. Да, у вас нет памяти. К чему взрослому человеку исправлять детские ошибки, глядя на них с высоты времени? Какой от этого прок? Иметь возможность поступить по-другому, не зная будущего, — вот великая ценность. Впрочем, мало кому это удается.
— А если удается, то что?
— Как это что? Он не вершит греха. А может совершить и благодеяние. И ему сие зачтется на Страшном суде. Вы, сударь, простите мне мою прямоту, часом ли не безбожник? Слыша ваши вопросы, грешным делом можно ведь принять вас за атеиста.
— Знаете, мне тоже странно было услышать, что вы верующий человек. Несколько сотен людей похитили… то есть лишили их жизни против их воли. Получается, вы убийца, а не христианин.
— Полноте вам напраслину возводить, Кирилл Андреевич. Я за жизнь свою долгую ни одной твари Божьей худого не сделал. Все они сами шли в двери, коих и быть не должно. И на кассы сами идут.
— Вы еще скажите, что все это происходит по Божьей воле!
— И впрямь — безбожник. На все воля Божья! В Писании так и сказано. Ничего не произойдет без Его дозволения. Неужто вы полагаете, что Господа обмануть сумели? Да и кому бы такое в голову пришло — провести Его пытаться? Именно — по воле Божьей. И не сомневайтесь даже.
— Аристарх, с меня довольно религиозных диспутов. Лучше ответьте на вопрос. Есть дорога назад, в тот мир, где Останкино, где двадцать первый век на дворе? Могу я вернуться туда, откуда пришел?
— Это возможно. Другой вопрос, возможно ли для вас. Справитесь ли?
— Как это сделать?!
— Надобно преодолеть две преграды. Первая — понять, как это сделать, ну а потом уж и со второй управиться. То есть сделать то, что должно. Но вы, Кирилл Андреевич, будьте осторожны. Тут такое дело… Если доберетесь до ответа на первый вопрос, не спешите действовать. Ваш ответ может ведь быть и неверным.
— То есть вы не скажете?
— Помилосердствуйте, Кирилл Андреевич! Кабы я знал способ, так наверняка для себя его давно бы уже использовал. Я ведь сюда тоже откуда-то пришел. И вернуться бы не отказался. Так-то вот…
— Неужели не знаете? И узнать не пытаетесь?
— Честно сказать… Пытался… когда-то давно. Но, видать, не суждено мне. Да и права не имею. По долгу службы, так сказать. — Понизив голос, он доверительно добавил: — Здесь моя обитель.
— Здесь — это где? Где мы находимся? — нервно передернув плечами, спросил Васютин.
— По ту сторону, милейший Кирилл Андреевич, — терпеливо ответил Аристарх, словно объясняя очевидное.
— Для меня по ту сторону — либо рай, либо ад.
— Ну, это сугубо каноническое представление. А сущее, знаете ли, сложнее канонов.
— То есть моя жизнь продолжается, да? Я жив?
— Вы живы, да… И будете жить, пока чувствуете себя живым.
— А если я все-таки найду выход, то смогу…
— Однако, дорогой мой Кирилл Андреевич, мы с вами изрядно заболтались, да-с… Надобно мне откланяться. Но прежде чем я вас покину, считаю своим долгом предупредить…
Аристарх вдруг стремительно изменился. Васютину показалось, что он стал чуть выше, а в фигуре его проступила какая-то неуловимая угловатость. Кирилл коротко зажмурился, стараясь стряхнуть с себя эту внезапную иллюзию.
— …предупредить, — продолжил Аристарх официальным тоном, в котором отчетливо зазвучали агрессивные нотки, рожденные превосходством. — Нам известно, что вы, господин Васютин, намеренно попали сюда лишь для того, чтобы найти близких людей…
— Они здесь?! — просипел Кирилл голосом, севшим от беспомощной ярости.
— Попрошу меня не перебивать! — вдруг рявкнул распорядитель, становясь еще выше и резче в очертаниях. — Довожу до вашего сведения, что администрация данного заведения резко отрицательно относится к таким действиям, хотя это и не запрещено. Мы убедительно просим вас оставить эти ваши попытки. В противном случае мы будем вынуждены противодействовать вам.
Последних слов Аристарха Васютин почти не слышал. Злоба нечеловеческой силы стала стремительно закипать в каждой клетке его тела, отупляя разум. Впервые с того момента, как он переступил порог маленького кирпичного строения в Останкине, страх и неверие в происходящее покинули его.
— Где они?! — истошно завопил Васютин, рывком выхватывая пистолет из кобуры. — Говори, мразь драная! — брызжа слюной, хрипел он, направив ствол в голову существа, называющего себя Аристархом. Но тот лишь чуть заметно усмехнулся.
— Ваше поведение, господин Васютин, недостойно…
— Завалю, гнида!!! — выдавил Кирилл сквозь сжатые до треска зубы. И подчиняясь ярости, без остатка поглотившей его, надавил на курок.
Надежный ТТ, много лет исправно служивший своему хозяину, не сплоховал и по ту сторону реальности. Боек рванулся к патрону, словно пес, спущенный с цепи. Ударив по капсюлю, он подорвал пороховой заряд, с оглушительным грохотом толкая вперед увесистую пулю, готовую хладнокровно выполнить свой долг. Весь процесс занял долю секунды. Но крошечный промежуток времени тянулся невероятно долго. Васютин отчетливо слышал неторопливый металлический лязг внутри пистолета, шипение сгорающего пороха, которое медленно переросло в грохот выстрела. Не сморгнув, как это происходит при залпе, он воткнулся немигающим взглядом в прорезь прицела, в которой виднелось уродливое ухмыляющееся лицо Аристарха. За эти долгие доли секунды Кирилл ясно увидел, как оно стало изменяться, будто ухмылка тянула за собой все его черты. Нижняя челюсть подалась назад, выдвигая вперед верхнюю, отчего проявился звериный оскал. Маленькие, глубоко посаженные глаза увеличились, разъехавшись в стороны, как бы пытаясь уклониться от выстрела, а нос, чуть дернувшись, растекся по лицу в разные стороны, словно повторяя маневр глаз. Когда уши Аристарха сильно вытянулись вниз, плавно сползая с головы, вот тогда-то и грянул выстрел. Его звук разрушил магию застывших микросекунд, мощным пинком толкнув время вперед. Оно бросилось наутек, пытаясь наверстать упущенное и одним махом сожрав пару секунд, за которые произошло так много событий, что Васютин не смог сразу осознать случившееся.
Аристарх бесследно пропал, да с такой скоростью, что зрение Кирилла просто не успело зафиксировать исчезновение. Зато слух уловил нечто такое, что противоречило всем законам физики. Хлопок выстрела, как ему и положено, был резким и оглушительным. Но звук не прогремел на весь магазин. Грохот ТТ умер рядом со стрелком, так и не выбравшись за пределы пары квадратных метров. Васютин резко обернулся, готовый увидеть цель позади себя, но… там никого не было. Зал супермаркета вновь опустел, оставив Кирилла один на один с его яростью. А в следующее мгновение и она покинула подполковника в отставке, уступив место беспросветному бессилию. Особо не церемонясь с Кириллом, оно согнуло его пополам, бросив на холодный и безупречно чистый, кафельный пол. Выкрикнув что-то нечленораздельное и жалкое, подполковник МВД в отставке принялся исступленно колотить себя кулаком в грудь, снова и снова повторяя незнакомое ему, бессмысленное слово. Несколько секунд спустя его изнуренная психика решила взять короткую передышку. Завалившись набок и закатив глаза, Кирилл Андреевич подтянул колени к груди и, плотно обхватив руками поджатые ноги, замер в позе эмбриона. Всем своим существом он истово хотел попасть в ту пору своей жизни, когда сама природа защищала его утробой, даря покой и единство с матерью.
Когда Кирилл очнулся от забытья, больше походившего на смерть, он вздернул к лицу запястье с часами.
— Как… как это случилось? — спросил он себя, еле шевеля губами. — Я упал, да… но этого же не может быть! От падения они не могли… — с трудом ворочал он мыслями, тупо всматриваясь в электронный циферблат, который показывал лишь одни нули.
Вспомнив, где он находится, Васютин затравленно огляделся. Вскочив на ноги, он нерешительно шагнул вперед, толком не зная, куда же ему идти. Как только он сделал этот шаг, часы на руке тихонечко пискнули. Взглянув на них, Васютин понял, что они снова пошли, прилежно отсчитывая секунды.
«Значит, отсчет начат, — догадался он. — Ноль часов, ноль минут, пятнадцать секунд. Сколько у меня времени — вот вопрос…»

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМЬДЕСЯТ ШЕСТОЕ

Просторный начальственный кабинет в здании ФСБ на Лубянке был до отказа набит людьми в штатском. И хотя знаков различия на одежде не было, опытный взгляд без труда рассортировал бы их по старшинству, сразу определив и командира. Он сидел за массивным громоздким столом, к которому примыкал другой, вытянутый и изящный: за ним расположились чекисты рангом пониже. Остальные федералы, рассевшиеся вокруг на принесенных стульях, были рядовыми «полевыми игроками». Помимо званий собравшихся разделяло нечто большее. Двое из них были готовы обрушить на остальных строгую кару, тогда как остальные готовились принять заслуженное наказание.
Хозяин кабинета, генерал-майор Валентин Сергеевич Герасимов, был внешне спокоен, как безветренная погода перед раскатистой грозой. Его угрюмый взгляд пристально скользил по лицам подчиненных, будто стараясь выявить самых виноватых еще до начала совещания. В плотном безмолвии кабинета уже ясно слышался треск срываемых погон, который непременно рано или поздно прозвучит.
— Я так думаю, что все в курсе произошедшего? — начал Герасимов поставленным командирским голосом, подавшись вперед и навалившись на стол широкоплечим туловищем. — Все равно — повторю. Не как информацию, а как обвинение, — сурово добавил он, тяжело вздохнув и откинувшись назад. Чекисты безмолвствовали.
— Вчера американский телеканал ABC начал рекламу документального фильма, снятого стрингером Ником Берроузом в Останкине. — Генерал-майор глянул на часы. — А пару часов назад трансляция фильма закончилась. Весь мир на ушах стоит, вашу мать за ногу!!! — рявкнул он. — Что скажешь, Пал Ильич?
— Валентин Сергеевич! — чуть откашлявшись, бодро начал Афанасьев. — Это не первый фильм об Останкине, который показывают американцы. А именно — третий.
— Да знают все, что не первый! — раздраженно прервал его Герасимов. — То, что показывали до этого, у нас есть, включая выпуски новостей. Ты лучше объясни, Афанасьев, отчего заваруха такая, а?
— В фильме показано, как некий гражданин якобы входит в фантом. Ну, и сам фантом конечно.
— А что еще, Афанасьев?
— Вы, Валентин Сергеевич, имеете в виду съемки с ведьмой? Я бы не стал воспринимать это всерьез. Впрочем, как и весь фильм. Прежде чем делать какие-то выводы, необходимо дождаться результатов видеоэкспертизы.
— Видеоэкспертиза твоя мало чего меняет… Кто автор фильма, все знают?
Присутствующие понуро закивали.
— Да, тот самый Ник Берроуз. Сначала он у нас в Останкине потерялся. Потом в закрытом районе больше двух суток партизанил, снимал и умудрился отснятое переправить за периметр. И только потом сам сдался. И находился у нас почти пятнадцать часов! Был допрошен, тест прошел… Вот позор! Мы его на всех этапах прошляпили! А ведь знали… знали, что он один из самых толковых… этих…
— Стрингеров, — тихонько подсказал Лукашин, сидевший ближе к центру конференц-стола, служившего теперь эшафотом для проштрафившихся.
— Да неважно! — нервно огрызнулся Герасимов. — Это ж даже не пятно на репутации… Это плевок в рожу, да на глазах у всего мира!
— Разрешите доложить, товарищ генерал-майор, — по уставу обратился к шефу Пал Ильич.
— Докладывайте, — буркнул тот в ответ.
— Надо признать, что Служба сработала неудовлетворительно. При этом необходимо отметить, что скорее всего пленка, снятая канадцем в Останкине, обычная фальсификация.
— Это ты после экспертизы скажешь! А пока рано. Я и сам думаю, что фильм этот — чушь. А кому от этого легче-то? Ладно… Итак, мы имеем провал по делу Берроуза. Мы имеем факт передачи отснятого из зоны, а значит, она не закрыта! Давай, Афанасьев, докладывай, что там у нас в сухом остатке.
— Первое. Доступ в зону всех сторонних лиц, имеющих доступ, прекращен. Второе. В ближайшие минуты будет произведена экспертиза. Она даст ответы на два вопроса: была ли съемка, а именно кадры, на которых запечатлен вход в фантом, сделана в Останкине. И если да, то где. Оперативная группа готова и ждет приказа на территории закрытой зоны. И главный вопрос — являются ли кадры с ведьмой и фантомом подлинными. Канал ABC, естественно, заявляет, что запись прошла проверку на подлинность. Естественно, другого они сказать не могут. Мы уже вступили в переговоры с американцами о передаче нам копии, а пока работа ведется с материалом, который был записан с ABC. Также мы располагаем неуточненной агентурной информацией, что оригинал записи находится в Агентстве национальной безопасности США. Операция по получению достоверной информации из этого ведомства уже разрабатывается совместно с ГРУ. Необходимо составить план дальнейших действий. Сейчас главное — дискредитация Берроуза и его фильма и выявление сообщника стрингера. Не исключено, что это была спланированная акция американцев. И я еще раз повторяю, что уверен в том, что пленка — липа. От начала и до конца. Будь она подлинной — не в эфир бы она попала, а прямиком в ЦРУ и АНБ. После того как наши технари подтвердят фальсификацию, многие вопросы отпадут сами собой.
— Твои бы слова, Пал Ильич, да Богу в уши… А что ты скажешь на то, что последняя аналитика по Штатам говорит о снижении уровня проникновения спецслужб в СМИ после того, как демократы пришли к власти?
— Возможно, так оно и есть, но не настолько, чтоб такую пленку пропустить в эфир. Тут ведь особый случай. Наверняка в АНБ она попала еще до того, как ее на ABC показали. Они ее изучили, поняли, что подделка, да и отдали. В итоге и с прессой не поссорились, и нам насолили.
— Ну, есть что добавить? — после тягостной паузы спросил Герасимов, обведя подчиненных укоризненным взглядом. Услышав в ответ лишь виноватые вздохи, генерал-майор поднялся из-за стола. — Неважно, чем все это закончится, но виновные будут наказаны! Вы у меня этого Берроуза на смертном одре вспоминать будете, работнички хреновы… Позор! Чтоб вас…
Закончив оперативное совещание хлесткой матерщиной, Герасимов буркнул «все свободны, кроме Афанасьева» и плюхнулся назад в кресло, жалобно скрипнувшее под его могучей конституцией. Пал Ильич, оставшийся в кабинете, то и дело поглядывал на часы, стараясь не встречаться глазами с шефом. Не прошло и минуты, как мобильник Афанасьева разразился старомодным треньканьем.
— Афанасьев, — коротко бросил он в трубку. — Готово? Нет, сам сейчас буду. — Энергично встав, он сказал Герасимову, что отправляется в технический отдел и скоро будет с докладом.
Через пятнадцать минут он вновь входил в кабинет генерал-майора. Но это был уже совсем другой Пал Ильич. Как только Герасимов увидел его посеревшее лицо, потухшие глаза и боязливо втянутую в плечи голову, сразу же вскочил будто ужаленный.
— Ты… ты что? Что? — просипел он, багровея и ослабляя непослушной рукой строгую удавку галстука.
— Разрешите доло… — начал по уставу Афанасьев.
— Да к черту! — рявкнул ему в лицо шеф. — Что там?!
— Худшее. Пленка подлинная, снималась в Останкине на территории комбината по озеленению, рядом с гаражами.
— Да твою же мать!!! — жахнул кулаком по столу Герасимов. — Это там, где символы сатанинские нашли?
— Да, почти рядом, — с трудом ответил Пал Ильич, мечтавший провалиться к чертям в ад. В тот момент он верил в них особенно искренне.
— «АНБ не пропустит», — зло передразнил его шеф. — Вот тебе и АНБ, Паша! Чего застыл-то?! Поехали!
По дороге в Останкино Герасимов связался по экстренной линии с референтом президента и кратко сообщил тому шокирующую информацию. Положив трубку спецсвязи, он выразительно посмотрел на Афанасьева и произнес:
— Как бы там ни было — это рапорт, Пал Ильич. Уж ты прости.
Тот лишь вздохнул, молча глядя в окно невидящими глазами.
Вся территория комбината, у забора которого остановился служебный джип генерал-майора, была оцеплена спецназом федералов. Неподалеку стоял фургон взрывотехников — они прибыли к месту операции со своим роботом Сеней, напичканным самыми последними, техническими новшествами. В небе барражировал вертолет, снимавший тепловизором полесок комбината и прилегающую к нему территорию. Рядом со входом на комбинат стояли несколько федералов в штатском — сотрудники группы быстрого реагирования, получившие приказ дожидаться Афанасьева. Подойдя к командиру группы, приземистому квадратному крепышу Димке Данилову, Афанасьев взял командование в свои руки. Герасимов тем временем нервничал в машине, ожидая ответного звонка от президента.
Склонившись над планшетным ноутбуком, Данилов, Афанасьев и командир спецназовцев тихо переговаривались, изредка тыча пальцами в экран, на котором попеременно появлялась то карта комбината, то тепловизионные снимки его территории. Обсудив ситуацию, Данилов и Афанасьев быстро выработали план действий. Метнувшись к машине Герасимова, Пал Ильич получил одобрение шефа, и операция началась.
В секунду спецназ оказался за забором разом по всему периметру. Оперативники во главе с Афанасьевым вошли через ворота. Вертолет, чуть качнувшись, поплыл в сторону теплиц. Последними шла бригада взрывотехников, тащивших на тележке Сеню. Человеческое кольцо стало стремительно сжиматься и вскоре достигло маленького кирпичного домика, в который не так давно вошел Васютин. Афанасьев перематывал фильм Берроуза, держа в руках портативный ноутбук. На записи лицо Васютина было заштриховано мерцающим квадратом, а голос изменен.
— Да кто ж ты такой, а? Сволочь! — бормотал Пал Ильич, усиленно всматриваясь в фигуру Васютина, будто старался пробиться сквозь маскировку.
Сравнив здание на пленке с тем строением, что было перед ними, оперативники дружно согласились, что оно одно и то же. Облегчение робко показалось на лице Афанасьева. «По классической версии, фантом должен возникнуть и пропасть. Во всяком случае, так было с магазинами, — лихорадочно думал он, всматриваясь в постройку. — Это потом всякие выкрутасы начались. Стало быть, если сарай стоит, значит… он не фантом скорее всего».
— Ну что ж, двинулись, — сказал он Данилову, который тут же передал что-то по рации. Небольшая группа бойцов, облаченных в полную экипировку, отделилась от остальных и двинулась к постройке. На расстоянии трех-четырех метров от стены они взяли сарайчик в плотное кольцо. Подоспевшие саперы сняли робота с тележки. Оживший, он разминался под руководством своего оператора, поочередно выдвигая свои многочисленные приспособления.
— Давай пускай своего Сеню, — сказал Пал Ильич Данилову.
— Есть! — коротко ответил тот и взялся за рацию. Мгновение спустя робот, жужжа электродвигателем, двигался к сараю, на весь мир громко опозорившему «контору». Он остановился за пару метров от входной двери.
— Окна — контроль! — отдал приказ командир взрывотехников. Плавно двигая рычажки массивного пульта, оператор (Сенин папа, как его называли саперы) подвел робота к одному из маленьких деревянных окошек. Замерев под ним, робот медленно выдвинул из себя телескопическую паучью лапу, аккуратно поднял и ткнулся ею в стекло. Зазвенели осколки. После чего просунул внутрь крохотную любопытную камеру, которая принялась по-хозяйски осматривать помещение, вертя глазом объектива.
— Чисто! — отрапортовал оператор, прежде чем направить своего электронно-механического подопечного к другому окну. Спустя некоторое время вновь прозвучало слово «чисто».
Картинка, на которой не было ничего, кроме пары стульев, старой лопаты, пустой пивной бутылки да облезшего чайника, подарила Афанасьеву еще одну крупинку надежды на то, что сарай не имеет ничего общего с фантомом. О заключении экспертов, признавших запись подлинной, он старался не думать. Выехав на исходную позицию напротив входа, Сеня вытянул вперед щуп и толкнул дверь. Пискляво скрипнув, та открылась. Десятки глаз, вооруженных биноклями, всматривались в дверной проем.
— Ну, давай посмотрим, что тут у нас, — ни к кому не обращаясь, проговорил Пал Ильич, просматривая запись с того момента, как неизвестный подошел к двери. Промотав чуть вперед, он остановился на том моменте, когда загадочный сообщник канадца делал шаг в дверной проем и… бесследно пропадал. Тем временем Сеня, с небольшого разгона форсировав ступеньки крыльца, пересек порог и оказался внутри постройки. Получив команду от «папы», робот принялся усердно снимать на несколько камер все, что было вокруг него. Заполучив кадры инфракрасной и тепловизионной съемки, Сеня сделал напоследок несколько рентгеновских снимков и замер. Внимательно изучив их на экране планшета, Афанасьев что было сил возблагодарил Всевышнего.
— Да обычный сарай, и ничего больше! Какой, к чертям собачьим, фантом? — успел он сказать Данилову и уже хотел было набрать Герасимова… Но мерзкий холодок ущипнул его где-то у сердца. Верный признак: что-то идет не так. Чуть замешкавшись, он стал судорожно соображать, что же его так насторожило. Секунду спустя он все понял. Очевидная догадка резанула его сознание короткой ослепительной вспышкой и заставила тело покрыться холодным потом.
— Разрешите отвести робота на исходную позицию, — услышал Афанасьев голос Данилова.
— Да отводите, — рассеянно сказал он, занятый собственными мыслями.
— Первая группа, нулевая готовность на вход, — произнес Данилов в рацию.
— Есть нулевая готовность на вход, — донеслось до Афанасьева сквозь шипение и потрескивание.
— Стоп! — вдруг выпалил он, схватив Данилова за руку. — Отставить! Я пойду… сам.
— Но, Павел Ильич, зачем вам? — недоуменно начал командир спецназа.
— Я сказал — сам пойду. Это приказ, ясно? Обсуждать будешь? — прервал его Афанасьев. Глубоко и прерывисто вздохнув, он вынул из кобуры табельное и двинулся ко входу.
— Да, да. Так и есть. Или монтаж такой… или… — тихонько бормотал он, сидя на корточках за порогом неказистой кирпичной сараюги. Места сомнениям не оставалось, ведь все было как на ладони. Перемотав запись, он снова посмотрел ее. На ней мужчина переступал порог строения и делал шаг вперед, оказываясь внутри. И еще один шаг вперед, чтобы скрыться за черной мерцающей пеленой. Афанасьев опять перемотал, отошел к порогу и пошел вместе с сообщником Берроуза, шагая точно так же, как тот делал это в фильме. Сделав шаг вперед, Пал Ильич оказался внутри. Но… Сделать второй шаг было просто некуда. Перед ним была потрескавшаяся штукатурка, нанесенная поверх кирпичной стены. И следующий шаг можно было сделать, только повернувшись налево, туда, где была хлипкая дверь, ведущая в маленькую комнатенку.
Теперь Афанасьев все понял. А поняв, продолжил бороться за свою фальшивую правоту, в которой он так нуждался.
— Оцепление не снимать. Стенку разбирать будем вместе со специалистами, — бросил он через плечо Данилову. И поспешил к машине Герасимова — докладывать обстановку.
«Если выяснится, что стенка старая и всегда здесь была — значит, экспертиза врет. Да, врет скорее всего! Где-то они там ошиблись», — уговаривал он себя по дороге.
Уговоры эти были сродни самогипнозу, ведь на самом-то деле все было очевидно.

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЕ

Еженедельник «Столичный обозреватель», 14 мая
По ком звонят колокола в Останкине 
С самого раннего утра 11 мая на городской пульт Единой экстренной службы города Москвы хлынул поток звонков от жителей столичного микрорайона Тимирязево. В основном в службу спасения обращались жители улиц, примыкающих к Дмитровскому шоссе. Бдительные москвичи сообщали, что со стороны района Останкино, жители которого были полностью эвакуированы больше недели назад, раздается колокольный звон. Многие из звонивших были сильно испуганы и требовали рациональных объяснений. По словам очевидцев, дежурные телефонистки были не в состоянии объяснить ситуацию.
Тем временем новость с явным мистическим подтекстом стала достоянием сарафанного радио. К середине дня слух о колокольном звоне, обросший самыми нелепыми подробностями, уже обсуждался в эфире некоторых радиостанций. Журналисты и обеспокоенные жители Тимирязева обращались в приемную Святейшего Синода РПЦ, но там лишь пообещали сделать в ближайшее время официальное заявление по этому поводу. Пресс-центр Экстренного штаба стал первым официальным источником, который прояснил обстановку. Около 17 часов Экстренный штаб по каналам информационных агентств распространил заявление главы Штаба Валерия Белова. В нем говорилось, что в двух приходах РПЦ, находящихся на территории района Останкино, действительно состоялись службы, проведенные для личного состава внутренних войск, милиции, МЧС и других служб, несущих дежурство в закрытой зоне. Богослужение провели монахи Русской православной церкви, которые находились под охраной бойцов внутренних войск, как того и требует режим, установленный в эвакуированном районе. Пресса на богослужение приглашена не была. Как пояснили в Экстренном штабе, присутствие прессы требует от спецслужб немалых усилий по их охране, кроме того, процесс аккредитации занял бы слишком много времени. «Богослужения, прошедшие в храмах района Останкино, стали возможны благодаря инициативе Святейшего Синода РПЦ. Эти службы несли важное эмоциональное значение для бойцов и офицеров внутренних войск и спецподразделений. Мы бы не хотели, чтобы присутствие прессы сделало из всего этого публичный спектакль», — сказал Валерий Белов в своем интервью информационному агентству «Русский новостной телетайп». На вопрос журналистов «Столичного собеседника» о том, будут ли такие службы проходить и в дальнейшем, глава Экстренного штаба ответил, что не исключает такой возможности. В пресс-службе Святейшего Синода назвать имена монахов, проводивших богослужение, отказались, ссылаясь на то, что сами монахи просили оградить их от внимания прессы. Так выглядит история с колокольным звоном в Останкине с точки зрения официальной информации.
Однако то, что удалось узнать мне и моим коллегам из источников, близких к командованию внутренних войск, весьма сильно отличается от официальной версии. Нам стало доподлинно известно, что лишь некоторые офицеры побывали на службах, прошедших в Останкине 11 мая. Рядовые солдаты о богослужениях ничего не знали. О том, что они произойдут и будет слышен колокольный звон, предупредили только командиров подразделений. Никакой конкретной информации младшему составу не раскрывали.
А анонимный источник, близкий в Священному Синоду, рассказал нам, что правдивая информация о службах в Останкине известна лишь горстке иерархов и что среди рядовых священников она не распространяется. «Но нетрудно догадаться, что таким образом РПЦ пытается привлечь к себе внимание миллионов прихожан по всей России. Такая акция значительно повысит престиж РПЦ внутри страны и за рубежом», — говорит аноним. Но есть и другое мнение, кардинальным образом отличающееся от вышесказанного. «Я уверен, что служение в церквях на территории Останкина — это важный шаг со стороны РПЦ. Это попытка внести свою моральную лепту в дело противостояния людей и трагических загадочных явлений. Сейчас об этом думает весь наш народ и молится об избавлении от страшной напасти. А когда церковь вместе с народом — это очень важно и для церкви, и для народа», — считает культуролог и теолог, член Академии наук, профессор Генрих Аверьянов. «Для любого верующего человека ситуация ясна, как Божий день, — прокомментировал происходящее бывший монах Киево-Печерской лавры, пожелавший остаться неназванным. — Если и происходит что-то страшное и трагичное, вы обязательно идете в церковь. Так как же можно не служить Господу, как можно закрыть церкви в том месте, где бесовщина обрела такую силу, что изгнала людей из их домов? Очень странно, что РПЦ вообще допустила закрытие храмов в Останкине».
Итак, получается, что официальная власть не готова сказать правду о звоне колоколов в Останкине, предпочитая обнародовать какие-то сомнительные версии, с трудом походящие на полуправду. Да и сама Русская православная церковь хранит молчание.
Неужели официальная власть, которая провозгласила раздельное существование государства и церкви, теперь тайно уповает на силу христианских обрядов? Тем более что современная мировая наука оказалась бессильна перед Останкинским феноменом. Неужели РПЦ, эвакуированная из района по настоянию властей (как и все остальные учреждения и частные лица), вернулась туда по их просьбе? Или приказу?
Каждый ответит на этот вопрос для себя сам. Но в данной ситуации было бы разумно предполагать нечто подобное.
Виктор Чупров, специальный корреспондент «СО»

Информационное агентство «Русский новостной телетайп». 13 мая, 11.22 мск
Москва. Сегодня в 9.30 утра по московскому времени общественная правозащитная организация «Гражданское общество» провела в ЦМТ ранее анонсированную пресс-конференцию. Она была посвящена потерям среди бойцов 2-й отдельной бригады внутренних войск, несущих службу в эвакуированном районе Останкино, которые, по утверждению членов «Гражданского общества», произошли 10 мая. Ранее, 11 мая, лидер и руководитель «Гражданского общества» Андрей Шаповалов заявил в интервью телеканалу ВТВ, что обладает информацией о бесследном исчезновении пяти военнослужащих 2-й отдельной бригады ВВ, патрулировавших территорию закрытой зоны. В своем интервью он обратился к министру обороны и командующему внутренними войсками с призывом обнародовать данные о потерях, а также раскрыть обстоятельства этого происшествия. Также господин Шаповалов заявил, что «Гражданское общество» будет добиваться официального ответа от Министерства обороны через Государственную думу РФ. Сегодня в ходе пресс-конференции Андрей Шаповалов заявил собравшимся журналистам: «Мы действительно получили ответ от Министерства обороны уже на следующий день, 12 мая. В нем говорилось, что операция в закрытой зоне Останкино является операцией по обеспечению государственной безопасности, а потому любая относящаяся к ней информация может быть засекречена командованием Вооруженных сил. Проще говоря, российскому народу было отказано в праве знать правду о ситуации в столице нашей Родины». Шаповалов продемонстрировал собравшимся подлинник официального ответа Министерства обороны. Кроме того, он сам и члены президиума общественной организации «Гражданское общество» заявили, что будут добиваться раскрытия информации о потерях 2-й отдельной бригады внутренних войск, направляя в органы исполнительной власти всех уровней обращения граждан и официальные запросы депутатов ГД РФ. «В самые кратчайшие сроки „Гражданское общество“ обратится в Военную прокуратуру, Генеральную прокуратуру и в Конституционный суд с требованием дать оценку правомочности действий Министерства обороны. Ситуация в районе Останкино необъяснима и непредсказуема, а потому является прямой угрозой каждому гражданину и обществу в целом. Сокрытие информации о чрезвычайных происшествиях в Останкине провоцирует рост социальной напряженности, а также может стать причиной тяжелых психологических проблем у некоторых граждан. Россияне должны иметь право знать все об угрозе, чтобы эффективно противостоять ей и иметь возможность защитить себя и свои семьи», — сказано в заявлении «Гражданского общества», которое было распространено сегодня среди журналистов.
Спустя тридцать минут после окончания пресс-конференции международная организация по защите прав человека поддержала требования «Гражданского общества», связанные с обнародованием информации о чрезвычайных происшествиях в Останкино. Ее председатель господин Бримен выступил с заявлением, в котором назвал эти требования «разумными, гуманными и патриотичными».
На данный момент государственные структуры никак не отреагировали на заявления «Гражданского общества».

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМЬДЕСЯТ ВОСЬМОЕ

Кирилл остановился у секции супермаркета, из стеллажей которой призывно торчали обои самых разнообразных цветов, мастерки, валики, рулоны ковролина и образцы плитки. Одним словом, все то, из чего разумные земляне вьют свои гнезда. Увидев весь этот набор, над которым красовалась табличка «Все для ремонта», Васютин начал панически вспоминать трагические эпизоды из своей прошлой жизни, которые имели хотя бы отдаленное отношение к ремонту. А так как вспомнить ничего не удалось, приступ паники стал понемногу проходить. Но чувство беспомощности, намертво застрявшее где-то между ребер, не желало сдавать своих позиций. Там, в прежней жизни, Кирилл испытывал его крайне редко и ненавидел всем нутром. И теперь старался гнать от себя, но несвязные, обрывочные мысли, которые настырно лезли в голову, только усиливали это ощущение. Кириллу показалось, что он сидит в зловонной земляной яме, и чем сильнее старается выбраться из нее, тем больше его засыпает комьями земли. Тогда Васютин физически почувствовал приближение отчаяния.
Пришло болезненно ясное осознание — именно сейчас решится судьба его семьи. Если он не сумеет устоять — его жена и сын обречены. Если сумеет — у них будет шанс. О себе он не беспокоился уже давно. Вернее сказать, беспокоился очень сильно и постоянно, но только как о средстве спасения Оли и Женьки. Если бы ему прямо сейчас стало известно, что их больше нет, он бы не мешкая отправился прямиком к кассам. Но после разговора с Аристархом сыщик был абсолютно уверен, что родные живы и что он пришел за ними по нужному адресу. Уверенность эта была настолько глубокой и непоколебимой, что имела полное право называться верой.
Проблема заключалась в том, что верил он только в это. Все остальное Кирилл допускал, пытался принять, сомневался, искал причины… Он не присягнул бы на Библии, что касса существует, так же как и супермаркет. Не поклялся бы в том, что снова видел Сашкины пальцы, падающие в сочную траву дачного поселка. Вокруг его единственной веры царил полный вакуум недоверия, в котором он бестолково барахтался.
Закрыв глаза, Васютин глубоко вздохнул. С выдохом он пытался выдавить из себя хаос обрывочных мыслей, клочья истеричных утопических надежд и обрывки предположений. Он понимал, что если не сможет избавиться от всего этого, если будет и дальше носить в себе, то не пройдет и суток, как отчаяние вцепится ему в горло, похоронив Женьку с Олей. Ему нужна была некая исходная точка, чистый лист, свободное чистое пространство. В центр его он воткнет свою веру в то, что Оля и Женька живы и находятся совсем рядом. Он станет тщательно и выверенно нанизывать на нее свою новую реальность, пока не увидит путь к спасению.
«Только бы не опоздать…»
«Стоп! — резко одернул себя Кирилл. — Опоздать? Откуда ты это взял? Как понял, что времени мало? Или его много? Или здесь нет времени? Часы? И все аргументы? Выбрось из головы все догадки, что попали туда до этого момента!!! Чистый лист! Вдох, выдох».
Отвернувшись от стеллажей секции «Все для ремонта», он уселся на пол, скинул куртку и майку. Куртку снова надел, а из майки скрутил светонепроницаемую повязку и повязал ее на глаза. И продолжил глубоко дышать. «Вот она — главная битва моей жизни. Здесь и сейчас. И всего-то надо — вдох, выдох», — мелькнуло у него в голове. Медленно, по микрону вытеснял из себя панику. Эта адская, неимоверно тяжелая работа требовала совместить несовместимое — собрать в единый пучок всю волю, при этом полностью изолировать логическое мышление. Только так он мог стать сильнее себя, только так мог подняться над Кириллом Васютиным, чтобы повелевать им. Малейшее нарушение концентрации было губительным. Крошечный обрывок мысли, капля внимания к своему физическому состоянию, еле заметный отголосок посторонних эмоций пинком отшвыривали его назад к отчаянию, панике и поражению.
Когда-то очень давно, лет пятнадцать назад, его учитель Миша, обрусевший рослый северный китаец, преподававший ему боевые стили ушу, рассказывал о чем-то похожем. Не вдаваясь в термины китайской философии, он попросту называл этот процесс «перезагрузкой», так как по образованию Миша был программистом. Тогда все это ограничилось увлекательной теорией и основами медитации. Сейчас же Кириллу предстояло самостоятельно освоить практику. Не справиться он не мог. На кону стояла жизнь его семьи.
Поначалу получалось из рук вон плохо. Он понимал это. И это чувство его отвлекало. Сначала появлялись эмоции. Они открывали лазейку для мыслей, которые бесцеремонно лезли туда, где должно было возникнуть свободное пространство с верой в центре. Каким-то чудом он выбрался из этого замкнутого круга, на что ему понадобилось немало времени.
Дело пошло лучше. В какой-то момент в черноте, висевшей между веками и глазными яблоками, появился большой аскетичный крест, белый, словно из раскаленного железа. Странно, но процессу крест совершенно не мешал.
И еще один огромный отрезок времени остался позади. Два часа или три — Васютин не знал. За это время Кирилл полностью перестал чувствовать свое тело. А позже процесс потек сам собой, словно вода, струящаяся с горы. Спокойствие отрешенности длилось довольно долго. И совершенно незаметно на смену ему пришла сила, позволяющая идти к цели любыми путями. Она появилась вместе с мыслями, отчего стало понятно, что процесс закончен.
Сняв с головы повязку из майки, Васютин неторопливо оглянулся, щурясь от «дневного» освещения торгового зала. За шесть часов, тридцать четыре минуты и сорок две секунды (судя по часам, столько времени он провел в медитации) Кирилл порядком отвык от света. Он вновь чувствовал свое тело, и тело это ломило. Не торопясь натягивая майку, Кирилл стал прислушиваться к себе, стараясь увидеть плоды титанической шестичасовой работы. Он делал ее наугад, по наитию. «Перезагрузка», о которой говорил китаец Миша, вполне могла не состояться. Через какие-нибудь полчаса хаос и паника вновь могли наполнить его до краев. Было бы разумно опасаться такого исхода событий, но Васютин почему-то не боялся. Он трезво осознавал угрозу, но страха не было. Была уверенность в своих силах, которая с лихвой компенсировала неуверенность во всем, что его окружало.
Чуть позже Васютин поймет, что за эти шесть с половиной часов получил куда больше, чем ожидал. Избавившись от глубинного животного страха, который поселился в нем, когда он столкнулся с невозможным и необъяснимым, Васютин вернул себе одну из своих фундаментальных и самых ценных способностей. Кирилл Андреевич всегда умел «зрить в корень». С виртуозной точностью видеть самую суть явлений, событий, закономерностей, без труда выводя за скобки разума все лишнее. Это был его универсальный инструмент, благодаря которому он стал одним из лучших сыщиков. Страх отобрал у него этот инструмент. Теперь он снова был с ним, а Васютин снова был самим собой. Но все это он поймет чуть позже…
А тогда Кирилл Андреевич стоял в центре чистого листа. Переминаясь на затекших ногах, он старался окинуть мысленным взором все, что произошло с того момента, когда он попрощался с Берроузом. Впервые за это время сознание всецело подчинялось ему, как и раньше. Мысли струились четко и слаженно, ведь страх больше не мешал им.
«Итак, я переместился в некое пространство, — думал Кирилл, стоя посреди торгового зала и упершись взглядом в белое полотно дальней стены магазина. — Переместился в физическом виде. Я из плоти. Все вокруг меня — материально. Правда, возможности у нас разные. То, что вокруг, может много чего… Например, забрать сознание, переместив его в прошлое. Да мало ли еще чего… А если это так, то… То можно теоретически допускать, что здесь вовсе не мое тело, а только сознание. Но если учесть, что тела пропавших в Останкине не были найдены, значит, я все-таки во плоти. Хотя какое это имеет значение? Понятно, что я могу взаимодействовать с этим пространством. Это главное! Ну что ж, будем взаимодействовать».
Он задумчиво почесал макушку, словно ища доказательство своей уверенности в том, что его тело с ним. «Что мне доступно? Начнем с элементарного. Первое — я могу вступать в контакт с предметами так же, как и в той, прежней реальности. Но при этом они тоже могут вступать в контакт со мной. Два провала в детство это наглядно доказывают. И это есть их главная функция. Они забирают ту энергию, которую я выбрасываю во время приступов страха, которые переживаю в момент путешествий в свои воспоминания. При этом тело мое находится здесь, в магазине, то есть во время провалов мне ничто не угрожает. Уже неплохо. Скорее всего, чтобы запустить этот механизм, необходимо соблюдение каких-то условий. Предмет должен связаться с моими воспоминаниями. Да, точно… как это сделал топор. Просто так, на ровном месте, провал, наверное, невозможен. Вывод: старательно избегаем контактов с проклятыми товарами с полок. Второе: я могу вступать в контакт с людьми… если это, конечно, люди… В общем, с некими разумными созданиями. Те, что стояли у кассы, тоже были материальны. Если это действительно так, значит, Женька и Оля тоже здесь и тоже в своих телах. Проявляются люди только у кассы, а значит, пространство неоднородно. Аристарх сказал, что у каждого свой супермаркет. Получается, что в зале что-то вроде множества коридоров. Пространство здесь как бы многослойное, а вот у касс — нет. И есть граница. Пересекая ее, люди становятся либо видны мне, либо спрятаны от меня. Вопрос — можно ли каким-то образом увидеть вход во все эти коридоры? Аристарх на это способен, это точно. Когда он моментально исчез, он просто ушел в один из них. Итак, моя цель — попасть в другие коридоры. Так я смогу найти семью. Осталось-то всего-ничего — понять, как это сделать». Он хмыкнул и вслух спросил себя:
— Как?
«Понятно, что влезть в многослойное пространство просто так невозможно. Это было бы слишком уж просто — вот так взять и попасть туда. Хотя я обязательно схожу к кассам. Еще раз взгляну на очередь, если она там есть. Надо попытаться поговорить с теми, кто в ней стоит. Вдруг это даст какую-нибудь новую пищу для анализа», — продолжал размышлять Васютин, иногда произнося некоторые фразы, словно стараясь вслушаться в ход своих мыслей.
«Как это делает Аристарх? Вот где надо искать. Он, конечно же, часть этого пространства, в отличие от меня и остальных. Как он стремительно поменялся, когда я стрелял в него! Возможно, он скроен из той же материи, что и все эти предметы на стеллажах. Необходимо вновь увидеть его. Как? Уже испытанным способом. Он ведь появился, когда я попытался дебоширить у касс. Значит, сделаю это снова, вот и все. Я же в магазине? И в магазине этом есть управляющий, который появляется, если возникают проблемы с посетителями. И кассир тоже есть, секции с товарами… То есть соблюдены правила игры, некая схема».
— Правила, значит… — тихонько пробормотал Кирилл. По его лицу скользнула тень догадки, покрытой робкими сомнениями. Раз за разом повторяя слово «правила», он будто пытался сорвать эту неуверенность, как срывают оберточный лист, укутывающий кукурузный початок.
— Да, конечно, — отчетливо сказал он вслух. И пару секунд спустя добавил: — Именно так!

ПОВЕСТВОВАНИЕ СЕМЬДЕСЯТ ДЕВЯТОЕ

Васька Нетребин вынул из пачки сигарету, размял ее тугое тело грубыми короткими пальцами с обгрызанными ногтями, понюхал, словно дорогую сигару, сунул в рот и прикурил, щелкнув дешевой пластмассовой зажигалкой. Поправив «калаш», уцепившийся брезентовым ремнем за его плечо, он подошел к старшему сержанту Кольке Сенину, который был с ним сегодня в одном патруле, как и еще трое бойцов внутренних войск, патрулировавшие сегодня под его командованием.
— Ну… и что ты об этом думаешь, товарищ Сенин? — спросил он, выпуская густой табачный дым через ноздри массивного носа.
— Да тут разве есть о чем думать, товарищ капитан? Гадать только… — вздохнув, ответил высокий блондин Колька и досадливо поморщился. — Фантастика какая-то, одним словом, — добавил он.
— Эт да, согласен. Но фантастика-то с конкретными следами. Не то что с этими исчезновениями. Канули несколько сотен к чертям собачьим и — никаких улик. А тут-то вот оно что — возгорание.
— Ну, да… Я слышал, пожарные говорили, что проводка загорелась. Да им быстро рты заткнули.
— Оно и понятно. Какая, мать ее, проводка, когда все вокруг обесточено? С чего ей гореть?
— Ну, я и говорю — фантастика. И чего толку, что она со следами, если следы эти объяснить никто не может.
— Да нет, тут не проводка. Поджог это был. А значит, все-таки есть кто-то в районе.
— Так если поджог, товарищ капитан, должен был кто-то в камеру попасть. Там же все записывается круглосуточно, ночью — в инфракрасном… Почему ж на записи-то нет никого?
— Черт его знает… Но произошло-то все не случайно, иначе пожарный этот не пропал бы.
— Это скорее всего, что не случайно. А ведь раньше никто из ментов или особистов не пропадал.
— Раньше, кроме нас, тут полно народу было, а теперь только мы и остались. Выбора-то нет.
Услышав эти слова, Сенин чуть поежился. Заметив это, капитан Нетребин сказал сержанту, хлопнув его по плечу:
— Не дрейфь, Колюня. В Чечне не пропали и здесь не пропадем.
Затем они свернули со Звездного бульвара во двор, продолжая утюжить район по маршруту, вычерченному на карте. Вдалеке мелькнул другой пеший патруль, удаляющийся в глубь соседнего двора.
— Двенадцатый вызывает базу, прием, — произнес капитан, склонив голову к плечу, на котором был закреплен микрофон от рации.
— База на связи, двенадцатый. Доложите обстановку, — захрипела в ответ рация спустя пару секунд.
— База, находимся у восемнадцатого дома, корпус второй по Звездному бульвару. Все чисто. Прием.
— Вас понял, двенадцатый. Продолжайте патрулирование.
— Есть продолжать, — ответил Нетребин.
До конца их выхода из останкинской зоны оставалось чуть больше часа. Они должны смениться в 19.30, чтобы завтра вновь выйти на знакомый маршрут. Пустынные дворы района, щедро напичканные буйной майской зеленью, смотрели на них мертвыми окнами безлюдных домов. На улицах было чертовски чисто. Теплый порывистый майский ветер не гонял грязные полиэтиленовые пакеты, ведь бросать их просто некому. Без людей Останкино стало походить на огромные декорации, холодные и безжизненные. Кварталы напоминали покойников, испустивших дух и окаменевших. Жизнь утекла из них вместе с обитателями. Даже воробьи, голуби и вороны, вечные спутники городского человека, и те убрались из Останкина вслед за людьми и их объедками. Лишь бродячие кошки, изголодавшиеся и облезлые, завидев солдат, жалобно мяукали, выпрашивая пропитание.
Да и звучал район по-другому. Каждый, кто попадал сюда, сразу же замечал разницу. Симфония жилого городского массива, наполненная гулом оживленного потока машин, голосов и шагов, трелями телефонов, хлопками дверей, музыкой из окон, гвалтом детских площадок, лаем собак и щебетом птиц, уступила место другому звучанию — скрипучему, настороженному. Сварливое рычание патрульных «уазиков», тяжелые шаги пеших солдат, треск раций, наполненный обрывистыми командами и рапортами, иногда накрывал гулкий рокот вертолетов. Звуки эти однозначно заявляли: хоть район обитаем, жизни в нем нет.
Пройдя до двадцать третьего дома, патруль капитана Нетребина повернул направо, двигаясь в сторону дворов, прилегающих к улице Цандера. Трое солдат и два офицера внимательно всматривались в омертвевший район, пытаясь обнаружить следы присутствия людей или просто хоть что-нибудь необычное. Они делали этого уже не один день, но так ничего и не обнаружили.
Вчерашний пожар в обесточенном детском саду на улице Аргуновская, напротив 16-го дома, во время которого бесследно пропал боец пожарной охраны, стал единственным происшествием за все это время. Он встряхнул бдительность военных, которая порядком ослабла в монотонных патрулях. Теперь все вновь, как и в самом начале, ждали какой-то необъяснимой угрозы.
Нетребин все то время, что патрулировал вымершие улицы Останкино, не верил в то, что с ним может произойти необъяснимое. И даже в первое мгновение, когда до патруля донесся истошный женский крик вперемешку с детским плачем, капитан не верил. Замеревший от неожиданности патруль внутренних войск отчетливо услышал:
— Боже! Кто-нибудь, помогите!!! Помогите! Я с ребенком!! Умоляю, спасите нас!!! А-а-а-а!!!
Захлебывающийся от ужаса женский голос вспорол район, уже привыкший слышать лишь уверенные мужские голоса. Крик явно доносился из пятиэтажки, которая была слева от них.
Первым опомнился капитан, как и подобает настоящему командиру.
— К дому! Держаться вместе, оружие к бою! — коротко скомандовал он. Пригнувшись, все пятеро, резко побледневшие и готовые ко всему, бросились к подъезду, клацая затворами автоматов.
— Двенадцатый вызывает базу! Код два. Повторяю, код два! База, ответьте двенадцатому! — почти кричал на бегу в рацию Нетребин.
— Двенадцатый, докладывайте! — секунду спустя вырвался из рации нервный мужской голос.
— Цандера, дом семь. Слышим женский голос и детский плач. Просят о помощи. Срочно подкрепление, как поняли меня?!
— Двенадцатый, вас понял. Направляем к вам ближайший патруль и опергруппу. Приказываю занять позиции вокруг дома. В здание не входить, вести наблюдение, прием!
— Есть занять пози… — отвечал капитан, когда до них вновь донесся женский крик:
— Скорее! Спасите нас! Спасите!!! Быстрее!!! Быстрее сюда! Ребенок погибает!!! А-а-а-а, господи!!!
Плач ребенка действительно стал звучать заметно громче.
— База! База! Вызывает двенадцатый! Женщина с ребенком кричит, что они в опасности! Срочно прошу разрешения на проникновение в здание! Как поняли?
— Окружить здание до прибытия опергруппы! — настойчиво выпалил дежурный. — Это приказ! Прием!
Не успел он договорить, как из пятиэтажки вновь раздался леденящий вопль:
— Боже, а-а-а! Помогите, помогите!!! Умоляю, спасите ребенка!
Теперь вместо детского плача был слышен кошмарный визг.
— Андрюша, нет!!! Нет, господи!!! Помогите!!! — метался в стенах трехподъездной хрущевки голос, искаженный ужасом и отчаянием.
— База, ситуация критическая! Нападение на женщину с ребенком! Подкрепления нет! Срочно приказ на вход! — орал в микрофон рации Нетребин, засевший за хилым кустом напротив входа в первый подъезд. На этот раз ответ дежурного офицера задерживался.
— Сенин, Вострухин, Рябов! По моей команде заходим внутрь! Я с Вострухиным в первый, Рябов с Сениным — идете во второй, Муртазин прикрывает до прибытия подкрепления! — сдавленно прокричал капитан, не дожидаясь приказа.
Он вслушивался и всматривался в опустевший дом, безрезультатно стараясь понять, откуда исходит вопль. Было ощущение, что он звучит из всего дома разом, будто сами стены хором умоляли о помощи.
— Па-ма-ги-и-ите! Боже, умоляю, скорее!!!! Мой мальчик, а-а-а-а! — раздавался крик, больше походивший на стон агонизирующего животного.
Вдруг Нетребин понял, что детского крика он больше не слышит. «Если ребенок погибнет, я с этим не смогу жить», — пронеслось в голове у капитана, судорожно сжимавшего рацию. В ту же секунду она ожила, наполненная властным голосом первого зама командующего 2-й отдельной бригады внутренних войск:
— Капитан Нетребин, вход в здание разрешаю!
— Пошли! — скомандовал капитан, на ходу крикнув в рацию «Приказ понял, заходим». И они ворвались в подъезд под аккомпанемент истеричного женского вопля.
Лишь только Нетребин оказался в подъезде, как инстинкт самосохранения обжег его, опережая разум. Прежде чем капитан успел осознать происходящее, он уже инстинктивно разворачивался назад, к бегущему вслед за ним сержанту Вострухину. В этот момент понимание ситуации враз навалилось на него, наполнив страхом. С улицы, сквозь распахнутую дверь подъезда, доносился крик женщины. Но только в подъезде его слышно не было, а ведь окна и балконы были пусты, да и на крыше никого не было. Казалось, что теперь женщина кричит на улице неподалеку от дома. К ужасу капитана, звук вдруг стал стремительно удаляться, затухая, словно пострадавшая убегала прочь от дома, не переставая умолять о помощи. «Фантом!» — мелькнуло в голове Нетребина.
— Назад!!! — рявкнул он прямо в недоуменное лицо Вострухина.
Ближайший патруль, подоспевший к хрущевке ровно тогда, когда патруль с позывными «двенадцатый» скрылся в подъездах, вломился в здание на подмогу братьям по оружию. Вместе с опергруппой и бойцами спецназа, которые прибыли полминуты спустя, они перерыли весь дом, от подвала до самой крыши. Каждую квартиру, стояки, мусоропровод.
Ни женщины, ни ребенка, ни четырех человек из патруля капитана Нетребина они так и не обнаружили. Невредимым остался лишь младший сержант Муртазин, который так и не вошел в дом, прикрывая остальных по приказу своего командира.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЬМИДЕСЯТОЕ

«Именно так! Действовать надо именно так. Принять правила, — твердо решил Васютин, вслушиваясь в свою интуицию. — Допустим, я в магазине… и в этом магазине я потерял свою семью, рассуждал Васютин. — И что делать в такой ситуации? Искать первого попавшегося менеджера и требовать встречи с директором, с владельцем, в общем — с самым главным. Ну, тогда мне к кассам».
Резким рывком опустив глаза в пол, чтобы не зацепиться взглядом за какой-нибудь предмет, который опрокинет его в очередной провал, Кирилл двинулся по направлению к кассам, лишь изредка быстро вскидывая осторожный взгляд, чтобы не сбиться с пути.
«Сейчас устрою скандал и буду требовать управляющего, — думал Васютин по дороге. — Тут главное, чтобы появился Аристарх, а по всем правилам этой игры он обязательно должен появиться. Тогда я ему и скажу, что мне нужно поговорить с хозяином. Отказать мне в такой встрече он не может, опять же исходя из правил. А если откажет, тогда что? Тогда… надо будет ему в обмен на разговор с его боссом предложить что-то такое, отчего он не сможет отказаться. И что же это я ему могу предложить? Нет, стоп…. Предлагать надо не ему, а магазину. А что нужно от меня магазину? Провалы ему нужны, вот что. Мой страх. Значит, предложу провалы. Если он мне первый что-нибудь не предложит. Предположим, что у меня получилось и я попал к тому, кто выше Аристарха по рангу. А вдруг его не существует, вдруг главный и есть этот Аристарх? Нет. Он явно кому-то подчиняется. Он частенько говорил „мы“. И когда предупреждал меня по поводу поиска семьи, тоже сказал, что администрация меня предупреждает. Есть кто-то над ним, это точно. И что этот кто-то мне скажет? Посмотрим. Главное — добраться до него».
Размышляя и так и не поднимая головы, Кирилл вскоре дошел до касс. Он понял, что оказался у цели, услыхав треньканье кассового аппарата и тихие голоса — один мужской и один женский. Сделав еще несколько широких шагов вперед, он поднял глаза. «Так, вот я и пришел. Здесь провалов быть не должно, сейчас они мне совершенно ни к чему», — подумал он, с облегчением глядя на уже знакомого ему кассира в униформе.
Он сидел за кассой, а перед ним стояла женщина средних лет, по виду ровесница жены Кирилла. «А если Оля уже… — вспыхнула мысль где-то на краю его сознания. — А вот такую возможность я не просчитал, — сообразил Кирилл. И тут же понял, почему он раньше не подумал об этом. — Потому что она не могла, — твердо проговорил про себя Васютин, успокаивая всколыхнувшиеся нервы. — Не могла Оля сдаться, ведь она здесь с Женькой. Даже если они и не вместе, она его тоже ищет и к кассам не пойдет. Да и Аристарх сказал, что они будут мешать моим поискам. Значит, они здесь, в зале».
Васютин подошел к женщине поближе, остановившись буквально в паре метров от нее. Брюнетка, среднего роста, крепкого телосложения. Одета в теплый спортивный костюм и беговые кроссовки. «Вышла, поди, с утра на пробежку, а когда возвращалась, решила зайти в магазинчик за водичкой. Вот так скорее всего здесь и оказалась», — живо представил Васютин сценарий ее исчезновения. Вытирая руками заплаканные глаза и шмыгая носом, она покорно стояла перед кассой, опустив голову вниз, будто старалась не видеть кассира.
— Я вас уверяю, что процедура совершенно безболезненная, — говорил ей кассир елейным голосом. — Но если вы сомневаетесь, то еще можете вернуться обратно в зал, прямо сейчас.
Услышав эти слова, бывшая жительница Останкина испуганно вздрогнула. Подняв глаза на кассира, она сказала охрипшим шепотом:
— Нет, нет… Я не смогу. Я приняла решение. Точно не будет больно?
— Это мы вам гарантируем на все сто процентов, сударыня. Вы абсолютно ничего не почувствуете, — чуть нараспев заверил ее кассир.
«Так, сейчас самое время», — подумал Васютин, подойдя вплотную к кассам. Женщина подняла голову на Кирилла и тут же опустила ее вновь, с трудом сдерживая рыдания.
— Я вам, девушка, искренне не советую этого делать, — громко сказал Кирилл, дотронувшись до ее руки.
— Вы просто… просто не знаете, что я там пережила. Я снова это пережить не смогу, никогда не смогу, — тихо произнесла она срывающимся голосом, не поднимая глаз на Васютина.
— Надо бороться! — заметно повысив голос, произнес Кирилл. Но та лишь безвольно махнула рукой, стараясь сдержать рыдания, рвущиеся из нее прямо на кассу.
— Молодой человек! — недовольно начал кассир, возмущенно глядя на сыщика. — Вы мешаете мне работать.
— Что?!! — немного наигранно вскрикнул Васютин. — Да что ты себе позволяешь, урод проклятый! — заорал он на парня за кассой.
— Прекратите мешать расчету, молодой человек!
— Почему это я должен прекратить? Скорее прекратить должен ты, ублюдок! — выкрикнул ему в лицо Кирилл. — Да я тебе сейчас башку оторву! — угрожающе зашипел Кирилл, подавшись вперед и стараясь выглядеть как можно более агрессивно.
— Умоляю, не надо! Не сейчас! — попросила женщина Васютина, всхлипывая и мелко вибрируя. — Я не могу больше ждать, это невыносимо. Я хочу, чтобы для меня все уже наконец-то закончилось. Не мешайте ему, прошу вас.
И хотя Кириллу было по-настоящему жалко женщину, он взревел, потрясая в воздухе кулаком, словно покупатель с бракованным пылесосом:
— Да вы вконец рехнулись, дорогуша! Не понимаете, что творите!
— Молодой человек, вы мешаете нам производить расчет! — отреагировал на этот выпад кассир, не спеша произнося слова подчеркнуто ледяным тоном. — Немедленно прекратите! Иначе я буду вынужден применить к вам санкции.
— Санкции? Ах ты говнюк безмозглый! Ты мне угрожать будешь, сволочь? — закричал Васютин, брызжа слюной в лицо кассиру. — Я тебе покажу, мразь тупая! Сейчас я тебе покажу! — продолжал орать Васютин, стараясь сыграть как можно правдоподобнее. — Я требую управляющего, немедленно!!!
Он хотел было добавить еще что-нибудь угрожающее, но услышал за спиной еле уловимый шорох. И тут же кто-то оказавшийся сзади взял его за локоть крепкой, стальной хваткой. Кириллу даже почудилось, что тонкие твердые пальцы погрузились внутрь его локтевого сустава.
— Вы, голубчик, вновь скандалить изволите, — услышал он знакомый голос, шипящий ему на ухо.
Неловко обернувшись, Кирилл увидел Аристарха. Не отпуская локтя, стиснутого хищными пальцами, управляющий поволок Васютина прочь от кассы. Кирилл на ходу попытался развернуться к управляющему лицом, да только из этого ничего не вышло. Без видимых усилий Аристарх тащил скандального посетителя вперед, словно Васютин был трехлетним мальчишкой. Крупный мускулистый подполковник в отставке, уверенный в своем физическом превосходстве над подавляющим большинством весьма сильных мужчин, вдруг понял, что если бы дело дошло до драки, он бы ничего не смог противопоставить этому человекообразному существу. Но осознание своей беспомощности перестало беспокоить Кирилла, как только управляющий отпустил его руку, оттащив Васютина на приличное расстояние от кассы и развернув его к себе.
Взглянув на Аристарха, стоящего в полуметре напротив, он просто забыл про его колоссальную силу. Он смотрел на него словно завороженный, с трудом узнавая того, кого видел еще несколько часов назад. Лицо Аристарха необъяснимым образом изменилось. Все его черты стали резче, а пропорции исказились. Глубоко посаженные, крохотные глаза оказались слишком широко расставленными, что придавало ему некоторую схожесть с бультерьером. Щеки, которые раньше были тонкими и впалыми, сделались рыхлыми, морщинистыми и подвисшими. Скулы сильно обострились и торчали из лица, возвышаясь над щеками, словно какое-то инородное тело. Рот его стал меньше, при этом десны выпирали вперед намного сильнее, будто старались выпихнуть уродливые зубы из-под тонких бледных губ. А подбородок, еще недавно маленький, круглый и невыразительный, теперь торчал вперед острым клином, словно пасть какой-то невиданной рептилии. И лишь главная черта его лица оставалась неизменной, позволяя узнать в нем прежнего управляющего. Оно было все таким же дисгармоничным, что делало его по-звериному уродливым. И еще Васютину показалось, что тот стал чуть выше.
— Позвольте поинтересоваться, милейший Кирилл Андреевич, что это вы себе такое позволяете, — гневно спросил Аристарх, глядя в лицо Кирилла рыскающим злобным взглядом крошечных хищных глаз.
— Успокойтесь, господин управляющий, — ответил Васютин, продолжая ошарашенно разглядывать новое лицо Аристарха. — Вся это сцена — просто фальшивка. Я специально затеял ее, чтобы добиться встречи с вами.
— Вот как? Должен заметить, сударь, что такое ваше поведение в высшей мере эгоистично и безнравственно. Вы так не считаете?
— У меня не было другого выхода. А я должен заметить, что ваша внешность очень сильно изменилась за прошедшие несколько часов.
— Это издержки моей работы. Впрочем, не сочтите за грубость, но моя внешность вас никоим образом не касается, как и ваша — меня. И вообще… Речь сейчас не обо мне, а о вашем недостойном поведении, милостивый государь.
— Простите, но мне необходимо было увидеть вас.
— Что ж, допустим. И чем же продиктована сия необходимость?
Васютин чуть помедлил, лихорадочно обдумывая следующую фразу.
— Во-первых, я искренне хотел бы извиниться перед вами за мою бестактную выходку.
— Если я все правильно понимаю, вы, Кирилл Андреевич, имеете в виду вашу попытку убить меня, не так ли?
— Мое поведение было необдуманным и агрессивным, я с этим согласен. Но убивать вас я не хотел, поверьте.
— Отчего же тогда, скажите на милость, вы выстрелили мне в голову?
— Я прекрасно понимал, что убить вас здесь мне никак не удастся. Да и вы сами мне об этом сказали, помните? Так что когда я стрелял в вас, то знал, что не причиню вам вреда.
— Допустим, вы правы, и я принимаю ваши извинения. Но сдается мне, благородное желание загладить свою вину не единственный и не главный ваш мотив.
— Да, вы правы. Главная причина нашей встречи — моя просьба… или даже мое требование.
— Вот как? Позвольте узнать, в чем же его суть?
— Мне нужно увидеться с хозяином.
— Боюсь, Кирилл Андреевич, что я вас не понимаю. С хозяином, простите, чего? — недоуменно спросил управляющий. Звериные черты его лица окрасились выражением искреннего удивления.
— Вы меня прекрасно понимаете, Аристарх, — со сталью в голосе ответил Васютин, пристально глядя собеседнику в глаза. — Я требую встречи с вашим хозяином и хозяином… всего этого, — он обвел рукой зал магазина. — Я уверен, что это один и тот… одна и та же сущность, так ведь?
— Возможно, — уклончиво ответил Аристарх, отведя глаза куда-то вбок.
— Вы же не вправе отказать мне в этом.
— Само собой разумеется, что не в праве. Вопрос в том, сможете ли вы попасть к нему, и… кстати, что является целью этой аудиенции?
— У меня одна цель в жизни, и вы о ней знаете.
— Но я же открыто предупредил вас о нежелательности таких действий!
— А сейчас я вас открыто предупреждаю, что сделаю все, что смогу, и больше, чем смогу, чтобы добиться своего.
— Право, я вами восхищаюсь, Кирилл Андреевич. Вы воистину бесстрашный русский офицер.
— Не льстите мне, Аристарх. Просто я потерял все, ради чего стоило жить. Терять мне больше нечего. Так как мне попасть к хозяину?
— Я поспешу вас обрадовать, мой дражайший Кирилл Андреевич. Чтобы лицезреть того, кого вы изволите называть хозяином, вам не потребуется ни просьб, ни требований. Надо лишь дойти до его кабинета, да после этак изловчиться, чтоб он не сожрал вас живьем еще прежде, чем вы успеете произнести хоть слово. Признаюсь честно, как на духу… Я бы не стал даже пытаться провернуть этакое дельце. Но если вам нечего терять, так вам и карты в руки.
Аристарх хищно подмигнул Васютину, который вдруг заметил, что один глаз управляющего начал медленно увеличиваться, становясь чуть больше другого.
— А дорогу я вам покажу немедля-с. Прошу следовать за мной, отчаянный русский офицер.
Аристарх сделал театральный приглашающий жест рукой и тихонько, но не таясь, захихикал так, как могла бы смеяться пятилетняя девочка.
Они двинулись в противоположную часть супермаркета, неспешно проходя магазин наискосок. Когда, миновав пару секций, они пересекали отдел со спортивными товарами, Васютин сказал вполголоса, ни к кому не обращаясь:
— Дорога к кабинету хозяина будет вымощена провалами.
— А вот это от вас зависит, любезный, — отозвался Аристарх, который шел на полшага вперед. — Хоть вы в меня и стреляли, не желая моей смерти, я все же вам малость подсоблю, исключительно из уважения к Министерству внутренних дел. Станете глаза в пол прятать, жмуриться или бегать опрометью — из провалов лет сто не выберетесь. Там надобно широту взгляда иметь, а бегать совсем ни к чему.
— Стеллажей не будет, да? Другой принцип? — спросил Кирилл, сделав пару широких шагов и поравнявшись с управляющим.
— Да вы не беспокойтесь понапрасну. Совершенно неважно, осилите вы дорогу или нет. Будут ли ваши пустые мучения долгими или скорыми — все одно… Съест он вас, любезнейший Кирилл Андреевич. Он у нас такой лакомка!
— Это вы в иносказательном смысле?
— Я-то? Да, в иносказательном. А вот он — сожрет в самом буквальном.
— А может… все-таки приоткроете завесу тайны? Расскажите, как меня жрать-то будут… Жутко любопытно.
— Не стану портить вам впечатление, уж извините, голубчик, — пробурчал себе под нос Аристарх, уши которого стали потихоньку сморщиваться. — И так я излишне вас просветил. Довольно, пожалуй. Скажу лишь, что коли вы переступите порог того зала, куда мы с вами путь держим, выйти оттуда той же дорогой не пытайтесь. Неизвестно, что с вами приключиться может, да-с.
И управляющий прибавил шагу.
«Аристарх — часть этого пространства, плоть от плоти, это очевидно, — посматривая на него, думал Васютин. — Все эти изменения в его внешности — просто отражение текущих событий магазина. Что-то вроде бортового журнала. Каждая его клетка реагирует на изменения — вновь пришедших, ушедших, на провалы… Да Бог его знает на что еще. А потому он досконально знает, что и где происходит, как и полагается хорошему управляющему. Интересно, он понимает, как я сюда попал? Точно знает, что намеренно, так прямо и сказал. Но про кликушу ни слова. А может, потому и ведет меня к хозяину, что мне ведьма на фантом указала? А ведь между ними многовековая вражда. Ну, любопытству моему недолго осталось. Назад-то дороги нет… Сейчас моя главная задача — иметь широту взглядов, как сказал Аристарх. Если смогу избежать провалов — есть шанс дойти. А если не смогу… Как он там сказал-то? Лет сто не выберусь. Их там, наверное, очень много. Или… Или просто эти провалы по-другому сжирают время. Нырнул в детство на денек, вернулся — двадцать лет прошло. Пять раз нырнул — вот тебе сотня».
Тревожные размышления Васютина прервал управляющий, правый глаз которого за время пути стал еще больше.
— Ну, вот мы почти и пришли, — сказал он, сворачивая из узкого прохода меж стеллажей на просторную прогалину, разделяющую отделы. Напротив них, метрах в десяти, высилась нарядная арка из разноцветных шаров. Над ней, свисая с потолка на тросах, красовалась большая цветастая вывеска. «Все для праздников и торжеств» было написано на ней.
— Или это случайность, или хозяин с юмором, — сказал Кирилл Аристарху, глядя на надпись.
— Случайный юмор, — серьезно ответил тот. — Вряд ли нам суждено когда-нибудь свидеться, любезнейший Кирилл Андреевич. Прощайте! Скучать я по вам не стану, прошу великодушно простить за прямоту. И помните — в людей стрелять нехорошо, даже без злого умысла.
Васютин собирался попрощаться с монстром, да не успел. Аристарх вновь исчез со скоростью, недоступной человеческому глазу. Со стороны это походило на киномонтаж, но Кирилл знал, что его провожатый просто перешагнул в какой-то из коридоров многослойного пространства, где разворачивается другая трагедия.
Медленно вздохнув, Васютин шагнул в сторону арки из шаров. «Все для праздников, значит… Широта взглядов. Вполне возможно, что здесь провал может последовать за чем угодно, а не только за символичной вещью. Что же он имел в виду? Или просто так ляпнул?»
Остановившись в метре от секции, он размашисто перекрестился, поцеловал нательный крест и тремя быстрыми шагами оставил арку позади.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЕРВОЕ

Слова «мертвые — наша паства», сказанные могучим рыжебородым монахом, прозвучали в стенах Свято-Данилова монастыря. Словами они оставались недолго. Спустя несколько мгновений они превратились в волю Божию, сковав высшей целью трех священников. Отныне общее дело поведет их сквозь суетные дни, наполнив жизнь смыслом, которого многие не имеют и тщетно стараются отыскать. Бессилие перед людским горем больше не будет глодать их души, день за днем пожирая крупинки веры в себя и в собственное предназначение.
Они станут служить чин отпевания усопших и божественные литургии. Не зная имен тысяч неупокоенных, лежащих в Останкине, они будут отпевать их по святцам, поименно. Трое монахов станут служить в останкинских церквях, раз за разом освобождая души, прикованные к этой земле.
Так было решено отцом Алексием и его соратниками. В тот же день он был принят митрополитом Московским в стенах Священного Синода. Беседа их была краткой, ведь они поняли друг друга с полуслова. Необходимо было лишь получить благословение и поддержку Патриарха да решить вопрос с доступом в закрытые храмы режимного района.
Спустя несколько часов, ближе к вечеру, митрополит Московский и отец Алексий прибыли на аудиенцию к патриарху. Его Святейшество ждал их, сидя на резной садовой скамейке, что стояла рядом с величавыми, высокими березами в дальней части патриаршей резиденции. Патриарх любил это место, где он нередко скрывался от мельтешащей мирской суеты, которую несли ему церковные будни. Он бывал здесь даже зимой, неспешно прогуливаясь мимо заснеженных берез. Его ближайшее окружение знало, что если патриарх назначил встречу на этой скамейке, значит, речь будет идти о чем-то таком, что превышает протокол и бюрократию.
Завидев гостей, Его Святейшество поднялся им навстречу, всколыхнув еле заметную охрану, стоявшую невдалеке. Приложившись к руке Верховного иерарха и получив его благословение, священники и Его Святейшество медленно двинулись по аллее, уходящей в глубь резиденции.
— Благой почин, братия. Жаль, что повод такой нам для этого понадобился, — сказал Патриарх, прерывисто вздохнув и огладив бороду.
— Отпевание будем служить по святцам — это единственный выход из положения, — пояснил ситуацию отец Алексий. Глава РПЦ согласно кивнул.
— По самым общим оценкам историков, в Останкине около двадцати тысяч неотпетых покоится, — продолжал монах. — Место это издревле гиблым считалось, а все же люди всегда здесь жили. А вот ушли впервые.
— Может, то и неплохо, что ушли. Плохо то, что невинные страдают, семьи рушатся. А этого мы допустить не вправе, — ответил Его Святейшество. — И церкви открыть надо. Храмы там просто необходимы, — добавил он, обращаясь к митрополиту.
— Московская патриархия уже занимается этим вопросом.
— А кто служить станет? — поинтересовался Патриарх.
— С благословления Вашего Святейшества, я и двое моих сподвижников из Троице-Сергиевой лавры.
— Благословляю вас, братия, на богоугодное дело и службу во имя веры и церкви Христовой, — перекрестил патриарх отца Алексия и митрополита. — А я завтра же первым делом буду обсуждать этот вопрос с государством, на самом высоком уровне. Нельзя нам теперь с этим медлить. Благое начинание наше оставим пока в тайне. Надежнее будет.
Гости согласно закивали.
Дойдя до конца аллеи, священники направились назад к скамейке. Патриарх сделал чуть заметный жест рукой. Тут же рядом с ним появился крупный и вместе с тем неприметный мужчина в безупречном темном костюме. Его Святейшество сказал что-то вполголоса, и тот исчез. Он появился вновь, когда патриарх прощался со своими гостями, и протянул ему небольшой бумажный конверт.
— Буду молиться за вас и за успех нашего дела. А это вам, отче, и вашим сподвижникам из Троице-Сергиевой лавры, — сказал Его Святейшество, протягивая конверт монаху. Поблагодарив патриарха и попрощавшись, митрополит и отец Алексий пошли к воротам резиденции, где их ждала машина.
Пройдя несколько шагов, монах с нетерпением распечатал конверт. В нем лежали три канонических креста на толстой черной тесьме, весьма искусно вырезанные из дерева.
— Патриарх большую честь тебе оказал, не каждому дано, — кивнув на кресты, сказал митрополит.
— Да, — кивнул Алексий.
— Берегите их.
— Да, — вновь согласился монах, убирая подарок в карман.
— Я вижу, ты и не понял ничего. Его Святейшество сам эти кресты мастерит.
— Как сам? — удивленно переспросил Алексий.
— Как? С молитвой, руками да инструментом. Сам и освящает.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЕМЬДЕСЯТ ВТОРОЕ

Оставив арку позади, Васютин остановился, обшаривая пристальным взглядом интерьер отдела «Все для праздников и торжеств».
— Хреново дело, — пробормотал он, поняв, что эта секция супермаркета, по сути, ничем не отличается от остальных. Такие же стеллажи, напольная плитка, большие пластиковые корзины с мелким товаром. С ходу понять, как здесь работают эти чертовы провалы, было невозможно. А значит, будут сюрпризы, как и полагается на праздниках и торжествах. Он стоял перед вытянутой площадью торгового зала, словно боец перед полосой препятствий. Вот только препятствия тщательно скрывались, обещая стремительно наброситься на него исподтишка. Продолжая вглядываться в ряды стеллажей, он старался разгадать замысел, направленный против него.
«Плитка на полу? Какой-нибудь оттенок, не такой, как у остальных, — и ты летишь в счастливую школьную пору. Вряд ли, — мысленно дискутировал сам с собой Кирилл. — Что еще? Цены на товары? Пятьсот рублей — провал. Да нет здесь цен! А может… может, лампа начнет мигать. Широта взглядов… О чем же это он?»
Настрогав целую охапку слабеньких гипотез, он все же медленно пошел вперед. Пройдя пять метров, понял, что найти очевидную ловушку не удастся. Придется идти как по минному полю. Миновав метров десять, Кирилл замер как вкопанный. Он готов был поклясться, что слышит шаги. Сделав на время самым главным органом организма ухо, Кирилл понял, что звук медленно приближается. «Ей-богу, идет кто-то! — понял он. — Главное, чтоб этот кто-то был доброжелательно настроен».
Несколько секунд спустя уже можно было отчетливо разобрать тихий звук голоса. Он не то ритмично напевал, не то читал стихи. Порывшись в пыльных архивах своей памяти, Васютин готов был поспорить, что это детская считалочка. А еще через пару секунд она показалась ему чертовски знакомой. И звук шагов такой, как будто кто-то бежит вприпрыжку. Сомнений не было, к нему приближался ребенок. Скакал вприпрыжку. И считалка была ему очень знакома, но откуда? Внезапно Кирилл понял, что так декламирует детское коллективное творчество его сын Женька. А звук все нарастал. Сделав еще пару шагов вперед, Васютин решил остановиться, ожидая развязки.
Острая эмоция, балансирующая между экстазом счастья и приступом паники, кольнула его сознание, заставив вздрогнуть. Поначалу мозг отказывался принять то, что он отчетливо воспринимал — к нему вприпрыжку бежит сын. Он узнал его по особому тембру голоса. И поборов нервный ступор, он с трудом сдвинулся с места ему навстречу. Неверие, смешанное с восторгом, длилось всего несколько секунд. Затем грянул шок. Он совершенно отчетливо слышал Женькин голос и даже мог разобрать слова считалочки про ножик, туман и карман. Ошибки быть не могло, ведь голос своего ребенка — самое святое звучание во Вселенной. Справившись со ступором, Кирилл рванул вперед по коридору навстречу своему ребенку.
Прямо на бегу в нем разбушевался разрушительный конфликт:
«Они тебе противостоять обещали, если станешь семью искать. Какие-то провалы невиданные сулили и хозяина, который живьем ест. И сразу же после этого Женька бежит к тебе, живой, веселый, считалочку напевает. Ты идиот? Стоп! Это что-то опасное, созданное специально для тебя!» Продолжая бежать, он понимал, что не увидит Женьку. Понимал, но не мог поверить, как не верят люди в раковый диагноз, когда они еще полны сил и ничего не болит.
Остановился он лишь тогда, когда сынишка выскочил из-за поворота. И тогда он принял этот невероятный счастливый исход. Принял на какую-то долю секунды, ведь спустя мгновение все стало понятно. Ребенок, его родной ребенок, остановился, смотрел на него и улыбался. Не кинулся к нему в слезах, не вскрикнул от неожиданной радости. Просто встал. «Вот оно — принципиальное отличие этого отдела. Фальшивые люди», — мелькнуло в голове у Васютина.
— Папочка! — капризно произнес не его сын, совершенно идентичный его сыну. — Папочка, что ж ты за урод-то такой, а? Ведь дядя Аристарх сказал тебе, что не надо нас здесь искать! А ты не послушался. И что, как ты думаешь, сейчас со мной будет из-за твоего ментовского упорства? А вот ты отгадай!
Васютина волнами колотил нервный озноб.
— Кто ты такой? — спросил он дрогнувшим голосом, рассматривая фальшивого человека. Видеть сына, пусть и не настоящего, было чертовски больно.
— Я Женя Васютин. А ты — жестокий ублюдок, папуля. Будешь отгадывать?
Васютин промолчал, утерев выступившие слезы. Он хотел было отвернуться, но не смог. Вид сынишки притягивал его взгляд, словно он был под гипнозом.
— Значит, не будешь? Ну и не надо. Ты просто знай, что все это произошло со мной из-за тебя. А могло бы и не произойти, если бы ты, мразь тупая, просто-напросто наскреб бы немного мозгов, чтобы понять, с кем имеешь дело. А теперь — вот чего… Смотри!
Сказав это «смотри» задорным звонким голоском, Женька деловито достал из кармана небольшой походный нож.
— Острый! — восторженно произнес он, осторожно потрогав лезвие пальцем. Ловко перехватив его в правую руку, он широко размахнулся…
«Закрой глаза!» — взвизгнуло у Кирилла где-то в самом центре души. Но он не успел.
…размахнулся и рывком воткнул лезвие по рукоятку в шею. Оно вошло слева, на уровне челюсти. Алые брызги веером обдали плиточный пол.
— Мне, папочка, очень больно, чтоб ты знал, — сказал он и рванул нож вправо, распоров шею. Кровь хлынула тугим напористым потоком, заливая нарядный бежевый костюмчик, отчего он быстро становился бордовым. Рванув еще раз, Женька полностью перерезал себе горло, после чего, перехватив нож поудобнее, с силой повел ножом в обратную сторону, обнажив шейные позвонки. Уверенно полоснув еще раз, он схватил себя свободной рукой за волосы, откинув голову назад. Приноровившись, ударил ножом в позвонки, глубоко воткнув лезвие. Немного покачав залитый красным нож, он стал с треском ломать кости. Быстро справившись с ними, принялся протяжно полосовать мышцы, на которых еще держалась голова. В несколько движений закончив собственную казнь, он поднял голову на вытянутую руку и протянул ее вперед.
— Вот как я умею! — произнесла голова сквозь пузырящиеся потоки крови, льющиеся изо рта. Размахнувшись, обезглавленный труп ребенка кинул голову в сторону Васютина. Упав в нескольких метрах от него, она сказала, хрипло булькая:
— Это тебе на память. Своди башку в «Макдоналдс». Хэппи милл, мороженое. Дети это любят.
Пошатнувшись, тело упало, глухо стукнувшись об пол.
— Тихо! Тихо! Это шоу, просто очень реалистичное. Фильмы ужасов видел когда-нибудь? Ну и чего тогда психовать? Тихо! Просто картинка! Картинка, и все! И все! — сиплым шепотом заговаривал себя Кирилл, словно строя плотину, чтобы не подпустить к себе эмоции, которые были куда сильнее любого страха. Несмотря на все усилия, в нем урча закипала нервная дрожь, а в горле почти физически чувствовался нож.
«Контроль! Контроль! — приказывал себе Васютин, стараясь удержаться под ударом адреналиновой волны, разбивающейся об его выдержку. Его психика трещала по швам, грозясь расползтись в лоскуты. Внезапный приступ рвоты согнул его пополам, а перед глазами поплыли мутные алые круги. — Держись! Иначе все зря! Контроль! Поблевать можно, сломаться — права не имеешь!»
Отвернувшись от лежащей головы, он сел на пол, пытаясь укротить крупную конвульсивную дрожь. Слезы полились из глаз, а дыхание пустилось в рваный джазовый ритм от непредсказуемых спазмов. С трудом отдышавшись, Васютин попытался подняться, но мелко вибрирующие ноги не слушались его. Тогда, встав на четвереньки, он пополз мимо обезглавленной копии Женьки, стараясь не обращать внимания на огромную алую лужу, которая тянулась к нему узким отростком, словно пытаясь лизнуть.
Оставив труп фальшивого сына позади, Кирилл с третьей попытки все же встал на ноги и, чуть шатаясь, пошел вперед.
«Вот в чем была угроза Аристарха, — догадался он, гоня от себя жуткую картину Женькиного самоубийства. — А может, это не просто угроза? Нет, Женька жив. И Оля тоже. Они нужны им, чтобы отдавать энергию во время провалов. Провалы… С чего же они здесь начинаются?» — думал он сквозь обрывистые кровавые картинки, которые настырно лезли ему в голову.
Отойдя с десяток метров от места жуткой сцены, он бессильно остановился. «А вдруг? Да, вполне возможно… Фальшивые люди. Именно они запускают механизм возврата в прошлое. Но почему же этого не произошло? Почему? — Сделав несколько шагов вперед, он понял. — Я слишком быстро догадался, что это не мой сын. И не побежал к нему, не стал обнимать, не схватил на руки. Как только бы я до него дотронулся, то сразу бы провалился… Нет, как-то слишком просто… Сразу было понятно, что это не Женька, он бы так себя не вел. Настоящих жену и сына мне скорее всего не покажут. Только чтобы заманить куда-нибудь. А вдруг покажут?»
Кирилл признался себе, что отличить фальшивку от реального человека он сможет лишь по поведению, а вот чисто зрительно — нет. «И если не обращать внимания на тех, кто появится, то ведь можно не обратить внимания и на жену с сыном, если это будут действительно они. И как быть? Поначалу присматриваться. А если в следующий раз фальшивки будут вести себя совершенно естественно? Бросятся ко мне в слезах, что тогда-то делать? В любом случае… поначалу — никаких реакций. Дальше — по интуиции».
Твердо решив, что именно так и будет делать, он вдруг услышал пронзительный женский крик, наотмашь полоснувший его по нервам.
— Кирюша! — прозвенел родной голос, отразившийся эхом от гулких стен магазина, и, прокатившись по бесконечным рядам стеллажей, вонзился в его мозг.
— Оля!!! — крикнул Васютин в ответ, прежде чем успел что-либо подумать. — Твою мать, нет! — шепотом произнес он, когда почувствовал обрушившееся на него головокружение, ставшее началом его третьего провала.
…На этот раз Кирилл мучился куда дольше, за несколько часов пропитав потом и страхом купленную на вырост, нарядную, клетчатую фланелевую рубашку, слегка сборившую под школьной формой пятиклассника. Еще перед первым уроком они с Генкой и Стасом, с его лучшими школьными друзьями, высунулись в открытое окно, тянувшее в класс математики пахучее майское тепло. Болтая о всякой чепухе, они с высоты третьего этажа разглядывали старшеклассников из 9-го «Б», куривших внизу, на заднем дворе школы. Когда в коридоре заслышался тяжелый стук каблуков высокой грузной математички, Кирюха, начисто забыв про старших товарищей, смачно плюнул вниз, в открытое окно, демонстрируя свою крутизну всему классу. Неизвестно зачем глянув вниз, он столкнулся взглядом с огромным верзилой Димкой Москалиным, второгодником и самым отъявленным хулиганом школы.
— Сволочь!! А ну иди сюда, гад, вытирать будешь своей рожей! — услышал Васютин, еще не успевший осознать всю серьезность ситуации. Юркнув от окна, он одним прыжком достиг своей парты, когда его 5-й «А» здоровался с учительницей. Когда урок начался, первый испуг стал разрастаться внутри Кирюхи, уверенно превращаясь в ужас. Ему предстояла разборка с опасным и жестоким второгодником, который был для маленького Васютина самым страшным человеком из всех, кого он знал.
Поначалу он решил просто извиниться перед Москалиным. Но чем больше он думал над этой идеей, тем больше он представлял, как страшно будет это сделать. Жутковатые картинки унизительной расправы, свидетелями которой обязательно будут девчонки, становились все ярче и натуралистичнее. К концу урока, из которого он не воспринял ни слова, Кирюха понял, что из класса не выйдет — математики в этот день было две подряд, можно отсидеться в кабинете. Когда хриплый школьный звонок оповестил пятиклассников об окончании урока, бледный и потный Васютин показался из дверей класса в толпе своих товарищей, стараясь скрыться за ними от мстительного Москалина. Затравленно озираясь, он увидел, что в коридоре того нет. Стремглав бросившись в класс русского языка, что находился этажом ниже, он решил отсидеться здесь. Несколько раз Кирилл порывался броситься в учительскую, чтобы рассказать обо всем завучу. Или даже самой директрисе. Но перспектива прослыть стукачом лишь добавила ему смятения и страха. Словно перепуганный насмерть зверек, он петлял по школьным коридорам до конца пятого урока, пока не пришло время отправляться домой.
Из школы он вышел чуть живой. Выйдя за школьные ворота, он уже было поверил в немыслимую удачу, с приглушенной тревогой думая о завтрашнем дне. «А завтра я заболею. Скажу родителям, что живот разболелся, и не пойду в школу, а там… Там он все забудет», — с облегчением думал Кирюха, почти бегом улепетывая домой. А спустя несколько секунд он услышал позади топот. Вжав голову в плечи, он рванул быстрее, боясь оглянуться. И тогда раздался окрик.
Расправа была унизительной, как и предполагал Васютин. Наградив пятиклассника парой увесистых тумаков, Москалин на этом не остановился. Под дружный хохот школьников, направляющихся домой, он извозил Кирюху в первой попавшейся луже, с чувством вытерев об него ноги.
— Не трогай меня, а то я тебя… я тебе… — еле слышно лепетал пятиклашка, невпопад суча кулаками и глотая слезы.
Закончив показательную экзекуцию, второгодник с утробным хрюканьем втянул носом воздух и смачно харкнул на голову перепачканному Васютину, сидящему в луже.
— В расчете, — коротко постановил он, обвел торжествующим взглядом глазеющую детвору и пошел прочь, важно прикуривая на ходу.
От стыда не хотелось жить даже ради грядущих летних каникул. Жестокий смех школьников пожирал его самолюбие и гордость. Впервые Кирюха не хотел быть собой, ведь стыдился он не грязных мокрых штанов. И не плевка, запутавшегося в ежике его жестких рыжих волос. Он стыдился себя — своей беспомощности и трусости. Стараясь не разрыдаться, он неловко отряхнулся и поднял из лужи портфель.
Но самое главное потрясение этого гадкого дня ждало его впереди.
Хотя он и старался не смотреть на свидетелей своего позора, краем глаза все же заметил, что от расходящейся толпы отделились двое. К нему направлялись Стас с Генкой. Видеть сейчас он их не хотел, но все же подсознательно радовался им, ожидая дружеского утешения и поддержки. А когда они подошли к нему, тяжелая волна обиды обдала его изнутри. Кирюха смотрел на своих закадычных друзей, с которыми нередко искренне делился последним, и не мог поверить своим глазам. Не мог поверить, что они так просто и сразу предали его. Он знал, что они не полезут в драку с Москалиным — на такое бы в школе не решился никто, даже десятиклассники. Этого он от них не ожидал. Но Генка и Стас, рассматривая его, грязного, мокрого и оплеванного, не могли сдержать улыбок, сквозь которые прорывалось мерзкое хихиканье.
— Предатели, — зло выговорил Васютин, отворачиваясь от друзей.
— Да мы че, виноваты, что ли, что ты Москалину на башку плюнул?! — стал возмущенно оправдываться Генка.
— Мы тебя плевать не заставляли, — с трудом сдерживая смех, вторил ему Стас.
— Вы мне больше не друзья, — коротко отрезал Кирюха. И поплелся домой, волоча за собой тяжелую боль предательства тех, кого он еще минуту назад считал верными товарищами.
Кирилл вновь сполна пережил стыд от причитаний матери. И очнулся на холодном полу супермаркета, лишь когда униженный и преданный пятиклассник провалился в глубокий детский сон.
Проклиная себя за то, что так просто попался на Олин крик, Васютин первым делом посмотрел на часы и выругался:
— Почти двадцать часов! И за это время я прошел… метров двадцать, от силы, — бормотал он, глядя на длинный коридор, в конце которого виднелась массивная двустворчатая дверь. — Так, сейчас бегом к ней! И без единого звука… Ничего не слышу, ничего не вижу, ничего не говорю, — твердо сказал он себе, вздохнул и рванул вперед на неуверенных ватных ногах.
Не успел он пробежать и пяти метров, как все пространство его отчаянного спринта заполнилось стонами и воплями.
— Не бросай нас, Кирюшенька! — отчетливо услышал он голос своей жены, прозвучавший где-то слева и сзади.
Не сбавляя скорости, он заткнул уши указательными пальцами, так глубоко воткнув их в слуховые каналы, что стало больно. Швы напольной плитки мелькали под его ногами. Васютин бежал так быстро, как только мог, чувствуя лицом легкое щекотание встречного воздуха, который он стремительно рассекал своей плотной массивной фигурой. Раз за разом поглядывая на дверь, он с отвратительной ясностью понял, что та практически не приближается. Она будто играла с ним в догонялки, не желая подпускать Кирилла к себе. «Догоню! Во что бы то ни стало догоню тебя! Догоню, догоню, догоню», — повторял он как заклинание.
В то же мгновение он боковым зрением заметил, что стены стеллажей, вдоль которых Васютин мчался к своей цели, стали быстро раздуваться, увеличиваясь в объемах, словно резиновые. Пару секунд спустя они лопнули, как ожоговые пузыри. И тогда… из них потянулись руки. Изящные женские, грубые и большие мужские, крохотные ручки детей — все они звали его на помощь, стремясь ухватить Васютина хоть краешком пальцев.
— Нет! Не смотреть! — заорал Васютин, не сбавляя темпа. Теперь он знал, что даже одного его взгляда будет достаточно, чтобы рухнуть в провал еще на несколько часов. Этого он себе позволить не мог.
И потому продолжал нестись по коридору секции «Все для праздников и торжеств». Вдруг прямо перед его глазами выросла женщина с младенцем на руках. Молодая, современно одетая, с заплаканным, опухшим лицом. К груди она прижимала спеленатый, пронзительно плачущий сверток. Между ней и Васютиным было не больше трех метров. Моментально приняв решение, Кирилл всем телом бросился в сторону, не переставая бежать. И тут же почувствовал, как одна из рук, тянущихся к нему, резко схватила его за угол воротника. Он рывком зажмурился, чтобы, не дай бог, не увидеть тех, кто продолжал истерично молить его о помощи.
Пробежав несколько метров вслепую, он вдруг вспомнил, что говорил ему Аристарх по поводу беготни и закрытых глаз. Открыв глаза и перейдя на шаг, он посмотрел вперед и остановился. Лишь только он встал, как руки, тянувшиеся с полок, исчезли, а крики стихли.
— Вот суки, мать их! — яростно прошипел он, увидев то, что ожидал и боялся увидеть. Выход из секции, увенчанный так нужной ему дверью, был так же далеко от него, как и в тот момент, когда он только побежал.
— Так, понятно, — обернувшись назад, просипел Кирилл, тяжело дыша. Хотя дверь и не стала ближе, коридор между стеллажами сильно вытянулся, словно это он растянул его своим бегом. — Метров двести, не меньше, — произнес Васютин, оценивая расстояние до арки из ярких цветных шаров, через которую он заходил в секцию. Труп фальшивого Женьки валялся все там же, где он его оставил, но теперь был еле виден.
— Так я ничего не добьюсь, проклятый Аристарх был прав, — пробормотал себе под нос Кирилл и опустился на пол. С силой потерев лицо руками, он сжал виски и закрыл глаза. — Надо подумать, хорошенько подумать. Соберись! — вслух окрикнул он себя.
«Итак, надо добраться до двери — там выход. И там кто-то, кто и есть хозяин этого ада. Сделать это возможно, Аристарх не врал. С провалами, дай бог, все стало ясно. Осталось понять, как дойти до двери. Какие есть варианты?» Около часа Васютин сидел почти неподвижно, уставившись в пол, шевеля губами и изредка бормоча «нет, не так», «чушь полная», «бред какой-то» и еще что-то неразборчиво. Потом тень молниеносной догадки мелькнула на его лице, оставив после себя след недоверия, сквозь который виднелась слабая надежда. Ощупав плитку, на которой сидел, он быстро прильнул к ней лицом, разглядывая в упор.
— Ну-ка, попробуем, — чуть слышно прошептал Кирилл, поднимаясь на ноги.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЕМЬДЕСЯТ ТРЕТЬЕ

Информационное агентство «Русский новостной телетайп». 15 мая. 10.27 мск
Менее получаса назад в Москве в Министерстве внутренних дел закончилась пресс-конференция, посвященная последним событиям в Останкине. Министр внутренних дел Вячеслав Белов сделал ряд официальных заявлений и ответил на вопросы журналистов. Господин Белов начал свое общение с прессой с того, что признал факты пропажи офицеров и солдат 2-й отдельной бригады внутренних войск, а также сотрудников пожарной охраны, которые несут службу в Останкине. По словам министра, за восемь суток, в период с 4 по 12 мая, на территории Останкина произошло три чрезвычайных происшествия, в результате которых во время несения службы пропали без вести девять человек. Масштабные поиски на данный момент не дали результатов. Камеры слежения, установленные на улицах района, не зафиксировали чего-либо необычного. Белов отказался раскрыть подробности данных инцидентов, так же как и назвать имена пропавших, ссылаясь на тайну следствия. По его словам, имена пострадавших и обстоятельства их исчезновений будут названы только по окончании следственных действий. Белов заявил лишь, что воздействие паранормального феномена является основной версией, над которой работают следователи ФСБ. Кроме того, министр подтвердил, что эти девятеро остаются единственными пропавшими из числа сотрудников силовых министерств, которые до изоляции района не исчезали. Белов заверил журналистов, что Экстренный штаб делает все возможное для раскрытия данных инцидентов и для предотвращения новых исчезновений. Родственникам пострадавших предоставлена не только материальная поддержка, но и высококвалифицированная психологическая помощь.
Белов отдельно отметил, что в рамках операции по обеспечению законности в Останкине в районе работают ведущие российские ученые и их зарубежные коллеги.
Корреспондентом газеты «Новости дня» Иваном Скорниным был поднят вопрос о записи, сделанной канадским журналистом Ником Берроузом, которую транслировал в прямом эфире американский канал ABC. Министр Белов ответил, что по данному факту было проведено расследование с привлечением лучших специалистов по видеоинжинирингу. Его результаты однозначно свидетельствуют о том, что она сфабрикована в Останкине в конце прошлого месяца, до эвакуации района. По словам министра, при изучении здания, которое продемонстрировано в фильме Берроуза в качестве фантома, было доподлинно установлено, что видеоматериалы, подготовленные канадским журналистом, являются подделкой, созданной с помощью профессиональных актеров и спецэффектов. «Даже если бы пленка была подлинной, то никто не смог бы передать ее за территорию закрытой зоны, внутри которой действует строжайший режим безопасности», — добавил министр внутренних дел. Он призвал руководство телеканала ЛВС не идти на поводу у нечистых на руку журналистов и не демонстрировать в эфире сюжеты, способные ввести мировое сообщество в заблуждение и дестабилизировать обстановку вокруг «останкинского феномена». Также министр заявил, что готов предоставить руководству канала подробные доказательства того, что пленка фальсифицирована. Белов подтвердил, что на данный момент ни один так называемый фантом не был найден, следовательно, не существует и каких-либо материалов с его изображением. Министр отдельно обратил внимание собравшихся на тот факт, что версия о фантомах, имитирующих окружающую действительность, является лишь одним из предположений следователей.
Отвечая на вопросы журналистов, г-н Белов признал, что на данный момент все попытки силовых министерств и международной группы ученых объяснить природу Останкинского феномена не увенчались успехом. При этом он выразил уверенность в том, что объяснение будет непременно найдено. «Главное в этой ситуации то, что в такой сложнейшей ситуации государство смогло обеспечить безопасность населения. Гражданам, находящимся за пределами Останкина, ничего не угрожает», — сказал министр Белов. Говоря об итогах эвакуации, Белов заявил, что в закрытой зоне не осталось ни одного гражданского лица, кроме тех, кто находится там под охраной по долгу службы.
В завершение пресс-конференции министр внутренних дел Вячеслав Белов выразил искренние соболезнования семьям пропавших военнослужащих, пообещав сделать все возможное для их спасения.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЕМЬДЕСЯТ ЧЕТВЕРТОЕ

— Ну-ка, попробуем, — чуть слышно прошептал Кирилл, поднимаясь на ноги. Опустив голову и внимательно вглядываясь себе под ноги, он поставил ногу на плитку.
— Так, а теперь…
Аккуратно присев на корточки, Васютин вынул из кармана войсковой куртки небольшой бинокль. Оглядев сквозь него пол, он с чувством перекрестился и что было сил прыгнул вперед, точно на плитку, лежащую почти в двух метрах по диагонали от того места, где стоял. Присев, снова осмотрел пол в бинокль, аккуратно покручивая колесико настройки.
— Ага, вот оно, — удовлетворенно сказал он, готовясь к новому прыжку. Резко выдохнув, опять прыгнул, но уже на другую плитку, которая была почти на одной линии с прежней, но значительно правее. Со стороны могло показаться, что взрослый мужчина играет в классики.
Рассматривая плиточное покрытие в бинокль, он находил подходящую цель — плитку, чуть отличающуюся от остальных. Разница была еле заметной. На декоративном рисунке под мрамор некоторые линии были чуть толще. После каждого прыжка он посматривал на дверь, которая оказалась недоступной для него, словно небесное светило. И совершал следующий прыжок.
Скачущий с места на место подполковник в отставке, одетый в камуфляж, — выглядело все это весьма по-дурацки. Такой персонаж вполне мог возникнуть либо на сцене какого-нибудь провинциального ТЮЗа, либо в стенах дурдома. Впрочем, и самому Кириллу его идея, которую он проверял на практике, казалась немного идиотской. Он отказался от нее еще тогда, когда только заходил в секцию «Все для праздников и торжеств». Но после того как не смог добраться до двери, бежав к ней изо всех сил… Не говоря уж про сцену с Женькой, крик жены и руки, тянущиеся к нему со стеллажей… после всего этого он стал обладателем той самой «широты взгляда», о которой упомянул Аристарх. Теперь он был готов принять во внимание любую идею. Тем более что особого выбора у него не было.
В шестой раз ловко приземлившись на плитку, он пристально посмотрел на дверь.
— Или кажется? — спросил он себя. И сам же себе ответил: — Да нет, вроде стала ближе.
Надежда прокатилась по позвоночнику ознобом, заставив Васютина передернуть плечами. Снова осматривая пол в бинокль, он искал плитку с более широкими линиями в узоре. Всем своим существом Кирилл старался верить, что именно по ним он сможет дойти до двери в конце зала. «А если попробовать наступить на другую, неправильную? Если теория верна, дверь должна снова стать дальше, — думал Васютин, изучая поверхность бутафорского мрамора. — Нет, это всегда успеется, буду искать следующую. Да где ж она, черт подери?» Обнаружив искомую седьмую, он резко помрачнел.
— И что теперь делать? — злобно процедил он сквозь зубы, нервно играя желваками. Плитка была впереди и чуть левее, но в нескольких метрах. Еще раз обшарив пол дальнозоркими глазами бинокля, Кирилл убедился, что альтернатив дальней седьмой плитке у него нет.
— Ну, вот и успелось… Накаркал, кретин! — сплюнул Васютин, досадливо поморщившись всем нутром. Решив поставить задуманный эксперимент, он уставился на дверь и несмело шагнул на соседнюю плитку.
Он толком не понял, что стало с дверью. В то же мгновение, как он поставил подошву армейского ботинка на плитку, Кирилл получил резкий и одновременно протяжный толчок в грудь. От удара Васютин рухнул на пол, проехав по гладкому покрытию несколько метров. Несмотря на весьма ощутимую боль в грудине, локтях, лопатках и пояснице, Кирилл поднялся, светясь торжеством. «Да, да, оно! Работает! Если пошел не по тем, каким надо, плиткам, то ошибка приводит вот к чему. Отлетел обратно, откуда начал. Получается, нужно только решить, как преодолевать большие расстояния между правильными плитками, не вставая на неправильные. И все?»
Он принялся оглядывать интерьер секции, впиваясь мозгами в каждый предмет. На этот раз решение пришло быстрее, чем он ожидал. И работа закипела.
Спустя полчаса зал секции выглядел уже иначе. В нем будто повеселилась удалая ватага мальчишек, превративших педантичный порядок магазина в несусветный бедлам. Товары, до этого аккуратно разложенные на полках, валялись на полу бесформенными цветными грудами. Тут и там виднелось разбитое стекло, присыпанное конфетти. Разбросанные декоративные свечки соседствовали с разноцветными воздушными шарами; кроме свечек, были навалены упаковки с цветастым фейерверком и шумными петардами, которые заговорщически косились на восковые бруски, мечтая устроить большой и веселый пожар и скорбя об отсутствии спичек. Невдалеке от пачек с торжественными открытками, на которых никогда не будут написаны поздравительные слова, лежали помятые карнавальные бумажные колпаки, нарядные скатерти и тисненые салфетки. А кроме этого — пустые картонные упаковки, пачки, коробки… Все это лежало посреди зала слоем шириной метров в пять-семь.
Весь этот празднично-торжественный погром заканчивался ровно перед тем местом, с которого Васютин начал прыгать с плитки на плитку менее часа назад. Далее, до самого конца секции, которая упиралась в вожделенную дверь, царил прежний порядок. Вот только к первым двум стеллажам, по одному с каждой стороны, до которых Кирилл смог добраться проторенным путем по шести плиткам, были привязаны надежные толстые веревки, сплетенные из электрических гирлянд с отрезанными лампочками. Именно их, гирлянды, искал Васютин, когда начал свой путь к двери, прыгая с плитки на плитку. Помня слова Аристарха о том, что обратной дороги тем же путем нет, он благодарил Бога за материал для веревок. Веревки были ему очень нужны.
— Ну, вроде все готово. Теперь схемка, — сказал Васютин, доставая из-за пазухи ручку и большой кусок картона, аккуратно оторванный от одной из коробок. Быстро начертив в его нижней части шесть квадратов, он отметил плитки, на которых уже побывал. И полез на один из стеллажей. Ловко взобравшись на него верхом, он принялся осматривать пол, прильнув к биноклю, словно капитан шхуны, забравшийся на мачту в поисках островка суши. Подкручивая колесико, он скрупулезно, плитка за плиткой, выискивал те единственные, которые были нужны ему. Обнаружив очередную, отмечал находку на картонке, которая служила ему чем-то вроде карты. Иногда морщился, ругался, снова и снова втыкая взгляд в пол сквозь стекла бинокля. После чего рисовал квадратик, ставя внутри него знак вопроса.
Так продолжалось довольно долго. Наконец он закончил, довольно осматривая составленную карту. Спрыгнув со стеллажа, перекрестился, прочитал «Отче наш», добавив к канонической молитве что-то лично от себя, беззвучно шевеля губами.
И двинулся вперед. Быстро оказавшись на пятой плитке рядом с одним из пустых стеллажей, он аккуратно поднял привязанную к нему веревку из гирлянд. Крепко зажав ее в руке, прыгнул на шестую. Приземлившись, неожиданно для себя покачнулся. Поймал равновесие. Шумно вздохнув, резко рванул веревку. Уронив довольно легкий, пустой стеллаж набок, принялся подтягивать его к себе. Когда тот оказался рядом, Кирилл быстро кинул взгляд на картонку и стал двигать торговую мебель по направлению к седьмой плитке. Боязливо встав на поваленную набок конструкцию, прошелся по ней туда-обратно. Буркнув «вполне», вернулся на шестую плитку, чтобы уронить стеллаж, стоявший рядом с ней. Его он тоже подтащил вплотную к первому, затем пристроил таким образом, что оба стеллажа образовывали что-то вроде моста. Пройдя по нему до конца, он осторожно поставил ботинки на такую далекую седьмую плитку.
«Чудо Божие, это точно, — думал он, подняв глаза на дверь, которая стала определенно ближе. — Что я до трюка со стеллажами допер — это ерунда. Что-то вроде эксперимента с обезьяной, бананом и ящиками. Да и гирлянды в этой секции должны были найтись. А вот то, что я на плитках мизерную разницу в рисунках увидел… Вот где чудо». Задрав голову вверх, он сумбурно поблагодарил Господа и вытер рукой внезапно выступившие слезы.
— Так, Васютин, теперь — предельная осторожность. Внимание к каждому движению, к каждому! Если ты где-нибудь в конце дистанции до неправильной плитки дотронешься… то что? По идее, должно швырнуть обратно, туда, откуда начал. А это ведь метров сорок. Можно так поломаться, что не встанешь. Так что — внимание к каждому движению! Понял?! — шепотом сделал себе внушение Кирилл. И продолжил.
До десятой плитки добрался без приключений. Сверяясь с картой, нарисованной на картонке, он то волочил, то толкал вперед стеллажи. Дверь становилась все ближе, а душа Васютина заполнялась обжигающим коктейлем из радости, страха, надежды, тревоги и равнодушной решимости. Он понимал — все, что с ним произошло здесь, лишь прелюдия к тому, что произойдет с ним дальше.
Он уже приготовился прыгать на одиннадцатую плитку, которая была совсем недалеко от десятой. Приготовившись к прыжку, почти оттолкнулся ногой. Но вдруг оцепенел, тупо уставившись на свою цель.
Увидев то, что он увидел, Васютин на доли секунды начисто лишился способности мыслить. На плитке, куда он собирался переместиться, уже стояли. Коренастый мужик с широким смуглым лицом и выпирающими скулами, одетый в рваную и весьма грязную одежду. Длинные волосы с редкой проседью были схвачены на лбу тесьмой, редкая борода свисала с его щек клочьями, а босые ноги темнели старыми подсохшими язвами. Кустистые брови нависали над бледно-васильковыми глазами, придавая ему сходство то ли с сычом, то ли с лешим. Хотя более всего он походил на бродягу, недавно пропившего все, кроме исподнего. Между ним и Кириллом было чуть больше полутора метров, а потому Васютин нисколько не сомневался в реальности его существования. Мерзкий запах гнили и перегара, который он учуял, не принюхиваясь, лишь подтвердил его уверенность.
Медленно отойдя от края плитки, Кирилл решил просто понаблюдать за непрошеным гостем, который молча глядел на него в упор, шумно сопя и изредка медленно смаргивая. Наконец Васютин обрел способность мыслить: «Это фальшивка, мужик не настоящий! А чего тогда от него воняет? А почему из Женьки кровь лилась? Фальшивка — это опять провал, а здесь провалы по двадцать часов! Ну и что, что провал? Не впервой! Да как на плитку-то перебраться, если он там стоит? А вдруг спихнет, тогда что? Тогда кранты, лететь далеко придется. А может, его самого спихнуть? А если не выйдет? Черт его знает, на что он способен. В прошлый раз фальшивка себе башку отрезала, а потом ею еще и разговаривала. Может, он постоит и уйдет? А зачем же он тогда пришел? Одежкой своей похвастаться, что ли? Что делать-то?»
Подождав, когда истеричный гомон в голове стихнет, Васютин попытался просчитать варианты выхода из ситуации и возможные последствия… На помощь пришла безупречная интуиция сыщика. Лишь мельком зацепив взглядом опрокинутый стеллаж, Кирилл уже знал, что сделает. Упершись в угол своего импровизированного моста, он сдвинул его, нацелив ровно на бродягу, продолжающего молча стоять у него на пути, и начал медленно толкать в его сторону. «Хотя бы дотронусь до него, а там посмотрим, как он отреагирует», — думал Васютин, когда до границы плитки оставалось несколько сантиметров.
Мужик смотрел ему прямо в лицо пустыми бессмысленными глазами, не обращая на угрозу ни малейшего внимания. И продолжал также отрешенно стоять, когда металлическая конструкция приблизилась к нему почти вплотную, замерев чуть выше уровня его коленей.
— Главное — не трогать другие плитки, — шепотом сказал себе Васютин, оглядываясь на вторую секцию моста, стоявшую чуть сзади и слева от него. — В случае чего — сюда и запрыгну, — решил он.
Прекрасно отдавая себе отчет, что «в случае чего» железка ему не поможет, он был готов ко всему. И даже к тому, к чему нельзя быть готовым — к невозможному. Произнеся: «Боже милостивый, помоги мне, умоляю», — он собрался всем своим существом и уверенным мощным толчком двинул свой таран прямо на бродягу, до которого оставались считаные сантиметры.
Стеллаж вошел в мужика, словно в масло. Как будто протиснувшись сквозь его кости, поросшие дряхлым, усталым мясом, железяка проходила оборванца навылет, непостижимым образом двигаясь сквозь его тело. При этом на теле незнкомца не проступило ни капли крови. Было отчетливо видно, как плоть бродяги пропускает металл сквозь себя. А старик все также безжизненно смотрел на Васютина, словно хотел сказать: «Я за свою жизнь горемычную такого видывал… Что мне подполковник с этим стеллажом?»
Васютин вскрикнул, отпрянув. Но вовсе не от фантастического зрелища, ведь он был готов ко всему. Но видеть и чувствовать внутри себя такое!..
Все происходило так непостижимо быстро и вместе с тем так выпукло и объемно, что можно было не спеша рассмотреть мельчайшие детали этих ярких стремительных картин, которые с хрустом отпечатывались поперек сознания подполковника Васютина. Так, восхищаясь бешеной скоростью хлесткой вспышки молнии, можно было полюбоваться плавным потоком электронов внутри нее. И красотою каждого электрона в отдельности. Время не перестало существовать, как это было с Кириллом, когда он узнал, что его семья исчезла. Кирилла как будто раздвинули изнутри, позволив быстротечным секундам вмещать события лет, при этом оставаясь секундами. Как если бы огромный мегаполис поместили внутрь яблочного семени и семя бы не увеличилось, а город — не уменьшился. Вздумай кто-нибудь попытаться объяснить Васютину суть того, что случится с ним, тот бы попросту не понял рассказчика. Но никто и не пытался. С Кириллом это просто случилось.
Первая картинка развернулась внутри Васютина, когда стеллаж стал входить в плоть того, кто стоял на одиннадцатой плитке. И выглядела она так.
Арена кочующего шапито, раскрашенная дешевыми красками, с выцветшим изношенным занавесом, колченогим реквизитом и уставшими от бездомной жизни артистами. Скучающие зрители, скрытые рыхлым полумраком, то ли смотрят, то ли не смотрят на немощного, седого бородатого факира в женском банном халате, расшитом золотистым елочным дождем. Ассистентка мага, истерзанная пустыми амбициями и букетом хронических заболеваний, с лицом, растянутым улыбкой, сует в факира громоздкую железную штуковину, с неуместным криком «але», отставляя обвисший зад, обтянутый несвежим купальником. Железки входят в бородатого циркача без видимого для того урона. Равнодушная тишина, повисшая под куполом шапито, нарушается одинокими аплодисментами и плачем ребенка. На самом деле магу очень больно, хотя физической боли он не чувствует. Ему больно от того, что год за годом каждый вечер он ломает эту комедию перед темным сонным залом, стоя в свете тусклого прожектора в халате своей покойной жены. Он делает это за скудную еду и стакан мерзкого жгучего счастья, которые продляют его мучительную жизнь еще на день. Жизнь свою он ненавидит, но дорожит ею, даже такой, потому что больше дорожить ему нечем. И зал на самом деле пустой, хотя в нем есть люди, да только и они пустые. Одинокие аплодисменты — дело рук конферансье, который как может отвечает за восторженную публику. Шапито — фальшивка, от начала и до конца. Лишь испуганный плач ребенка — подлинный.
Картинка прожила в сознании Васютина куда меньше десятой секунды. За это время он успел осознать, что физические оболочки, возникающие перед ним в этом проклятом магазине, сами по себе не угрожают ему. Но за ними скрывается настоящая опасность, которую надо уметь распознать. Бродяга не кинется на него, преградив путь к спасению семьи. Его плоть не сможет навредить. А вот то, что он прячет под ней, сможет.
Дальше на Васютина посыпались фрагменты чужой жизни. Словно сноп обжигающих искр, они жалили его сознание любовью, горем похорон, мертвыми надеждами на лучшее, унижениями, нежданной радостью. Вслед за событиями, наполненными лицами, словами, запахами и вкусами, врывались эмоции и даже физические ощущения. Чаще всего — боль. Это продолжалось нескончаемо долго. В какой-то момент Кирилл почуял, что чужая жизнь стремительно заполняет его. Он стал судорожно вырываться из этой западни. Его молниеносные нервные импульсы вязли в неповоротливых нейронных цепях, пытаясь заставить тело дернуться и закричать. И пока нервная система Васютина медлила, в его сознание продолжал проникать экстракт чужой жизни, заставляя проживать ее на ускоренной перемотке. Наконец он вырвался, вскрикнул, отпрянул.
Ошарашенно оглядевшись, Кирилл зажмурился и снова открыл глаза. Теперь он видел совсем другого человека, стоящего на одиннадцатой плитке. Он помнил его жизнь и то, как он ее прожил. Помнил, как неукротимое желание наложить на себя руки после потери жены и троих детей соперничало в нем со страхом смертного греха и животным стремлением жить. Как он был исступленно счастлив, когда пошла на поправку его любимая дочурка, которой все предрекали скорую смерть. Как истово вымаливал он прощение перед алтарем после того, как вусмерть пьяный пытался задушить родного брата.
— Значит, ты Игнат… — задумчиво произнес Васютин, разглядывая неподвижного бродягу. Как вдруг страшное осознание пронзило его насквозь.
«Плитка!» — полыхнуло в его голове. Он стоял на самой границе десятой плитки. Еще немного — и он бы сошел с нее. Вынырнув из чужой жизни, он на какое-то время забыл обо всем, словно был не собой.
«А вот и ловушка! Да, это она». — Кирилл облегченно вздохнул. Теперь он знал об опасности, надо было лишь ухитриться обойти ее.
«Сколько это продолжалось? — вскинул он руку с часами, на которые смотрел перед тем, как задумал столкнуть Игната с плитки. — Секунды! Да не может быть…» — изумился Васютин.
Поняв, что произошедшее можно осмысливать хоть всю жизнь, он с ходу поставил себя на место. «А теперь, Васютин, исключительно по делу! Надо двигаться дальше, об этом и думаем! Так… — Он потер руками лицо, словно пытался выбросить из сознания обрывки чужих воспоминаний. — Игнат так и будет здесь стоять, как зомби. Но прикасаться к нему нельзя. — Кирилл с опаской глянул на стеллаж, торчащий из ноги мужика. — Я на металл просто руку положил. А если через куртку? Нет уж, без экспериментов. Как достать стеллаж? Он ведь так в Игнате и торчит».
Чуть помедлив, Кирилл боязливо коснулся пальцем веревки из гирлянды, примотанный к своему орудию. Ничего не произошло. Уверенно взявшись за нее, он потянул стеллаж назад, выдергивая его из мужика. «Легче, чем я думал, слава Господу! Итак, мне надо попасть на плитку и не прикоснуться к Игнату. Подгоню вплотную стеллаж… И что? Я смогу встать на самый край. Прыгнуть не реально».
Он достал карту. «Пока везет. Двенадцатая совсем рядом. А вот тринадцатая далеко, это проблема. Какие есть варианты с одиннадцатой? Подгоняю вплотную к плитке оба стеллажа, и… — Он задумался. Затея была рискованной. — Кидаю гирлянды к двенадцатой, со стеллажа прыгаю на плитку, и тут же на двенадцатую, не останавливаясь, в два прыжка. То есть прыгаю прямо в Игната этого… Какой риск! Васютин мог только представить, что произойдет, если он пройдет сквозь это существо. — Могу вообще не вернуться. Значит, исключено».
Он обхватил голову руками, стараясь думать быстро и качественно. Через полминуты решение было найдено. Впрочем, и оно казалось весьма опасным.
Поколебавшись немного, он все же решился. Придвинув стеллаж вплотную к плитке, на которой стоял его новый знакомый, сыщик, рискованно балансируя, взобрался на железку. Бросив гирлянды к следующей плитке, чтобы там подобрать их, он стал примериваться: «Аккуратно ставлю ногу, двигаю стеллаж еще дальше, протягиваю руку, вот так, опираюсь на него… Отталкиваюсь рукой и ногой. Допрыгну точно. А если задену Игната, то слегка. Лучшего варианта нет. Поехали!»
Он нервно передернул плечами, вытер пот с лица и стал медленно опускать ногу рядом с мужиком в дерюге, который стоял к нему спиной. Поставив стопу лишь на носок, чтобы не рисковать, он скептически оценил ситуацию. Между ним и Игнатом было всего несколько сантиметров. «Могу и задеть. Задену — выберусь, в конце концов. Я в него железку засунул и вытащил. Ну и тут выберусь». Пришло время креститься и молиться.
— Спасибо тебе, Всевышний Отче. Помоги мне еще разок! — с чувством произнес он, поцеловал нательный крест и трижды перекрестился.
Поставил ногу поустойчивее, уперев носок в плитку. Чуть постоял для верности. Или от испугу. Собрав весь свой разум для одной-единственной работы, он представил два самых любимых лица. «Оля, Женька, Оля, Женька, Оля, Женька», — вдумчиво чеканил он, держа перед мысленным взором образы сынишки и жены. Потом вытянул руки вперед, схватившись за стеллаж… И рванул.
Шквал раскаленных воспоминаний обжег Кирилла. Чувство неистового желания обладать захлестнуло его целиком. Перед глазами поплыли детские лица, сочные краски зеленого леса, радостное ощущение беготни… Неожиданно появилось чувство голода. Да не такое, когда ноет живот и очень хочется есть, а когда за еду готов убить. Оно медленно нарастало, словно поднималось из бездны, и принимало гигантские масштабы. В нос ударил пряный запах, а вслед за ним явилось таинство знания, доступное тебе одному. Кирилл знал, что так пахнет золото, и немыслимая гордость переполняла его. Рот наполнился вкусом меда, перемешанным с восторгом, радостью и чувством победы.
Калейдоскоп чужих воспоминаний стремительно менял картинки, прокручивая годы и события, их наполняющие. На очередном витке к нему пришло томительное ожидание радости, щедро приправленное родительским теплом и пушистым снегом. Внезапно в идиллию вклинилось заливистое лошадиное ржание, которое становилось все громче и пронзительнее. И вот уже огромная тревога стала вытеснять ожидание радости и родительское тепло. Появился запах болотной гнили, надрывное ржание лошади, детские слезы, агония, страх за близкого, страх смерти, мужские крики, слезы старшего брата… Тоска и жалость. Жалость такая, которая не дает вздохнуть, парализуя тягу к жизни. Лошадь, любимица семьи, тонула в болоте, конвульсивно стараясь выжить прямо на глазах у детей.
Потом появилась слабая надежда, а за ней простой и страшный вопрос — жизнь или смерть? И тут же вслед возникли два понятия, одновременно незнакомые и родные — Женька, Оля. И чувство легкой дурноты, щекочущей где-то под сердцем. Оля, Женька…
В следующее мгновение Кирилл Васютин пинком открыл дверь в собственное сознание, стремительно обретая себя. Огромный массив событий и эмоций, туго сплетенных с ядовитым чувством трагедии, одним махом вытеснил все посторонние воспоминания. Оля, Женька, жизнь или смерть. Больше для Васютина ничего не существовало. Из недавних переживаний лишь одно никак не хотело покидать его — чувство парящего полета. А с ним и легкая дурнота где-то под сердцем.
«Я лечу, вот что происходит, — отчетливо понял Кирилл. — Лечу в прыжке, с плитки на плитку». И он принялся бесконечно долго открывать глаза.
Встав во весь рост на двенадцатой плитке, Васютин позволил себе насладиться чувством уверенности и превосходства.
— Я могу это контролировать, — тихо сказал он, делая внушительные паузы между словами. Прежде чем обернуться, мысленно поправил себя: — Я могу пытаться это контролировать. Да, так правильнее.
Оглянувшись, он не увидел Игната на одиннадцатой плитке. Зато сам он уверенно стоял на двенадцатой.
— Живо дальше! — рявкнул Кирилл, спешно подтаскивая к себе стеллажи. И добавил, опасливо оглядываясь: — Пока еще кто-нибудь не появился.
Говоря это, он знал — появятся. И хотя ему самому не хотелось в это верить, интуиция не подвела. Некоторое время спустя, стоя на двадцать восьмой плитке, он смотрел на тоненькую курносую девчушку ангельской внешности лет семи или восьми. Она стояла на двадцать девятой, которая находилась на расстоянии прыжка от сыщика. Впрочем, как и тридцатая. Дверь находилась всего в нескольких метрах. Соблазн был велик.
И Васютин совершил ошибку.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЕМЬДЕСЯТ ПЯТОЕ

Илюшка Санин, боец внутренних войск, сжался в болезненный судорожный комок, отчего щетина иголок, спрятанная под казенную форму, проступила сквозь его молодую упругую шкуру. Стиснутые зубы, окаменевшие челюстные мышцы, налитые каменные мускулы его тела, сомкнутые в узкую полоску губы, побелевшие от натуги костяшки пальцев, налитые вены — они изо всех своих молодых нерастраченных сил старались помочь своему хозяину быть крутым мужиком. И только глаза предали его. Большие, умные, чуткие и чувственные, глубокие васильковой голубизной, они не выдержали горя, что скопилось вокруг. Дергаясь от одного частного кошмара к другому, пульсировали чернотой зрачков, роняя на равнодушную останкинскую землю соленые капельки сострадания.
Рядовой Санин стоял в оцеплении, зажатый между бетонным забором закрытой зоны Останкино и толпой тех, кто потерял смысл своего существования. Матери и отцы, одетые в черное и с серыми лицами, безнадежно сжимали фотографии детей в бессильных руках. Дети, не готовые к потере родительского тепла, что вскармливало их с самой колыбели… Друзья, не смирившиеся с потерей близких, хотя и не было между ними кровного родства… Многие хранили надежду. Были и те, кто потерял ее. Толпа колыхалась, словно единое животное, в унисон оплакивая свои потери, будто хоронила одного покойника на всех.
Раз в несколько минут кто-нибудь из участников несанкционированного митинга начинал судорожно давиться собственным горем, рискуя захлебнуться и брызгая им на тех, кто был рядом. Тогда врачи «Медицины катастроф» вторгались в толпу в сопровождении крепких вооруженных омоновцев. Они спешили помочь седому неопрятному мужчине в дешевом спортивном костюме, который разом встретился с абсолютным одиночеством, похоронив жену и потеряв в Останкине взрослых детей. Упав на четвереньки, он зашелся клокочущим животным воплем, в котором угадывалось: «Смерти дайте мне! Смерти дайте! Смерти только хочу, раз их отняли!!!» Его ужас передался молодой, стремительно постаревшей армянке в черном. Не привлекая к себе внимания, она опустилась на колени, запуская пальцы в дорогих кольцах в землю Останкина. Набрав ее в холеные руки, женщина принялась торопливо запихивать комья в рот.
— Землю есть буду!!! Верните мне моего Арсена!! Верните!!! — визжала она в лицо подоспевшим врачам, обдавая их отчаянием вперемешку с песком, летящим изо рта.
Подхваченная на руки спасителями в белых халатах, которые по большому счету ничем не могли ей помочь, она билась в конвульсиях. Глядя на это, русская женщина средних лет беззвучно плакала и беспрерывно целовала фотографию сына. Общее горе, словно новая, невиданная сверхрелигия, крушила социальные различия, традиции, ментальности, которые так старательно классифицировали умные, образованные специалисты. Несчастье обнимало их всех разом, накрывая волной сострадания.
Волна эта то намертво прижимала Санина к бетону, не давая дышать, то, будто увидав в Илюшке образы пропавших близких, чуть отступала назад. «Я не вижу их, не вижу, не знаю их, не знаю их… плевать мне на них, плевать, — монотонно уговаривал себя Санин. — Нельзя смотреть, нельзя!» — умолял он себя, когда краем глаза замечал в толпе новый всплеск истерики. Но глаза не слушались его — смотрели… и заливали слезами волевое лицо бойца внутренних войск.
Через час этой адовой службы Санин почти совладал с собой, рискуя раскрошить свои крепкие зубы, сжатые до хруста. Не прошло и пяти минут, как он услышал тонкий старушечий голосок:
— Внучек, родненький…
Она стояла совсем рядом, между ними не было и метра. В старорежимном сером пальто, из-под которого торчали спортивные штаны и домашние тапки на шерстяной носок.
— А ты, внучек, застрели меня, Христа ради. Что ж зря-то стоять? Поможешь бабульке, доброе дело сделаешь, — спокойно говорила она шамкающим ртом. — Руки не могу на себя наложить — муки адовой боюсь. А ты бы мне подсобил с ружьишком-то своим. Вот и кануло бы бабкино горе… А бабулька тебе гостинчик даст.
Не дослушав ее, Илюшка медленно склонил голову набок и стал терять сознание.
— Понаберут в армию сопляков домашних… — услышал он, когда его поднимали.
Все, кто стоял в тот день в толпе перед вооруженным оцеплением, охранявшим от них и без того неприступный бетонный забор закрытой зоны, были призваны колокольным звоном, что доносился с самого утра из Останкина. Песня колоколов просила их отдать свои слезы и горе тем, кто лежал в останкинской земле без упокоения. Подхваченная порывистым весенним ветром, она отражалась от стен опустевших жилищ, разнося над ними слова отпевания, слетавшие с уст трех монахов. «Молимся об упокоении души раба Божьего Александра… Матфея… Евлампия».
Вслед за монахами слова молитвы повторяла старуха в грубом тканом рубище и с посохом в руке. Она стояла на детской площадке, прислонившись к скрипучим покосившимся качелям, прямо под объективом одной из бдительных камер, установленных в районе, отчего один из мониторов центрального наблюдательного пункта мерцал слабыми помехами. Бабушка размашисто крестилась всякий раз, когда видела колыхающееся бесплотное тело души, отлетающее ввысь. С каждым крестным знамением к ее ногам падала слезинка, рожденная большими глазами богомолицы.
— Это что еще за?.. — изумленно пробормотал оператор пункта слежения майор Еремеев, заступивший на дежурство на следующее утро. Он знал, что камера № 138 давала вчера помехи. Специалисты из технического отдела ФСБ проверили ее, никакой поломки не обнаружили, и помехи прекратились. Теперь же Еремеев, не веря своим глазам, вглядывался в изображение на мониторе.
— Вроде ж не было… — неуверенно сказал он себе, после чего вывел на большой экран запись, сделанную 138-й камерой сутки назад. — Ну дела! — с восторженным испугом произнес он, сравнив изображения. И потянулся к телефону, чтобы сообщить о своем открытии.
Рядом с качелями, стоявшими на детской площадке во дворе 16-го дома по улице Аргуновская, Еремеев отчетливо видел небольшую россыпь луговых цветов, непостижимым образом выросших за ночь прямо на гравии.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЕМЬДЕСЯТ ШЕСТОЕ

И Васютин совершил ошибку.
«Что там может быть внутри этого ангелочка? — думал он, вглядываясь в девчушку. — Ей лет семь, не больше… Что она пережила? Детские обиды и радости, да и тех — совсем немного. Ну, может, ссору отца с матерью или пожар… Риск есть, конечно. Что ж, будем рисковать», — решил Кирилл. Помолившись, он сжал в руке нательный крест. Истово повторяя имена сына и жены, Васютин прыгнул на двадцать девятую плитку, надеясь тут же, одним могучим рывком вырваться из вязких объятий прошлой жизни деревенской девчушки.
Что-то белое, яркое и обжигающее наотмашь ударило его, разом завладев сознанием подполковника еще до того, как его ноги опустились на плитку. На этот раз никакой череды картинок и эмоций не было. События одного-единственного дня из жизни этой девочки целиком заполнили Васютина, разлившись в нем смертельным ужасом. Невыносимо медленные, тягучие, они были сотканы из огромного страха и безнадежных молитв ребенка.
Убогий двор, обнесенный плетеной изгородью, что стоял подле крепко срубленной избы, был наполнен злобной, яростной мужской бранью, сквозь которую прорывался умоляющий женский плач. Звук этой какофонии становился все громче и свирепее. Набирая свою адскую силу, он ухал в сознании Кирилла, будто крик набата, предвещающий неотвратимую трагедию. Молодая селянка, босоногая и простоволосая, в порванной окровавленной одежде, металась по двору, уворачиваясь от обезумевшего мужа. Здоровый детина, по пояс голый, со всклоченной бородой на перекошенном безумном лице, кидался на нее, припадая на одну ногу и хрипло изрыгая нечленораздельные проклятия и угрозы вперемежку с грязным матом. Этот конвульсивный зловещий танец продолжался и продолжался, каждым своим движением вспарывая душу Васютина, как когда-то — душу девчушки.
— Не видать пощады тебе, тварь безродная!!! — кричал мужик. — Зарублю, сука!
— Степа, нет… ради чада нашего… не губи! Опомнись! — лепетала белая от ужаса баба, дергаясь всем телом в сторону от его прыжка.
— А-а-а-а-а! Ведьма! — сипло орал тот, размахивая топором.
— Помогите, люди!!! — визжала она, продолжая обреченное бегство.
Вжавшись в край невысокой поленницы, Кирилл смотрел на эту жуткую сцену глазами маленькой Евдокии, окаменевшей от беспощадного ужаса. Его разум был полностью во власти ее памяти, которая не оставила Васютину даже крошечной толики его собственного сознания. Он физически ощущал, как глубоко внутри что-то с треском ломается, впиваясь острыми осколками в его тело, стремительно наполняющееся адской болью. Когда глава семейства в очередном уродливом прыжке схватил мать девочки, осколки эти полезли наружу, в клочья раздирая оцепеневшую оболочку…
Потом был взмах топора, еще один и еще… Двор заполнился булькающими звуками агонии и сладострастными стонами убийцы. Почти не осознавая себя, он, Васютин, бросился на бессильных трясущихся ногах к изрубленному телу матери, которое еще билось в предсмертных судорогах, отдавая останкинской земле остатки своей недолгой жизни.
— Мамка-а-а-а! — разнесся его шепчущий детский крик по залитому кровью двору…
— И ты, отродье?!! — задыхаясь от ненависти, взревел отец Евдокии перекошенным беззубым ртом.
Погоня была короткой, но такой долгой, будто каждый шаг убегающей от смерти девчушки мог вместить в себя не одну людскую жизнь. Он настиг ее ударом обуха в спину у порога избы, куда Евдокия бежала за спасением — к иконе Смоленской Божией Матери, что висела над лампадкой в углу светлицы. Сбитая с ног, девочка влетела в сени, гулко охнув, и на четвереньках поползла к спасительному образу. Когда она уже почти добралась до него, выкрикивая обрывки молитвы, послышался сдавленный смех…
Чуть ощутимое колебание воздуха от летящего вниз топора тронуло Евдокию по волосам, покачав пламя крошечной лампадки. Спустя вечность, полную отчаяния и жалости к покойной матушке, лезвие вгрызлось в беспомощную плоть ребенка.
Обожженное ужасом, сознание Васютина лопнуло. Враз наступила тишина. В тишине этой была какая-то новая жизнь, легкая и светлая. «Живу, живу, живу, живу», — трепетал его рассудок, стиснутый страшными воспоминаниями деревенской девчушки.
Тогда перед его взором возник двор, обнесенный плетеной изгородью, что стоял подле крепко срубленной избы. Он снова был наполнен яростной мужской бранью, сквозь которую прорывался умоляющий плач еще живой матери. И все повторилось, словно и не происходило с ним только что…
Повторилось и в третий раз, и в четвертый, снова и снова муча Васютина, который наматывал круги ада Евдокии на свою душу. Когда это происходило в пятый раз, сознание Кирилла пустило свои первые несмелые ростки. Уцепившись за образ Богородицы, оно старалось пробиться сквозь завесу чужого кошмара. На шестом круге он смог едва почувствовать себя. А на седьмом, когда обезумевший убийца принялся рубить жену, он отчетливо услышал: «Оля, Женька». С этого момента Кирилл стал собирать себя по крупицам, сперва ощутив желание уничтожить ублюдка с топором. Попав в последние минуты жизни Евдокии в восьмой раз, он уже знал, что произойдет дальше. Отстраненно видя происходящее, изо всех сил пытался выбраться из западни, силясь понять, кто он такой и кто такие Оля и Женька.
Лишь когда жестокая расправа стала повторяться в одиннадцатый раз, Васютин наконец смог разглядеть лица собственных жены и сына сквозь завесу кошмара. Сразу после этого его собственная жизнь понеслась перед ним яркими вспышками отрывочных воспоминаний, которые стали складываться в единую картину, заслонившую собой память девчушки. Собрав оставшиеся силы, он швырнул их на то, чтобы закричать. И стал рывками выныривать из адского забытья…
Очнувшись на двадцать девятой плитке, он с трудом выдавил:
— Боже, спасибо!
И ненадолго потерял сознание.
Придя в себя, Васютин понял, что лежит, свернувшись в комок. Осторожно распрямившись, так, чтобы не задеть соседнюю плитку, он несмело поднялся на ноги. Девчушка исчезла. «А ведь мог бы и вовсе не выбраться», — подумал он и с чувством перекрестился. Прислушавшись к себе, смутно почуял какую-то перемену, произошедшую с ним.
— Что-то не так… что-то со мной не так, — тихонько пробормотал Кирилл, глядя на плитки, отделявшие его от широкой полосы паркета, за которой находилась дверь. — Плевать, не до этого, — сказал он себе, шаря по ним взглядом. — Осталось-то всего… Всего три плитки — и я у цели.
Решив оставить беспокойное ощущение перемены на потом, стал подтягивать к себе стеллажи. Преодолев чувство опустошенности и бессилия, он вновь взялся за дело. Спустя несколько минут он уже стоял на последней, тридцать второй плитке, недоверчиво глядя на паркет, лежащий между ним и дверью. «А если это ловушка? Наступлю на него… и вот тут-то меня и швырнет обратно, к началу пути», — думал сыщик, сверля взглядом деревянный настил. «Лежит вплотную к порогу двери. Не наступить не удастся. Значит, надо наступать». Не торопясь помолившись, он уверенно занес над ним ногу. И шагнул.
Несмотря на его подозрения, ровным счетом ничего не произошло. До двери была какая-то пара-тройка метров.
— Ну, с Божьей помощью, — прошептал он, подойдя к ней вплотную. И вдруг, внезапно для самого себя, понял, что за перемена с ним приключилась: ему совсем не было страшно.
«С одной стороны, это плохо. Страх — важный союзник. А с другой… Может, это и к лучшему», — подумал Васютин.
Потянувшись к ручке двери, он на мгновение остановился. «Наверное, надо постучать, — мелькнуло у него в голове. — Там, в прошлой жизни, я бы именно так и сделал. Что ж, сделаю и в этой».
Коротко постучав по добротной деревянной двери, он заметил, как она стала внезапно таять, теряя плотность и непроницаемость. «Молодец, все правильно сделал», — похвалил он себя, зачарованно глядя на исчезающую дверь. Но сквозь ее проем был виден лишь густой мрак, словно кто-то натянул плотную черную материю. Чуть подав вперед руку, он почувствовал слабое сопротивление, еле ощутимо противостоящее его пальцам.
— Ну уж нет! Я войду, — громко сказал он. И уверенно двинулся в дверной проем.
Одним махом шагнув сквозь что-то одновременно мягкое и колючее, Васютин приглушенно вздохнул, глядя на картину, раскинувшуюся перед его взором. Огромный вытянутый зал, выложенный темно-серым камнем, с двумя рядами белоснежных мраморных колонн, подпирающих гигантский свод, просматривающийся где-то высоко над головой. В потолке были прорублены крупные круглые отверстия, прикрытые коваными изображениями знаков зодиака, сквозь которые струился тусклый синеватый свет. До противоположной стороны помещения, где виднелись какая-то мебель, огромный камин и напольный ковер, было не меньше сотни метров. Кирилл явно различал уютное потрескивание дров, объятых языками пламени. Стены гигантского зала были испещрены сложным орнаментом. В нем неявно угадывались очертания странных животных и неизвестных насекомых, будто те притаились, с любопытством наблюдая за посетителем. Перед Васютиным лежала полоса отполированного до зеркального блеска черного мрамора, которая тянулась к противоположной стене.
Осторожно вынув из кармана бинокль, Кирилл посмотрел сквозь него в сторону камина. Но… увидел только нечто мутное и синеватое. Как ни крутил он колесико фокусировки, четче изображение не становилось.
«Так, плавно пойду вперед, но не посередине, а слева, — подумал Кирилл, решив на всякий случай не наступать на дорожку из черного мрамора, в которой он видел свое отражение. — Хозяин наверняка у камина».
Неосознанно потянувшись к пистолету, он не стал вынимать его, вспомнив, как стрелял в Аристарха. Предупреждение управляющего о том, что его обязательно сожрут, прежде чем он успеет заговорить, чуть покалывало Васютина. «Пока не увижу собеседника, говорить не стану», — решил он, крадучись смещаясь влево.
Лишь только он сделал пару шагов, как стены зала ожили. Орнамент всколыхнулся, и невиданные создания пришли в движение. Кирилл оцепенел. Замер и орнамент с его обитателями. «А вот это может быть опасно», — мелькнула догадка, сопровождающаяся картинкой того, как вся эта нечисть разом кинется в горло непрошеному гостю. Выждав пару секунд, он сделал два шага вперед, вновь заставив двигаться объемный каменный рисунок на стенах. Нарастающий страх прошелся по телу волной нервного озноба. В следующую секунду Васютин вздрогнул всем телом, инстинктивно пригнувшись.
— Разве у нынешних русских более не принято здороваться? — услышал он хрипловатый голос, звучащий совсем рядом. Рывком обернувшись, Кирилл никого не увидел. Чуть помедлив, тщательно подбирая слова, он негромко сказал:
— Приветствую вас, господин Орн. — Голос его чуть дрожал. — Я не видел вас, иначе бы обязательно поздоровался.
— Не видел? Так это поправимо, — произнес тот же голос. Казалось, он рождался прямо из воздуха в нескольких сантиметрах от Кирилла.
В следующее мгновение зал дернулся, растревожив орнамент на стенах. И хотя Васютин не сделал и полшага, он вновь оказался на прежнем месте, перед полосой зеркального мрамора, откуда начал свое движение. Не успев толком понять, что произошло, Кирилл стал свидетелем небывалого преображения всего, что его окружало. Вытянутое прямоугольное помещение огромного размера стало стремительно съеживаться. Дальняя его часть с камином быстро двинулась к Васютину, отчего резной каменный орнамент зашелся в неистовой пляске, меняя свои очертания и заставляя бесноваться животных и насекомых. Расстояние между колоннами начало сокращаться, а сами они — вытягиваться. Вскинув голову, Кирилл увидел, как свод зала рванул вверх, резко набирая высоту и обрастая ветками орнамента, обитатели которого проворно карабкались по ним наверх. Круглые окна со знаками зодиака принялись увеличиваться, оставаясь для Кирилла того же размера, что и раньше. Полоса черного мрамора сокращалась, образовывая причудливый цветок, одновременно походящий на розу и на лилию.
Не прошло и трех секунд, как молниеносные метаморфозы прекратились, явив Васютину новый зал в готическом стиле, высотой не менее полутораста метров. Кирилл теперь находился в самом его центре, прямо перед мраморным цветком. Чуть дальше высился огромный черный стол. Рядом с ним располагались полная углей кованая жаровня в виде чаши на тонких узорчатых ногах и гигантский камин, вытянувшийся вверх и напоминавший узкую прямоугольную арку метров пятнадцать высотой. Он был украшен гротескными фигурами людей в натуральную величину, которые, сплетаясь между собой, разом совокуплялись и убивали друг друга золотыми трезубцами, вместе с тем рожая уродливых младенцев. Между камином и столом, спинкой к гостю, стояло большое кресло в виде морской раковины грязно-бурого цвета.
Испуганно оглядывая внезапные перемены, Васютин изо всех сил старался держать себя в руках, не замечая, как схватился за кобуру с пистолетом.
— Вот так-то вам больше по нраву? — спросил его голос, звучавший сразу со всех четырех сторон.
— Это как вам будет угодно, господин Орн, — судорожно сглотнув, ответил Кирилл. — Но я вас все равно не вижу.
— Это все оттого, что вы раб. Раб зрительного нерва, которому слепо верите. А он, упиваясь вашей слепой верой, крутит вами как ему вздумается. И созерцать это нередко бывает противно.
— Может, вы и правы. Но разве вы свободны?
— Я стремлюсь к свободе. И вскоре овладею ею. Вы же счастливы в своем рабстве, упиваясь им. Впрочем, я благодарен за это людской природе. Вами так легко манипулировать!
— А вы, господин Орн, ведь и сами человек, так ведь?
— Я начал свой великий путь человеком. Что вы знаете обо мне, господин Васютин?
— Не много. С момента вашего появления с отрядом в Осташкове… И до того момента, как вы пропали в болоте.
— Вы осмеливаетесь врать мне, подполковник. Это неблагоразумно, да и попросту опасно.
— Если я и соврал вам, то ненамеренно.
— Да вы, Кирилл Андреевич, ловкач. В Аристарха стреляли без злого умысла, теперь врете ненамеренно.
— А почему вы думаете, что я знаю о вас больше, чем я сказал? — спросил Васютин, повернувшись спиной к камину и лицом в ту сторону, откуда, как ему внезапно показалось, исходил голос.
— Когда вы шли сюда, то знали, что идете именно к опричнику Орну. Как добыли вы сие знание?
— Я лишь предполагал это, потому что был знаком с легендой.
— Воистину раб. Узрев воочию Пелагею и меня, продолжаете верить в легенду?
— Видел я только Пелагею, а вот вас — только слышу.
— Что ж, если вы так желаете, я явлюсь пред вами в людском облике.
Кресло, стоявшее спиной к Васютину, чуть дернулось, заметно просев, и стало медленно поворачиваться к нему. Волна ужаса пробежала по телу Васютина, ожидавшего увидеть нечто по-настоящему жуткое. Но в кресле оказался высокий статный широкоплечий мужчина тридцати с небольшим лет. В его крупном породистом лице было что-то хищное. Массивную челюсть обрамляла черная с проседью борода. Широкие скулы и тонкий нос дополняли большие, близко посаженные глаза. Волосы цвета воронова крыла собраны в хвост, перекинутый на плечо. Одет сидящий был в кожаную кирасу, открывающую мощные мускулистые руки с проступающими венами. Из-под грубых кожаных штанов виднелись голенища красных остроносых сапог со шпорами в виде пентаграмм.
Словно узрев своего хозяина, глубокий колодец зала тотчас же пришел в движение, заставив Васютина чуть отшатнуться. Мраморный цветок задышал, извиваясь, в центре его проступила пентаграмма, украшенная рисунком, напоминающим козлиную морду. Фрески, обрамляющие камин, ожили. Фигуры отвратительно реалистично совокуплялись, рожая и вонзая друг в друга трезубцы, отчего по их телам лились багряные струи. Угли в жаровне загорелись ярче, потрескивая и переливаясь алым. Каменный орнамент принялся разрастаться, вытягивая к Орну свои ветки, из которых показалась морда существа, похожего на гибрид муравья и летучей мыши. Тварь, выпучивая бездонные глаза, потянулась к хозяину, будто прося у него ласки.
— Вы довольны зрелищем? — спросил Орн, насмешливо-презрительно глядя на Кирилла. Тот лишь молча кивнул, ошарашенно оглядываясь.
— Итак, вы, господин Васютин, хоть и раб своего зрения, но все же смогли поверить в Пелагею и в меня.
— Да, мне пришлось. Других вариантов не было, — ответил Кирилл, пристально глядя на Орна.
— Стало быть, вы обладаете знанием и о Перстне мироздания.
— Как я понимаю, он должен был принести вам могущество.
— И принес, вы так не считаете? Или вам мало того, что вы видели и пережили в этих стенах?
— Вы стремились к другому могуществу, которое должны были получить в нашем мире. Но не получили его, так? — осторожно спросил Васютин, понизив голос.
— Вот как? И с чего вы это себе удумали?
— Иначе вы бы не стали затевать этот трюк с похищениями. Люди нужны вам, чтобы отдавать вам свою силу.
— Вы смышленый раб, признаю это, — задумчиво сказал Орн, не глядя на Васютина. — И весьма отчаянный, раз заявились сюда самовольно. Да и угроз Аристарха не испугались, решив добиться встречи со мной.
— Аристарх зачем-то уверял меня, что вы меня съедите еще до того, как я смогу поговорить с вами.
— Это он нарочно сказал, по долгу службы. Впрочем, почему вы решили, что сказанное им не исполнится? Вдруг я стану пожирать вас сей же момент, а?
— Уверен, что живой я буду вам куда полезнее.
— Вероятно, что так. Но с другой стороны, в виде трапезы вы станете куда слаще.
— Я, господин Орн, готов на любой исход, если это поможет достичь мне моей цели.
— Найти жену и сына? Зачем это вам, господин Васютин?
— Чтобы вернуть их домой. Чтобы спасти их, только и всего.
— Спасти? От чего же? Пока они в зале, им ничто не угрожает. А если будет их воля на то, чтобы освободиться, — их ждут на кассах. А дальше им уготована жизнь вечная.
— Тогда и я спрошу вас. Для чего вам держать их здесь, как и всех остальных? С вашим могуществом какой от этого прок?
— Я могуществен лишь в этих стенах. Но одно незавершенное дело требует моего присутствия… там, на вашей стороне, так сказать.
— И что же вам мешает попасть туда? Ведь вы можете творить в нашем мире вещи, не подвластные человеческому разуму.
— Не в том вижу я промысел свой, чтобы оказаться там, откуда вы все пришли. Мне надобно оказаться там, полным сил, будучи в обычном человеческом теле.
— А это тело разве… — осторожно начал Кирилл.
— Нынешнее мое тело, окажись оно на земле Осташкова, кое принадлежит мне по праву, станет иным, весьма отличным от того, что перед вами.
— Иным?
— Желаете узреть наяву, во что я превращусь на вашей стороне?
Васютин кивнул.
— Я исполню это желание, раб собственных очей, — произнес Орн, ухмыльнувшись. И бесследно пропал.
Пропал, чтобы появиться спустя полсекунды в том же кресле. Увидев его, Кирилл дернулся всем телом, в который раз покрывшись липкой испариной. Поднявшись с кресла, опричник двинулся к нему шаткой походкой. С прежним могучим красавцем его роднил лишь рост. Без кирасы, в одних штанах и сапогах, он являл собой жуткое зрелище, омерзительное и завораживающее одновременно. Все тело его было покрыто свисающими лохмотьями гниющей кожи. Сквозь них были видны внутренности, обильно покрытые серо-зеленой слизью, но при этом живые. Бьющееся сердце проглядывало из-под редких желтоватых ребер, на которых струпьями чудом держалось гниющее мясо, облепленное жирными белыми личинками. Рядом с сердцем виднелись раздутые легкие. Вместе с булькающим вдохом они исторгали из себя потоки гноя. При каждом сокращении сердце выталкивало из грудной клетки бурую жижу, которая стекала вниз на безжизненный, висящий до земли кишечник. Над ним болтался плавно сокращающийся желудок, проеденный червями, и развалившаяся на сегменты печень. Рядом с дырявой гортанью торчали острые сухожилия. Кожи на лице почти не было, как и носового хряща. Глаза, затянутые мутной желтой пеленой, двигались под уцелевшими раздутыми верхними веками, походившими на полупрозрачные пузыри. Остатки правой щеки свисали с нижней челюсти, а сквозь редкие черные зубы виднелся огромный зеленый язык. Подойдя к застывшему Кириллу, разложившийся зомби, будто заявившийся на званый ужин прямо с эксгумации, поднял черную руку, опутанную зелеными пульсирующими венами, словно призывая его рассмотреть в подробностях свои живые гниющие останки. Скинув с себя паралич, не дающий отвести глаза от этой картины, Васютин вспомнил, как экстрасенс Надя говорила им с Федькой о том, что чувствует нечто живое и мертвое в одной сущности. «Но там было созидание, а здесь — яростная борьба», — сообразил Кирилл.
И сморгнул. Когда веки его вновь поднялись, перед ним стоял прежний Орн. Лишь крупные капли буро-зеленой слизи и извивающиеся опарыши у него под ногами напоминали о немыслимом зрелище, которое Васютин увидел мгновение назад. Поправив волосы, он посмотрел на Кирилла со злобной тоской в глазах, ухмыльнулся и вернулся в кресло.
— Приглянулся ли я вам в этом обличии? — спросил он, ехидно прищурясь. — Таким я предстану в Осташкове, коли появлюсь там сегодня же. Да и смрад подле меня будет стоять совершенно невыносимый.
— И человеческие страдания помогут справиться с этим?
— Именно. Помогут обрести ту силу, с которой я стану прежним и на вашей стороне мироздания. Каждый из вас, кто обретается здесь подле меня, ежечасно вносит свою лепту.
Кирилл нервно передернул плечами. «Сейчас, пора», — подумал он.
— Господин Орн, я хочу предложить вам сделку.
Тот посмотрел на него с любопытством, в котором сквозила насмешливая брезгливость.
— Сделку — мне? Занятно, право…
— Я клянусь, что буду отдавать вам свои жизненные силы… сколько смогу, хоть целую вечность. В обмен на свободу для моей жены и для сына, ведь я гораздо сильнее их и смогу дать куда больше.
— Какая глупость, господин Васютин! Какая глупость…
— Почему… глупость? Я же действительно буду вам полезнее, чем они…
Орн лишь махнул рукой, скорчив презрительную гримасу.
— Как только ваши родные покинут меня, вы тут же пойдете к кассам. И не в моей власти остановить вас.
— Почему не в вашей?..
— Везде есть свои правила, что являются незыблемыми. Удержать вас я не смогу, а значит, потеряю сразу троих. И что мне с того? Что за причина поступить так? К тому же лишь только они появятся на той стороне, как тут же раскроют таинство происходящего. Только безумец станет надеяться, что я пойду на это по своей воле.
— Тогда я готов на любые другие условия.
— Да только я не готов. Условия, что имеют для меня интерес, уже соблюдены. Чего мне еще желать? Впрочем, вы стали первым, кто сам пришел в мою обитель. И первым, кто возжелал встречи со мной и смог до меня добраться. А посему — дам вам совет. Будьте неотлучно у касс, если так истово желаете свидеться с женой и сыном. Они обязательно там появятся, уж вы мне поверьте.
— А потом? — бессильно выдохнул враз постаревший Васютин.
— А это уж вам самим решать, что будет потом. Тут я не советчик.
— Но Аристарх сказал мне, что если я смогу…
— Если сможете найти их в залах? Аристарх не обманул вас. Если отыщете единственную такую возможность да сможете исполнить… Вы вернетесь обратно.
— Втроем?
— Втроем. И я не буду иметь власти, чтобы помешать вам. Но сдается мне, что такой исход дела совершенно невероятен. Знайте это, прежде чем принять решение. Мой вам совет — идите к кассам.
— А если… — начал было Кирилл, но Орн оборвал его на полуслове:
— Прощайте, господин Васютин. И если хотите увидеть их хотя бы напоследок — порасторопнее с дверью.
Тут же зал, что был до того момента глубоким колодцем, стал вновь стремительно принимать прежние очертания. Пустое кресло, в котором секунду назад сидел чернокнижник, камин, стол и жаровня стремительно удалялись. Мраморный цветок начал вытягиваться в зеркальную дорожку, а свод, украшенный знаками зодиака, опускаться вниз.
— Нет! Нет!!! Не может быть! — в голос заорал Васютин, захлебываясь нахлынувшим отчаянием.
«Бежать за ним!» — решил он и бросился вперед к камину, видневшемуся вдалеке. Пробежав метров двадцать, он замер. В сознании истерично заколотилась последняя фраза, сказанная живым покойником. «Если хотите увидеть их — порасторопнее с дверью». Вскинув голову наверх, Кирилл сразу понял, что имел в виду колдун. Свод зала, который несколько секунд назад принял то положение, в котором Васютин увидел его, переступив порог, продолжал быстро опускаться. У него остались считаные секунды, чтобы добраться до двери раньше, чем это сделает огромный каменный потолок. Не успеет — Оля с Женькой останутся здесь одни. И он бросился бежать, вложив в этот рывок все свои силы.
Когда Васютин распахнул дверь, каменный массив потолка уже почти добрался до двери, грозя одним махом похоронить под собой все, что сыщик сделал для спасения семьи. Юркнув за дверь, которая проворно закрылась за ним, словно и сама не хотела быть раздавленной, Кирилл припал к ней ухом, прислушиваясь. Не услышав ничего, кроме абсолютной тишины, он попытался снова открыть ее. Но дверь не поддавалась. С трудом переведя дух, он что было сил пнул ее ногой. Тяжело дыша, привалился к ней и сполз на пол. Изо всех оставшихся сил обхватив голову руками, он беззвучно разрыдался.
Перед его мысленным взором с трескучим шипением замелькала черно-белая хроника его жизни. Сперва промелькнули скупые обрывочные кадры из раннего детства: мама, бабушка, зеленые рейтузы, противная каша, машинка без колес, кошка Сима, друг Ванька, ежедневный Хрюша перед мультфильмом, долгожданная «В гостях у сказки» по субботам и день рождения как главное событие жизни. После них хроника стала подробнее. Первое в жизни первое сентября, дневник с пятерками, трагедия вокруг тройки, пионерлагерь, одноклассники, девочка Ира из квартиры напротив, мама, бабушка и первая настоящая драка до крови. Но и эти кадры пролетели быстро, уступив место насыщенному дайджесту подростковых страстей. Дневник с вырванными страницами, прогулы и мамины слезы, импортные кроссовки, гулянки до темноты с лучшими друзьями, пачка «Пегаса» и первые затяжки, после которых кружилась голова и смертно хотелось спать и гадить. Первый поцелуй с соседкой по дачному участку Машкой, перед которым он опасался, что от Машкиных слюней ему станет противно.
Каждая новая серия хроники становилась все более подробной. Миновав студенческие годы, первую любовь и первое раскрытое дело, главным фигурантом которого был рецидивист с потешной фамилией Мурзиков, Васютин окунулся в счастливые кадры знакомства с Олей, в их романтический период, свадьбу и рождение Женьки. А пленка неумолимо летела вперед, приближая его к немыслимой трагедии, которая обрушилась на него в Останкино. Изредка закрывая глаза на самых страшных моментах, Кирилл добрался до своего входа в фантом, а затем и до первого провала. Перед его взором возник ломтик картошки и долгое падение в тоннеле, вместе с английским писателем, превратившимся сначала в кролика, затем в шляпника, морочившего ему голову с полковником и подполковником, и, наконец, в Алису. В Алису, которая снова обернулась кроликом, выкрикнув напоследок: «Ищи старика…»
Стоп! Проектор васютинской памяти вспыхнул ослепительной голубой вспышкой. Кириллу даже показалось, что его ударило током.
— Ищи старика с тряпкой, — медленно сказал он сам себе, открывая глаза. И повторил загадочную фразу, еще раз взывая к интуиции и умоляя ее не облажаться. Но та молчала, будто боялась брать на себя такую ответственность.

«Спокойно! Черт с ней, с интуицией… Просто думай», — приказал он себе. Сидя прислонившись к двери, за которой рухнула его надежда, он жадно желал обрести новую, пусть и призрачную. Ее бы хватило, чтобы бороться дальше. И чтобы не сдохнуть от горя.
«Я услышал это от Алисы во время первого провала. Это единственная наводка. Все остальное говорили Аристарх и Орн. Ключевой вопрос прост. Алиса тоже является частью этого пространства? — размышлял Васютин, стараясь совладать с нервами. — Раз увидел ее во время провала, но еще не в своем детстве — очень вероятно. Если допустить, что Алиса — часть магазина, как и Аристарх, то… возникает второй вопрос. Возможно ли существование альтернативных обитателей магазина? То есть тех, кто противостоит Орну. Этакие антиаристархи… А если Алиса — порождение моей психики, то… Есть два варианта. Либо старик с тряпкой — полная чушь, либо… это проявление сверхинтуиции, возникшее в результате мощнейшего стресса. Так или иначе — принимаем за руководство к действию».
Кирилл глубоко вздохнул.
— Воюем дальше, — тихо прошептал он, чувствуя, как отступает душное чувство безысходности, парализующее волю и сознание. Поднявшись на ноги, он двинулся по узкому проходу, который вел его в обход секции «Все для праздников».
«Старик с тряпкой. Может, это иносказательное выражение, шифровка? Если понимать буквально и применительно к магазину, то старик с тряпкой — это уборщик, полотер…» Пометавшись в поисках переносных значений, ничего толкового Васютин не придумал. «Из персонала я здесь видел кассира и управляющего, и обоих у кассы. Кроме них, были фальшивки на пути к Орну. Остальная территория для меня пуста. Больше всего человеческих образов было в отделе „Все для праздников“. И куда сначала?»
Сперва отправившись к кассам, он твердо решил, что информация про «старика с тряпкой» должна остаться в тайне от Аристарха. «Если этот старик реально здесь существует, в прямом или в иносказательном смысле… И если Аристарх поймет, что я выяснил это сам, без помощи управляющего, да еще и пытаюсь старика найти… В лучшем случае — пустит по ложному следу или просто так все устроит, что я никогда старика этого, или кто он там на самом деле, не найду. А может и порешить — в качестве превентивной меры, на всякий случай. Так сказать, за излишнюю активность».
Людей у касс не было. Не обнаружив там даже кассира, Васютин двинулся в сторону «дороги к Орну», как он называл про себя «праздничную» секцию. Подойдя к пестрой арке из воздушных шаров, стоящей у входа в секцию, он вынул бинокль и огляделся.
— Ага, в отделе прибрались, — пробубнил Кирилл, лишь мельком взглянув в оптику. Груды товаров, которые он свалил на пол, когда освобождал стеллажи и искал гирлянды, на месте не было. Да и стеллажи, которые он оставил в самом конце секции, добравшись до цели, теперь стояли на своем месте. Импровизированных веревок из гирлянд на них не было. Пропал и труп фальшивого Женьки. А вот огромная лужа крови, раскинувшая тонкие щупальца подтеков на всю ширину прохода, была на месте.
Васютин замер, боясь спугнуть хрупкую закономерность событий, которая явно была на его стороне. «Итак… Каким-то образом порядок в отделе восстановился. Почему-то не убрали кровь. Если бы в обычном городском магазине оказалась лужа… чего угодно… то убирали бы как? — старался он думать как можно проще. — Моющим пылесосом… таким, вроде тележки. Это если магазин крутой. А если обычный… то ее будут вытирать обычной тряпкой. И делать это станет человек. Человек с тряпкой».
Версия была жидкой и неубедительной. Но интуиция подполковника Васютина, о которой в уголовном розыске ходили легенды, клялась мамой, давала зуб и слово пацана, была готова лезть в драку с любым, кто ей не верил, при этом громко посылая ко всем чертям сомнения и скепсис. Такой агрессивной и настойчивой она не была с тех пор, как Кирилл перешагнул порог фантома, оставив за спиной Берроуза с камерой. Не отвергая разумных сомнений, Васютин поверил скандалистке, решив рискнуть.
И риск был немалым. От «дороги Орна» можно было ожидать чего угодно. Крепко схватив нательный крест, впившийся краями в ладонь, Кирилл пересек границу «праздничного» отдела. Четырьмя широкими быстрыми шагами добрался до ближайшего стеллажа и с грохотом опрокинул его. Упаковки радостной мишуры и нарядные бумажные фонарики полетели на пол. Не сводя с них глаз, Васютин быстро сдал назад, выбравшись из опасной зоны. И принялся ждать, разглядывая цветастые последствия своей хулиганской выходки.
Все произошло именно так, как он и ожидал. Стеллаж со всем содержимым молниеносно встал на место, опережая скорость восприятия человеческого глаза. Точно так же исчез Аристарх, когда Васютин стрелял в него. Лужа оставалась нетронутой, словно в этом магазине кровь на полу была нормой. Васютин пристально разглядывал ее в бинокль, пытаясь найти хотя бы малейшие перемены.
«Просочится сквозь пол за сотую долю секунды? Испарится? Станет бесцветной?» — гадал Васютин спустя два часа. Через два с половиной Кирилл опять опрокинул стеллаж. И опять он молниеносно оказался на месте.
«Задачи разные, — сообразил Васютин, — это понятно. Поставить на место стеллаж и разложить барахло — то есть все вернуть в исходное положение. Убрать лужу крови — значит уничтожить ее. Разные задачи, разные исполнители, — думал он на исходе третьего часа. — Но почему так долго? Потому, что стеллаж с товаром — важный элемент жизни магазина, он задействован в механизме провалов. Кровь — нет. Просто грязь, отработанный материал. А фальшивка ребенка, из которого она текла? Почему труп убрали, а кровь нет? Возможно, он представляет какую-то ценность, — выкладывал мозаику анализа Васютин, не отрываясь от бинокля. — А если кровь не убирают лишь потому, что я уже был в этой секции? А значит, больше в нее не пойду, да и никто другой здесь больше не появится. Нет, стеллаж-то ставят на место. И кровь должны убрать. Может, она сама исчезает через какое-то время, и убирать ее просто смысла нет. А если сделать другую лужу, из собственной крови. Вдруг сработает?»
Время текло все медленнее и медленнее. Впервые организм Кирилла, взвинченный стрессом, словно супертопливом, стал терять обороты. Мысли вязли друг в друге, глаза резало и щипало, все тело ныло, прося у хозяина передышки. Веки дергались в джазовой синкопе нервного тика.
— Ну, пора, — сказал себе подполковник, вынимая из маленького внутреннего кармана пакетик с таблетками, состоявшими на вооружении в спецвойсках. Засунул в рот четыре штуки, потом добавил еще две, разжевал и запил остатками воды из фляги. «На колесах можно будет продержаться еще суток трое, а то и четверо. Потом начнет отрубать, — с тревогой подумал Кирилл, глядя на пакетик со штатными стимуляторами бойцов спецназа. — Если за четверо суток кровь не уберут — попрошу жалобную книгу», — пошутил он, не улыбнувшись. С того момента, как он уронил первый стеллаж, прошло почти шесть часов.
Вскоре стимуляторы подействовали: сонливость и заторможенность сменились потливостью, ускоренной реакцией и излишней нервозностью. Сцепив челюсти, он всматривался в окуляр бинокля, ожидая хоть каких-то перемен, кроме того, что лужа начинала подсыхать по краям подтеков. Интуиция выжидательно помалкивала, словно и сама не ожидала, что ее предсказания не учли вовремя. «Вы, голубушка, в следующий раз соотносите события и часы. А то ведь так можно и до Страшного суда досидеть», — укорял ее Васютин. Места для надежды становилось все меньше и меньше. С каждым очередным часом ожидания будущее виделось все более мрачным и безнадежным.
Двадцать часов он не спускал глаз с огромного кровавого пятна, словно со спасительного круга. Не отрывал от него взгляда, даже когда справлял малую нужду в паре метров от своей наблюдательной позиции. Пропустить или не заметить изменений Васютин не мог. Он видел, как кровь подсыхала, обтягивая свернувшиеся сгустки темной коркой. Не раз наблюдал, как за несколько сотых секунды невидимая сила наводила порядок в отделе. Не видел он лишь старика с тряпкой или хоть кого-то, кто мог напоминать человека. Двадцать часов он держал оборону, не позволяя отчаянию вцепиться в его веру. Но когда двадцать первый час вступил в свои права, оно неслышно подкралось, притаившись за угасающей надеждой, изловчилось, сжалось в тугой комок… И перед Кириллом разверзлась пропасть — бездонная, смердящая, полная мрака и безверия.
Васютин смотрел в нее, стоя на самом краю, и отказывался верить, что все закончится именно так. На двадцать первом часу ожидания он стал беспощадно и стремительно осознавать всю нелепость его догадок и построений. Все эта идеи о том, что лужу придет убирать старик с тряпкой, потому что тряпкой убирают все лужи, что он придет обязательно и что он вообще существует… Их картонная утопичность не пугала Кирилла, ведь было кое-что гораздо страшнее. По-настоящему Васютина пугало понимание того, как он истово верил в свои догадки, как на них надеялся и как ценил. Теперь верить ему было больше не во что. Старик с тряпкой существовал лишь в шизоидном бреду.
Поняв, что конец его семьи определен и очевиден, даже если долго оттягивать его, Васютин впервые почувствовал себя виновником их гибели. В этот момент предохранители его сознания звонко щелкнули, на время подарив ему покой. Обведя бессмысленным взглядом зал супермаркета, он понуро поплелся в отдел «празднований и торжеств», бесстрашно и равнодушно ступая по плиткам «дороги Орна». Он шел, уставившись себе под ноги и сам того не понимая, зачем-то считал шаги самым краешком сознания.
Вдруг что-то яркое привлекло его внимание. Кирилл остановился, не торопясь почесал нос и неуклюже присел. Начал ощупывать запекшееся кровяное желе, распластанное на полу. Это продолжалось пару-тройку минут, пока он изрядно не испачкал руки склизким несвежим человечьим соком. Посмотрев на перемазанные ладони, он медленно поднялся. В эти секунды сознание стало возвращаться к нему. Когда он полностью распрямился, то был прежним Васютиным. Он стоял рядом с кровавой лужей и смотрел на нее в упор, не отрываясь, как делал это последние двадцать часов.
А когда поднял глаза от пола… Лицо сыщика исказилось судорогой, словно его ударили током, а из искривленного рта вместе с брызгами слюны вылетел хриплый короткий крик. Прямо напротив него, по другую сторону от липкого бордового пятна, в узком промежутке между стеллажами, стоял человек. Мужчина. Весьма преклонных лет. Левой рукой он придерживал деревянную швабру, на которую было надето жестяное ведро. Правой рукой старик сжимал мокрую тряпку. Седые волосы до плеч были заплетены в косу. Крупное рыхлое лицо, нос картошкой, большие карие глаза…
Несколько секунд Васютин и долгожданный незнакомец в упор смотрели друг другу в глаза. В эти мгновения от них обоих исходили тяжелые густые потоки высших эмоций, которые так же схожи с каждодневными обыденными эмоциями, как человек — с насекомым. От этих потоков воздух между ними стал тяжелеть и уплотняться, превратившись в клубящееся подобие знойного летнего марева.
Первым заговорил старик:
— Долгие лета! Ты ли, мил человек, по доброй воле сюда явился, чтоб семью вызволять?
От этих слов Васютина бросило в жар. Пока незнакомец не раскрыл рта, Кирилл безумно боялся понять, что это банальная галлюцинация.
— 3-здравствуйте! — начал он, заикаясь. Подойдя к старику прямо через кровавую лужу, он сказал вибрирующим голосом:
— Вы правы, это я. Кирилл меня зовут.
— А меня Петром крестили. Долгонько ж ты мешкал, почитай, без малого сутки.
— Так вы… что… в смысле… двадцать часов меня ждали?!
— Да не, поболее. Годков сто двадцать, как пить дать, Кирилка.
— Как это… Я не понимаю, почему сто двадцать?
— Обожди, опосля скумекаешь, — ухмыльнулся старик. Он снял со швабры ведро и бросил в него тряпку.
— Боязно мне было, что без тряпки да швабры ты меня и не признаешь.
— Извините за вопрос, — медленно подбирал слова опешивший от происходящего Васютин. — А почему вы сами не подошли ко мне? Зачем было двадцать часов ждать?
— Да коли я тебя более века ждал, что мне кручиниться о двадцати часах? Да и место тута пригодное, чтоб от глаза дурного схорониться.
— От Аристарха?
— Сей вопрос не главный. Перемолвку нашу держи в строгом секрете, тебе ж с того удача прибудет.
Васютин кивнул:
— Я тебе подсоблю маленько с твоею бедою, а ты уж не подведи… ни меня, ни Олю с Женькой, — продолжал Петр.
— Сделаю все, что необходимо. Клянусь!
Эндорфин, серотонин и адреналин побежали по венам Кирилла жарким потоком, от чего он с трудом дышал.
— Да у меня до тебя, мил друг, просьба малая будет. Угости табачком старика!
Васютин растерянно округлил глаза и стал смущенно шарить по карманам, прекрасно зная, что курева у него нет.
— Петр, брат, а я ж не курю, прости, — с горечью в голосе ответил он.
— И слава Богу, раз не куришь, а для меня чуток махорки-то припас, поди. Ты в штанах-то пошукай исправней, чай, чего и отыщется.
Принявшись безнадежно ощупывать бессчетные карманы войсковых штанов, Кирилл переменился в лице. В одном из них, пониже колена, про существование которого он даже не помнил, что-то лежало.
— Да откуда ж это?.. — недоуменно бормотал он, вынимая из него… нет, не пачку сигарет. И не упаковку табака для самокруток. Не веря своим глазам, он извлек из кармана маленький, свернутый в трубочку холщовый кисет.
— Вот, благодарствую, Кирилка, уважил, уважил! — заулыбался Петр. Васютин протянул находку Петру, и они чуть соприкоснулись руками. Сомнений не было — старик был живым человеком.
Ловко выхватив из нагрудного кармана серого рабочего комбинезона небольшой листочек, он запустил пятерню в кисет, ухватив порцию ароматного крепкого табака, сноровисто, в три движения, смастерил пузатую папироску, лизнул ей бочок, заклеил, чуть покрутил в грубых коротких пальцах и, шумно понюхав, отправил в рот, чтобы секунду спустя, прикурив от спички, глубоко затянуться, выпуская дым через ноздри и блаженно щурясь.
Наблюдая за артистичным курительным ритуалом Петра, Кирилл суетливо думал, с каких вопросов ему начать. Поняв, что их безумно много, решил задавать лишь самые важные.
— Ты, брат, лихой, в сем вертепе и недели не пробыл, а у Орна побывал. Удал, удал, — ехидно улыбаясь, начал Петр, сплевывая мелкий табак. — Супротив тебя и сравнить-то нет некого. А что за диковина округ тебя, ты докумекал? Али все это сном дурным представить хочешь?
— Конечно, я кое-что понимаю, но вы, как мне кажется, здесь очень давно. Я свои версии даже и озвучивать не стану. А только об одном прошу… — Васютин шумно сглотнул, наскоро вытирая рукой неожиданные нервные слезы. — Вы мне только скажите… Что с моими?
— Сей же час и доложу, пошто мешкать-то, — с готовностью отозвался старик. — Живы, оба здесь.
— Они вместе? — чуть слышно спросил Кирилл.
— Нет, порознь, но лиха с ними не стряслось. И забрать их отсель возможно, да и самому с ними уйти. Если сдюжишь, понятно дело.
— Что надо, что?! — выпалил Васютин, бледнея.
— Это я тебе опосля открою. Так надо! — строго сказал Петр. — А сперва я до тебя правду донесу, чтоб ты народившейся слепой скотине не уподоблялся. А то так и напортачить недолго.
— Спасибо, Петр. Что я могу для вас сделать, чтобы отблагодарить?
— Помочь можешь, скрывать не стану. А как — опосля, мил друг, как и уговорились.
— Петр, вы меня еще раз простите за вопрос. Кто вы такой?
— Ну, вот… Давай-ка с первого вершка к последнему, по порядку. Про Орна ты малость знать обязан, коли сам к нам пожаловал, а не с бесовской оказией.
— Да, знаю, что в истории осталось. И легенды, немного…
— Так, ну тогда слухай. Я коротенько, без излишков. Задумал Орн, с нечистым якшаясь, обряд справить, чтоб жить вечно и власть невиданную к тому же иметь. Для обряда того он перстень колдовской заполучил. Убил купцов, что его государю в дар везли. И дитятку в жертву принести удумал. А Пелагея, что тебе ворота открыла, ему того не дозволила. Она уже тогда покойницею была, мученицей за веру православную, и силу имела могучую. Утопила она Орна в осташковском болоте. И вот что за штука с ним после того приключилась. Половину обряда-то он справил, да и перстень при нем был, когда он погибель свою в болоте встретил. И поболе того… Был он первым чернокнижником и дьяволопоклонником во всей земле. И колдовством своим дюже укрепился. А посему хоть и говорили, что сгинул он бесследно, но все то брехня. Орн живым остался в бренном теле своем, кое два обличия имеет. В одном из оных ему возможно среди людей появиться. Да только обличие то — мертвец смрадный, гниющий, но живой. А потому, коли осмелится он так показаться — изничтожат его смертные, да и муки адские терпеть он станет от этой плоти мертвой. А вот другое обличие, ему даденное, таким его представляет, каким он перед смертью по земле ходил. Молодой, статный. Но в нем он к живым показаться не может, только в своих пределах дозволено ему таковым быть.
— Петр, а что это за пределы? Где мы сейчас? — не удержавшись, перебил его Васютин.
— Экой ты резвый, братец. Ушами-то пошто тебя Господь наделил? Я ж сказываю тебе, а ты слухай, — беззлобно пожурил его Петр. И продолжил: — Стало быть, не помер колдун, а заместо одной плоти — две обрел. Да сие с ним неспроста исполнилось. Дьявол, коему он первым слугой среди смертных был, наделил его пределом, про коий ты меня испрошал, Кирилка. Воистину, мы нынче с тобой и есть в его малой части. А весь предел Орна дюже велик. В пределе том Орн власть безраздельную имеет не только над живыми тварями, но и над всякой вещью…
Старик прервался, с игривой укоризной глядя на Кирилла, который всем своим существом мучительно хотел задать вопрос, вновь перебив его.
— Ну, спрошай, коль невмоготу ужо, — разрешил Петр.
— Петр, ты сказал, что у Орна предел. Если он сатанист, предел, получается, в аду?
— С чего это в аду? Ни в коем разе. Ты разве помер и пред судом Божьим предстал? Так и я погляжу, что ты живехонек. А значит, в ад попасть тебе нет возможности. Пока…
— А где? — нетерпеливо спросил Васютин, нервно взъерошив волосы.
— Пределы Орна на земле его, где он обряд справил.
— Что??! — почти крикнул Кирилл. — То есть мы сейчас в Останкине, что ли, так?
— Истинно, что в Останкине. Да только не видать нас, да и не слыхать.
— Иное измерение все-таки, — вполголоса задумчиво сказал Васютин. — Прости, Петр, ради Бога, — опомнившись, поспешно извинился он.
— А на что ему такой предел сатана справил? Всему своя причина найдется. А сия причина такова. Стал Орн созывать в тот предел души тех, кто без обряда в землю ушел. Такие, кто аки тлен поганый, зарыты, не могут предстать перед судом Божьим. Обречены они навечно скитаться подле костей своих, хоть и душу имеют, как и каждая тварь разумная. И скитания их тяжкие, ибо подле живых они обретаются, а жизни плотской вкусить не могут. А коль полнолуние или еще какие дни особые, то души эти чуют такое, будто они живьем истлели. Мучения те воистину страшнее адовых. Сим несчастным Орн и предлагал покинуть грешную землю, чтоб навеки обрести себя в его пределах, кои покинуть они не смогут, но от мук избавление им Орн дарует. За то требовал он с них подать. На всякую полную Луну отдавали они ему часть своей душевной силы. А земля-то останкинская богата подобными горемыками, вот и обрел Орн силу, чтобы сотворить в своих пределах неслыханное. Почитай, пятьсот лет собирал он неприкаянных. И все для обряда нечестивого. Исполнить его в пределах своих — для сатаны в том нужды нет никакой. Надобно Орну самому обряд исполнить на земле, среди смертных, дабы силу рогатого в живых укрепить. А для сего деяния Орну требуема сила невиданная. Такую с неприкаянных во веки вечные не собрать. А потому удумал он с подмогою демонов сотворить такое, что ни одному колдуну досель не грезилось. Это и есть то неслыханное, где мы на сию пору и пребываем. А чудо его бесовское в том, что живого смертного в свои пределы Орн призвать способен. А у живых-то сила дюже могучая. И коли во власти Орна будет призвать немалое число живых в свои пределы, то вскоре обретет он ту силу, с коей ему надобно обряд справить.
Старик замолчал, испытующе глянув на пораженного Васютина.
— Но… Почему же до этого ничего такого нигде не случалось? В чем сила Орна? Ты знаешь?
— Да в том и сила, что нигде более, как на его земле осташковской, что государь даровал, не сыскать столько душ неупокоенных.
— А война? Сколько таких на полях по всей стране?
— Война — то другое, Кирилка. А тута без вражей помощи, токмо одной злобой да черствостью людской такое великое число неупокоенных обретается. А ведь и они покоя на погосте своем желают. И за то Орну силу свою дают.
Они немного помолчали, каждый о своем.
— Петр, скажи мне, ну, справит он обряд, и что?
— Да пес его знает, зверя. Разный люд разное сказывает. Одни божатся, что он, на веки вечные молодой и в человечьем обличии, сможет и среди живых приют найти, и в пределах своих повелевать. Другие клянутся крестом святым, что коли Орн обряд справит да жертву принесет добрую, то станет он наместником дьявола на земле. И все лихоимцы, да душегубы, да злые люди, да клятвопреступники сойдутся в тот час под его знаменами, словно заколдованные. И даже те, кто в храм ходит, но суть христиане не истинные, непотребными делами али помыслами грешащие, и те встанут под знамя его. А плохих-то людей — вона, глянь-ка… Почитай, полмира, и хороших еще полмира супротив. А стало быть, будет великая бойня. И кто верх в ней одержит, тот навеки на земле воцарится. Я и сам не знаю, чему верить.
— А в последние дни меньше народу стало сюда попадать? Район-то закрыли, в смысле, огородили, да и людей всех вывезли. Получается, туго сейчас колдуну придется? — сказал Васютин, вопросительно глядя на старика.
— Это как рассудить, — ответил тот, поскребя редкую седую бороду. — Про оградку ту я слыхивал от Пересвета, что на кассе Орну служит. Люд православный и впрямь уж несколько деньков через врата не появлялся. Стало быть, колдуну силу они не несут. А при том церкви, что на останкинской земле служили и могущество у Орна отымали, более Господа-то не славят. А он сего давно желал, ибо ему с того немалая помощь в колдовстве приходит, от самого нечистого. Да и погосты неупокоенных, что в пределах Орна житие справляют, люди теперь не топчут. А стало быть, души их неприкаянные сильнее стали и большую силу ему оброком отдают.
— Погосты топтать? То есть в смысле…
Старик перебил Васютина, удивленно вскинув брови:
— Ты, видать, не скумекал? Так сам рассуди. Земля останкинская их приняла, хоть и без упокоения, но собой их накрыла, могилы им справив. До сей поры на костях их дома нынешние стояли, в коих люди житие свое справляли. Пили, ели, веселились, да и оправлялись, ясно дело. Детишек рожали, а стало быть, срамным делам предавались. И все на их могилах. И хоть Орн их в свои пределы и принял, но не в силах он вконец изничтожить путы, что души их связывают с плотью истлевшей. А все те, кто живет на погосте, останки ихние день за днем топтали. А им от того хоть и не так болезно, кабы они на земле грешной маялись, но… Все ж не покойно, да холодно. И Орн доселе ничего с сим поделать не мог. Памятую, дело было, колдун стал созывать к одному из тех домов, что на костях воздвигнут, грешников, кои руки на себя наложить желали. Они у дома прямо себя и убивали, воле Божьей противясь. Сим колдовством Орн надумал людей застращать, чтоб они место то оставили, убоявшись. Да только никто из останкинских поселенцев домов своих не покинул. Видать, церкви окружные колдуну помешали.
— Да нет, скорее квартирный вопрос гаду помог, — тихонько пробормотал Васютин.
— А как оградкой той обнесли погосты неупокоенных, — продолжал старик, — да народ с них согнали, так они, стало быть, кладбище свое заполучили, коего многие лета не имели. Вот и воспряли духом-то, как не воспрять? И мало того что оброк их для Орна сытнее стал, так и власть он свою над ними дюже укрепил. За то его сатана, как я разумею, наделил милостью своей бесовской.
— Но… ведь живые люди Орну больше всего нужны, да, Петр?
— Живые, говоришь? А живые в Останкине и по сию пору обретаются, да и немало их там. Я каженный день чую, как они то тут, то там… Помяни мое слово, Орн в скором времени изыщет и на них ловушку. И что тогда станется, а? Оброк с неупокоенных пуще прежнего нечестивца силой питает. Да церкви молчат, колдовству его не мешая, а рогатый хозяин за то слуге своему верному, опять же, силу бесовскую дарует. Да и живых он к себе в пределы заманивает. Может, и не великим числом, но все ж… По всему выходит, что нынче он, бес поганый, день ото дня крепчать станет да могущество свое колдовское дюже приумножит. Вот так-то, Кирилка…
— Получается, что, спасая людей… — обескураженно прошептал Васютин.
— Вот о том я и толкую! Смертных спасая от западни, Орну нечестивому, что в ваш мир вторгнуться желает, силу даете, коей он большие злодейства творить станет.
Кирилл вдруг представил, как старый уборщик обстоятельно докладывает обо всем этом в Экстренном штабе, стоя навытяжку перед генералом Беловым. «Разобраться хотели в останкинской чертовщине? Милости просим, вот вам чертовщина, да только в буквальном смысле», — стремительно вспыхнуло у него в мозгу.
На смену этой вспышке пришла мысль, которая тревожила и терзала его с той самой секунды, как он увидел уборщика, стоявшего между стеллажами. «А если старик очередная фальшивка Орна? Если весь его рассказ просто очередная западня? Наверняка я узнать этого не смогу. Но можно попробовать сыграть на неожиданности вопроса. Нужно попробовать. Резко и в лоб», — решил Васютин. И тут же спросил его:
— Как ты тут оказался, Петр?
Старик понурился, разом потухнув лицом. Вся его стать внезапно потерялась в складках его серого форменного комбинезона. Тоскливо вздохнув, он по-детски шмыгнул носом и полез за кисетом. Пока Петр проникновенно исполнял свою ароматную табачную сюиту — не проронил ни слова. И лишь со вкусом прикурив всей душой, ответил Васютину:
— Сия история печальная и недостойная. Но раз ты готов для меня сотворить то же, что и для чада своего, поведаю. Я не безбожник, и не из тех, кто неупокоен был. Не изверг, не душегуб, не колдун. Я, Кирилка, слабой души человек, за что и поплатился немалыми страданиями. Да и не один я такой. Все мы, кто у Орна в услужении, единой позорной трусостью определили судьбу свою, да всяк по-разному. Я ведь, чтоб ты знал, крепостным у Николая Петровича Шереметьева был.
— Как… у Шереметьева? — чуть отпрянув от старика, испуганно переспросил Кирилл.
— Ну… Кто у Черкасских был, а я вот — у Шереметьева. В чем невидаль-то? Я ж, мил друг, с 1749 года… Ну, и в летнюю пору направился в лес. В тот год, в 1792-м, памятую, дожди лили, будто кто смыть нас хотел с Божьих глаз долой. А лес-то в Останкине испокон века топкий был, и водицею небесной молодые болотца напитались. Ну, я и сплоховал мальца — провалился и тону. И ни одной живой души, чтоб подмогнула мне чуток. И вот тогда-то я свою судьбу и отыскал — смерти напужался. Да такой страх меня обуял, что себя не помнил, голосил что-то… Может, и звал кого. Аккурат в ту пору, что трясина мне к горлу подступилась, он и пожаловал.
— Кто, Орн?
— Да ну, не… Кабы Орн, так я б из трясины спасся бы непременно. Разом бы выпрыгнул, такую тварь гниющую узрев, — улыбнулся старик. — То посланец его был. Аки дух, весь мерцает. Я уж думал, что смерть предо мною предстала. А он и говорит: мол, желаешь жити? И что я мог тогда ответствовать? А он — так, мол, и так, на земле грешной тебе более не быть живым, но замест того вечно будешь в бренном теле своем обретаться, презрев время и хвори, до скончания времен. Да токмо в пределах боярина Орна и у него в услужении. Я тогда толком и не уразумел сказанного! Согласился, дурень. Дюже сильно смерти убоялся, вот… Да и не жизни вечной я хотел, а ту, крепостную, дожить…
Он прерывисто вздохнул, стыдливо пряча мокрые глаза.
— С тех пор я у беса в услужении, — с горечью добавил он, вновь доставая кисет.
— Понятно… — протянул Васютин, сочувствуя этой простой и страшной истории. — Петр, так, значит, смогу семью свою освободить?! — с утвердительной интонацией спросил он у старика.
— Всей душой своей потерянной верую в сие…
— И как мне это сделать?
— Коли ты их, Кирилка, узреешь, то Орну надобно будет вам троим свободу даровать, — медлил с ответом Петр, скручивая папироску. Васютин заметил, что он стал явно нервничать. Глаза его забегали, да самокрутку он мастерил как-то порывисто, изменив прежним плавным артистичным движениям. С огромным трудом сдержавшись, чтобы не встряхнуть старика, Кирилл решил не торопить его с ответом. Прикурив, тот продолжал молчать, будто в нерешительности.
— То есть Орн не сможет нас не выпустить отсюда обратно в Останкино? — как можно спокойнее спросил Васютин, разрушив затянувшуюся паузу.
— Ежели он вас не выпустит, то ступит поперек закона. А коли он сие содеет, то с пределом его может беда приключиться, да и силы его убудут, вот…
— Почему?
— А как же иначе? Ведь пределы свои он возводил по законам особым, как и кажный строитель жилище воздвигает. А коли нарушит законы, так ведь терем и развалится да жильцов под собой похоронит.
— Ясно, — коротко ответил Кирилл, не спуская глаз с Петра в ожидании его главного откровения.
— А тепереча внемли мне, что тебе сотворить надобно, чтоб семью свою узреть, — понизив голос, произнес старик и выдохнул глубокую сизую струйку через ноздри. Васютин весь подался вперед, не заметив, как судорожно сжались его кулаки. Чуть помедлив, Петр продолжил: — Узреть ты их не в силах. А все оттого, что очи твои не имут силы проникнуть за покров колдовства, коим Орн скрыл родню твою. Да и прочих тоже… «Раб зрительного нерва, все сходится», — мелькнуло в голове у Кирилла сквозь нечеловеческое нервное напряжение, сковавшее его разум.
— И… что? — просипел он, про себя умоляя старика не молчать.
— А то, что доколе очи твои, Господом даденные, при тебе будут, до той поры не прозреешь.
— И… как же?.. — пробормотал Васютин, медленно осознавая смысл сказанного.
— А чтобы прозреть… чтобы увидать, что истинно происходит округ тебя… — неуверенно начал Петр, испытующе глядя на него. И наконец-то сказал одним выдохом: — Надобно тебе, мил человек, очи свои умертвить.
Инстинктивно отшатнувшись, Васютин замер. Время опять потеряло для него свои привычные очертания, предоставив в его распоряжение секунды, способные вместить часы, недели и годы.
Логически он сразу же понял старика. И это понимание враз разрубило Кирилла, вдоль и пополам, как властный тяжелый топор рубит беззащитную одинокую щепку.
— Очи свои умертвить?! — недоуменно переспросила левая половина Васютина.
— Ну да… а что тут неясного? — ответила ей правая. — Ослепить себя надо, чтобы Женьку с Олей найти! Вот что… — недовольно пробурчала другая половина.
— Как ослепить??! — истерично взвизгнула левая часть расчлененного подполковника.
— А как ослепляют, а? Глаза выкалывают, вроде так…
— Выколоть себе глаза собственными руками??!! — в ужасе дернулась левая половина, будто пыталась броситься прочь от жуткого приговора.
— А как же еще? Вряд ли кто-нибудь поможет, — угрюмо сказала правая.
— Нет… Нет!!! Должен быть другой выход, другой!
— Нет другого… И ты это прекрасно знаешь! А если бы и был, то что? Искать его будем? Или Женьку с Олей спасать?
— Но… я же… я же не смогу! Просто не смогу, и все!
— Не сможешь — погубишь их. И что потом? На кассы? Чтобы там, на том свете, ненавидеть себя целую вечность, представляя, как они сгинули здесь? Чего молчишь, отвечай!
— Я не могу, нет!!! Только не это! — зашлась в истошном крике левая половина.
— Ну… Не сможешь ты — смогу я. А ты в сторонке постоишь… — уверенно прервала ее панику правая.
— Глаза выколоть всегда успеем, — дрожащим голосом произнесла левая. — Сначала обязательно надо поискать другие варианты. Это просто разумно! А вдруг этот старик заодно с Орном? И все это просто уловка? Откуда ты знаешь?
В ее вопросах бессильно трепыхалась надежда, словно ослабевшее пламя на конце догорающей лучины.
— Я не знаю, но это единственный шанс. Единственный! Других не будет, и ты это понимаешь не хуже меня! — одернула ее правая.
— Безумие!!! Безумие слепо верить этому полотеру! Зачем ему надо помогать спасти Олю с Женькой? Ты об этом не подумала? Просто ответь мне, зачем?!!
— Не знаю… Да и какая разница? Если не поверим ему, верить будет больше некому. Так и сгнием здесь все втроем.
— Погоди, но… но ведь можно ждать их у кассы. А когда они появятся, что-нибудь придумаем!!
— И что же мы придумаем? Прекрати нести чушь. Мы зря теряем время! Глазами придется пожертвовать, это ясно, — жестко сказала правая половина и отвернулась от левой, не желая заразиться ее страхом.
— Не смей отворачиваться! Не бросай меня! — взмолилась та, заливаясь хлынувшими слезами, полными жалости к себе.
— Ладно, ладно, успокойся, — нехотя обернувшись, произнесла правая. — Ты, конечно, так и должна себя вести, ведь ты и есть инстинкт, ты замешана на страхе, в этом твоя суть, — смягчившись, сказала она. — А я… я воля. Я нередко была слабее тебя, уступала. Но сейчас, прости… я не уступлю. Не тот случай. От нас сейчас не жизнь Васютина зависит. Да и сама по себе она ему больше не нужна. Жизнь тех двоих — вот что в наших руках. Так что ты уж извини, но придется подчиниться.
— Пожалуйста, нет… — безжизненно прошептала левая половина.
— Да, да… Просто прими это, будто нечто такое, что уже случилось. А иначе он все равно жить не станет.
— Я ему не позволю!
— Не будет он тебя слушать. А если все получится, если старик не врет, то будешь и дальше его оберегать, хоть и слепого. В этом, кажется, твое предназначение? — ледяным голосом уточнила правая половина.
Левая, не глядя на нее, согласилась коротким кивком.
— Тогда не мешай мне спасать его и его семью, а вместе с ними — и нас. Мне и так тяжело, ясно? — властно сказала правая, придвинувшись ближе к левой и заглядывая ей прямо в лицо.
В следующее мгновение они крепко сплелись.
— Ну, пора, — сказали они в унисон, став одним целым Кириллом Андреевичем Васютиным.
Придя в себя, Васютин качнулся, вслушиваясь в затухающее эхо последних слов этого спора, молниеносно случившегося внутри него. Трясущейся рукой утерев мокрый лоб, он посмотрел на старика. Стоя напротив с дымящейся самокруткой в руке, тот вглядывался в него с надеждой и опаской.
— Значит, надо глаза себе выколоть, да? — вибрирующим голосом спросил Кирилл.
— Истинно, иного пути не ведаю, — опустив взгляд, будто извиняясь, ответил Петр.
— И тогда я увижу… это точно? Я увижу?
— Будь покоен, Кирилка… Всех, что в сем пределе обретаются, узреешь ясно. А там и семью свою отыщешь.
— А почему ты так уверен, что увижу? Кто-то здесь уже ослеплял себя?
— Нет, мил друг, не ослеплял. Но ты мне верь, ведь я уж двести с лишком годков здесь обретаюсь. Такое повидал, что и в трясучке не привидится… И как боярин наш затеял сии пределы возводить, тоже памятую, будто и годок с той поры не минул.
Голос старика плыл, раскачиваясь в ушах Васютина, словно тяжелая неторопливая волна, да и дышать было непросто. Услышав слова человека с крученой папироской в руке, он впервые отчетливо осознал, что скоро выколет себе глаза. Повинуясь инстинкту самосохранения, еще поищет пути к отступлению, понимая, что их нет… Да и выколет. Мысль это пульсировала в нем. Отдаваясь в воображении садистскими картинками, она вгоняла в его вены новые порции гормонов страха.
С усилием подавив в себе приступ удушливой панической тошноты, Кирилл старался не думать о предстоящей средневековой пытке, к которой его приговорил старик с тряпкой и которую он исполнит над собой сам. «Говорить со стариком, пока он со мной рядом!» — приказал себе Васютин.
— А давно это было? Когда он предел этот стал создавать? — спросил он сиплым голосом.
— Давненько… Лет сорок кануло с той поры, это чтоб не сбрехать ненароком.
— Сорок лет… — приглушенно повторил за ним Васютин и закашлялся, словно подавившись этими годами.
— А как справил предел сей, так люд православный останкинский и потянулся.
— Расскажи, как… все это… началось, — попросил Кирилл сквозь нервный лающий кашель.
— Да я-то всего не ведаю… Поначалу твари Божии нас чуяли да трава. Срок недолгий минул — сперва трава вянуть перестала. А малость погодя и тварям Божьим неподвластно стало увидать нас. А опосля того первые и появились.
— А потом он еще кое-чего сделал, чтобы фантом мог принимать любое обличие?
— Словца того не разумею, что ты сказал, но Орн колдует беспрестанно, чтобы людей прибывало.
— А ты что здесь… делаешь? Какое у тебя предназначение? — откашлявшись, продолжил Васютин. Руки у него мелко тряслись, а на лице расцветали яркие красные пятна.
— Моя надобность не хитрая. Если же где беспорядок али грязно, так я на то есть. Приберусь дочиста…
— Что приберешь, вот такое? — ткнул Кирилл пальцем в спекшуюся кровь у себя под ногами.
— Всяко бывало… Бывало, что и погрязнее работенка доставалась, — задумчиво ответил старик.
— Скажи, Петр… А почему ты мне помочь взялся? Тебе от этого какой толк?
— Я, старик грешный, тебе покаюсь как на духу. Не за тебя я радею, а за свое избавление… Слухай меня, я тебе растолкую. Задолго до дня сего удумал я воли искать, чтобы Орну более не служить. Да только руки на себя наложить колдун мне не позволит. А вот ежели он меня за провинность какую насмерть жрать станет, вот тут-то и явится мне освобождение.
— Ты хочешь, чтоб он тебя убил?
— А что ж еще прикажешь? Иного пути мне не дадено, к кассам дорожка заказана. Да только духу мне не хватает самому супротив Орна пойти. Да ведь и свидеться с ним не часто приходится. А как случается сие, так у меня и душа в пятки. Не могу чрез себя преступить, и все тут… А когда смертные к нам пожаловали, ну тогда-то мне Аристарх и наказал, сурово так, чтоб я с живыми, подобными тебе, якшаться не смел. А коли таковое и приключилось, чтобы ни словом не обмолвился. А ежели путь к спасению укажу тому, кто за ним явится… За эдакое непослушание смертью грозился. Сказывал, что Орн меня живьем сожрет, коли ослушаюсь.
— И что, я первый явился?
— Не первый, а один только. В том вся загадка, что только тот, кто сам в сей предел добрался, сыскав ворота… Да не ради службы аль за страх какой, а токмо за спасением человека… и скумекал, что делать надобно, а после сие и сотворить не убоялся… Вот он один покинуть сие чистилище способен. И тех с собой забрать, о чьем спасении Бога молил да ради кого смертной жизни своей не берег.
— А как ты узнал, что я…
— Мне о тебе Аристарх сказывал. Мол, есть такой, кто кликушу на свет белый выманил, чтоб она ему врата указала. Не ждал Аристарх от меня гордыни да ослушания, не ждал… А я вот и смекнул, что ежели подсоблю тебе, то Аристарх об том вскоре проведает. А уж там и до воли рукой подать. Сожрет меня Орн, ибо с прежних давних времен уяснил себе, что более всего я смерти страшуся. Да только невдомек ему, что я об ней уж добрую сотню лет мечтаю как об избавлении.
— Вот оно что… — побледнев, протянул Васютин. Его интуиция громко и прямо в лицо говорила, что старику надо верить. А это означало, что и выкалывать глаза себе тоже надо.
— А что, если я не смогу? — рывком передернув плечами, предположил Кирилл.
— Уж я в таком разе и не знаю, что со мной они сотворят. Не приведи Господь, станут плоть мою истязать, — ответил старик, понизив голос и боязливо оглянувшись. — Всяк может статься. А коли сдюжишь ты эдакую пытку да покинешь предел, то колдун меня непременно сожрет. — Он вдруг хитро прищурился и, потешно потирая грубые крупные руки, сказал: — А мне токмо того и надобно.
С трудом превозмогая жуткие картины своего ослепления, конвульсивно пляшущие у него в сознании, Васютин обратился к старику, который выжидающе смотрел на него:
— Если я себе глаза выколю, что тогда произойдет?
— Как боль первая лютая отступится, узреешь то, что истинно вокруг тебя. Утварь разная да стены тебе как в тумане привидятся, а вот горетерпцы, коих окрест тебя многие сотни, явятся ясно, как я. А там уж ты и жену с сыном сыщешь.
— И что потом?
— Аристарх к тебе явится. Не ровен час, и сам бес Орн сподобиться может. И вот тогда они тебе да семье твоей выход укажут. А уж если порог его переступите, то на земле грешной враз и очутитесь. Ты уж не оплошай, Кирилка, друг сердечный. Трое нас, и всем нам ты спасителем приходишься. Кому от смерти, а кому и от жизни сей вечной, будь она неладна.
— Не оплошаю я, Петр. Справлюсь, — не своим голосом сказал Васютин.
— Да ты поспешай, а то, отведи Боже, приключится с ними чего. Вечно потом клясть себя станешь, в аду или в райских кущах — все едино. Вот так-то, мил человек.
— Но ведь они живы, да?
— Живы, да, — эхом отозвался уборщик. — Да только как ты знать можешь, что с ними, бедолагами, в грядущий час приключится?
Васютин кивнул, соглашаясь.
— Стало быть, поспешать тебе сам Бог велел, Кирилка. Так-то…
Васютин понимал, что старик прав. Но этот вопрос, только что исподтишка кольнувший его, он не мог не задать:
— А если они в тот момент в провале будут, я их увижу?
— В провале? — чуть удивленно переспросил Петр. — Ты об жертвенной поре речь ведешь, когда люди Орну себя по крохам отдают? Не страшись сего! Вернутся они к тебе, не успеешь и помыслить о том, — успокоил его уборщик, вновь испытующе заглянув ему в глаза, ища там ответ на свой вопрос.
— Ну, — Васютин шумно сглотнул пересохшим горлом, — раз так, то я пойду. Не буду время терять, — сказал он, с ледяным животным страхом прислушиваясь к своим словам.
— С Богом, Кирилка, с Богом, — облегченно произнес Петр. И вдруг спохватился: — Эх, дурак я старый, позабыл тебя напутствовать. Ты, избавитель наш, доколе очи свои не умертвишь, крестным знамением себя не осеняй. От него сияние исходит, нами незримое. А вот Орн с Аристархом его сразу чуют. А потому видят ясно, где человечек мыкается да что с ним творится. А тебе сие не с руки. Вдруг Аристарх супротив воли твоей пойти удумает? Так что крестись в мыслях своих да молитву Господу возноси, уста сомкнув. Уразумел?
— Да. Спасибо, Петр.
— Так с чего меня-то благодарить? То я у тебя в ногах валяться должон, коли избавителем ты моим станешь.
И снова в его глазах читались неуверенный вопрос, робкая надежда и множество сомнений.
— Стану, Петр. Обязательно, — успокоил его Васютин, спрятав в карманы руки, вибрирующие мелкой дрожью.
Внезапно пронзительная вспышка защитного инстинкта прошила его насквозь спасительной догадкой.
— Послушай, Петр… А если я только одного глаза себя лишу? Я же их увижу, да? Одной глазницей увижу?
Старик жалостливо вздохнул, с болью посмотрев на Кирилла.
— Тяжко тебе, бедолага… — нараспев сказал он, блеснув мокрыми глазами. — Ох, тяжко… — сокрушенно покачал он седой головой.
— Увижу, а? Если один оставлю? — срывающимся голосом просипел Васютин.
— Эх, страдалец ты мой любезный, — горестно вздохнул Петр. — Я б и рад тебя утешить, да токмо врать не стану. Увидать тех, кто в сим пределе мучается, возможно станет, коли не будет у тебя более очей твоих. Через них Орн проклятый колдовство свое справляет. И покуда хоть единое око твое живо… По ту пору не будет тебе прозрения, сынок.
Он шмыгнул носом и опустил глаза, стараясь не смотреть на своего избавителя, бледного, превратившегося в комок пульсирующих нервов.
— Укрепись тем, что семью свою из лап беса спасешь. Тебе одному дано сие счастье, о коем прочим лишь мечтать возможно, — громко прошептал он, так и не подняв глаз.
— Спасибо тебе, отец. Всю жизнь за тебя молиться буду, чтоб Господь тебя простил, — прерывисто дыша, сказал Васютин.
— Прощай, сынок, — все тем же сдавленным шепотом произнес старик. — Сердцем чую, уж скоро будешь рядом с ними. Коли окажусь я в Царствии Небесном, буду просить Богородицу-заступницу за тебя да за родню твою, чтобы впредь минула вас всякая беда да чтоб от нечистого оберегла вас Матушка наша Небесная.
Его голос звучал глухо и вместе с тем пронзительно и истово, будто слова эти шептал кто-то из апостолов, стоя на плахе. Перед мысленным взором Васютина возникла Тихвинская икона Божией Матери. Напутствие старика отражалось от нее, превращаясь в прозрачную, хрустальной чистоты песнь церковного хора, слова которой он никак не мог разобрать.
Он стал медленно поворачиваться, оставляя за спиной того, кто стал ему спасителем, озвучив страшный приговор, и кому спасителем должен был стать он сам.
— Господь тебе в помощь, — услышал он вслед стариковский шепот.
Безумно захотелось обернуться. Казалось, для того, чтобы еще раз взглянуть на Петра. На самом же деле лишь для того, чтобы отложить грядущую казнь еще на несколько секунд. Нужен был повод, и Васютин вдруг вспомнил, что именно он забыл спросить у старика. Не удержавшись, резко повернулся назад:
— Отец, вот чего… А как Алиса… которая Льюис Кэрролл… она со мной вместе в провал падала… Как она узнала, что мне нужно искать тебя?
— Я, прости Христа ради, не уразумел слов твоих. Кто, говоришь?
— Алиса, Кролик, Шляпник, Гусеница… ты их знаешь?
Не торопясь задавая вопрос, Васютин бесстыдно смаковал каждую долю секунды, что отдаляла его от жертвенника, на котором он оставит свои глаза.
— Я, ей-богу, в толк не возьму, о ком ты меня вопрошаешь, — растерянно пробормотал Петр, виновато глядя на Кирилла.
— С Богом, отец… С Богом, — произнес тот, выкрав еще три секунды драгоценной отсрочки.
— Да пребудет с тобой сила Господня, — отозвался старик. И дрожащей рукой потянулся за кисетом, вдруг отрывисто всхлипнув, глядя вслед уходящему Кириллу.
— Полно те, Петька, — еле слышно бормотал он, не давая воли слезам. — Поди, отмучился ты ужо, грешник. Бог даст, самую малость осталось. Не будет боле подле тебя тряпки. А раз такое дело, пошто слезы-то лить? Негоже эдак… А вот табачку отведать, эт да… Скрути-ка ты, Петька, цигарку. Да сыпь махорку пощедрее. Того запаса, коий у тебя в кисете имеется, тебе, Петя, тепереча до самой смерти вдоволь, да и с порядочным избытком. Коли Кирилка не оплошает, не переведется табачок у Петьки. Во всю жизнь его, грешную, не переведется, ей-богу…

Пока старик шептал эти слова, молясь о своем долгожданном избавлении, Васютин миновал арку из воздушных шаров и покинул «дорогу Орна». Остановившись, он оглянулся. Перед ним стремительно полетели фрагменты тех событий, которые произошли с ним на этой плитке. Фальшивый Женька, заливающий себя кровью, обрывки жизни Игната, окрашенные ужасом последние минуты маленькой Евдокии. А дальше — картины провалов. Борька в огороде, отрубленные пальцы, плевок второгодника…
Резко дернув головой, он стряхнул с себя наваждение. Быстро выйдя из секции «праздников и торжеств», он двинулся в зал на поиски места для своей жертвы, чтобы преодолеть последнюю преграду, отделявшую его от двух самых близких, единственных любимых существ на свете.
В правдивости того, о чем рассказал ему старик с тряпкой, он больше не сомневался. На сомнения не было сил. Они были необходимы ему для другого. Васютин старательно собирал их воедино, словно остатки армии, разгромленной сильным и беспощадным врагом. Сперва он призывал под истрепанное знамя всех, кто мог держать в руках оружие. Потом всех, кто мог хотя бы встать в строй. Сейчас ему сгодились бы даже мертвые, если бы они могли держаться на ногах. Ему нужен был каждый. Немощные, увечные, сломленные и опустошенные, они были обглоданы войной до костей. А впереди… Впереди у них была яростная жестокая атака, безумная в своем самоубийственном кровопролитии и гордящаяся этим безумием. Враг был уже вплотную к ним. Настолько близко, что можно было уловить тепло его дыхания, прорывающееся сквозь скрип стиснутых зубов. Но… его все еще не было видно. Да и немудрено, ведь им предстоял бой против самих себя.
Прожив почти четыре десятка лет, Кирилл мог вспомнить немало дней, когда он противостоял себе. Укорял, стыдил, запрещал, заставлял, образумливал… Бывал даже несправедлив к своей драгоценной персоне. Но то, что ему предстояло сделать, было выше всех этих понятий. Это и впрямь походило на войну. Лишить себя важнейшего органа, враз став настоящим беспомощным инвалидом! Лишить кустарно, болезненно, с риском для здоровья и жизни… И не по жизненным показаниям, а по совету незнакомого пожилого человека непрестижной профессии! Логический аппарат его психики был бессилен объяснить его человеческой природе, зачем это должно произойти. Она бунтовала что было сил, сопротивляясь принятому решению. Васютин-человек и Васютин-животное метались внутри него в пылу яростной драки. Животное делало все, чтобы сохранить Кирилла как здоровую и полноценную особь. Главным инструментом защиты животного был страх, который рос и укреплялся с каждой минутой. Главным инструментом человека был разум, который пытался подчинить себе инстинкты, стоявшие на страже телесной оболочки. Оба Васютиных были так сильны, что в пылу драки вполне могли разрушить Кирилла Андреевича, вогнав его в ступор в самый ответственный момент. Чтобы одержать верх, Васютину-человеку нужен был союзник. Не человек и не животное. Некто третий.
И он появился. Действительно, не человек, ведь для человека в нем было слишком мало рационального. Действительно, не животное, ведь для животного в нем было слишком много возвышенного. На сторону человека встала Любовь. Она кинула всю свою мощь в морду животному, решив исход драки. Взвыв, Васютин-животное попятилось назад, в дальний угол Кирилла Андреевича. Ощетинившись, оно наблюдало оттуда за торжеством любящего человека. Конечно же страх не исчез. Но повелевать Васютиным он больше не мог. И Кирилл почуял эту победу. Вдруг стало немного легче. Появилась ослабевшая уверенность в себе, которая чуть было вовсе не покинула его. Диковато озираясь, она бормотала Васютину на ухо: «Ничего-ничего, соберись… Дыши ровнее, мысли вместо эмоций. Ты же знаешь, как это делается… Все кончится быстро, ожидание куда страшнее. В конце концов, глаза выкалывать — это не ногу ножовкой отпиливать».
С трудом вновь обретя себя, он собрал где-то под сердцем волю, решимость, злость, чувство долга, отвагу и отрешенность. Когда придет их час, они ринутся вперед, толкая зажатый в руках колющий инструмент по направлению к глазным яблокам. Стараясь не поднимать взгляда, чтобы не угодить в провал, Васютин направлялся к отделу канцтоваров. А ведь раньше он и представить не мог, каким страшным может быть это скучное слово «канцтовары». Его звучание эхом разлеталось в сознании на множество значений: «канцер», «товарищ», «канцлер», «кантовать», «концовка»…
«В отдел с инструментами идти разумнее, но он куда дальше, чем канцтовары. А значит, риск провалиться больше, — мыслил Кирилл, стараясь гнать от себя эмоции. — Оба глаза надо колоть одним махом. Во-первых, больно будет один раз. Во-вторых, неизвестно, хватит ли духу на левый, когда правый потеряешь. Надо будет подготовить какую-нибудь повязку. — Вспомнив, как он завязывал глаза майкой, когда боролся с паникой и аффектом, он решил, что поступит так же. — К тому же на черном крови не будет видно».
Повернув к канцтоварам, он сам не заметил, как сбавил шаг. Васютин вдруг представил себе аннотацию к товару, который был ему нужен. «Ослепитель ручной, компактный, „Глаза Морфея“. Пожизненная гарантия полной слепоты. Прост и удобен в использовании. Одобрен Минздравом России и Федерацией офтальмологов». «Смешно», — равнодушно заметил он. Канцтовары были уже совсем близко.
За несколько метров до входа в отдел Кирилл остановился. Плотно закрыв глаза руками, он постоял так несколько секунд. «В этой темноте я проведу всю оставшуюся жизнь», — вдруг понял он. Волна первобытного страха обдала его с головы до ног. Рядом с этой вечной темнотой сама экзекуция мгновенно потеряла свое ужасающее значение. Тьма. Лица любимых, день, ночь, зима, лето, море, горы, новый свитер — все во тьме. Тоска навалилась на Кирилла, обездвижив его и грозя перерасти в отчаяние. «Зато слух обострится», — попытался снова пошутить Васютин.
«Тьма эта начнется, как только я выйду отсюда. До этого будут люди и силуэты предметов, если старик не соврал». Он пытался представить себе кромешный мрак, который станет его верным спутником, и не смог. Стала чуть кружиться голова. Сквозь легкий звон в ушах он услышал, как в сознании звучат странные отрывистые фразы. «Проснулся, открыл глаза», «закрой глаза, это сюрприз», «очки», «пойдем в кино», «ты глянь-ка». Он слышал их отчетливо, а они проносились нескончаемой вереницей, словно дразня его. «Водительские права номер», «красный сигнал светофора», «номер дома по улице», «увидишь желтую будку — поворачивай», «отличная фотка», «выставка изобразительного искусства».
«Это то, что не будет иметь для меня смысла и значения, — тут же догадался Васютин. — Глаза еще на месте, а как сильно съежилась жизнь». Он вдруг понял, что никогда не увидит ни одной иконы. И внутри стало пусто.
Заходя в отдел, он мысленно перекрестился, как и велел ему старик. В нерешительности остановившись у входа, оглядел полки. «Так, и что мне нужно?» — мельком подумал Кирилл, стараясь не вдумываться в то, что он ищет и для чего.
— У Женьки родятся дети, я их буду щупать, чтоб понять, на кого они похожи, — пробормотал он, стоя посреди отдела. — Идиот! У Женьки появятся дети!!! И чтоб они появились, ты должен это сделать!
Вдруг Васютин резко обернулся, затем в другую сторону, а когда не понял, зачем он это сделал, испугался. Обхватив голову руками, он заорал во всю глотку:
— Не сметь!! — заорал он, пытаясь вырвать себя из лап очередного приступа животного ужаса.
Васютин не мог представить своей слепоты. А страх перед неизвестностью, как известно, сильнее прочих. Он старался думать об Оле с Женькой, но это не помогало. Тогда он стал медленно, почти по слогам, диктовать себе приказы:
— Иди искать циркуль… такой… с двумя остриями.
Настороженно двигаясь вдоль стеллажей, он всматривался в товары, будто боясь увидеть свою персональную гильотину. Где-то на краю сознания вспыхивали непрошеные мысли: «Зеленый будет просто словом, синий — тоже».
— Да и хер с ним, с зеленым!!! — истошно завопил Васютин, побагровев от натуги.
Спустя пару секунд мысленная вспышка повторилась: «Слепой частный детектив — это даже занятно, — как будто сказал кто-то шепотом. И тут же следом: — Через пять лет ты забудешь, как выглядит небо в облаках».
— Извините, на небо мне наплевать, — негромко ответил Кирилл. Он продолжал медленно двигаться вдоль стеллажей. — Да где ж ты, а? — бормотал он, иногда забористо матерясь.
Он понимал, что балансирует на грани срыва, который сейчас просто недопустим. Теперь подполковник старался жить буквально посекундно, пытаясь максимально сузить картину происходящего с ним. Шаг, взгляд, нет искомого предмета. Шаг, взгляд, нет… Шаг, взгляд… Шаг…
Сделав очередной шаг, он наконец увидел. Обычный циркуль, с гнущимися по концам ножками. Кирилл смотрел на него со страхом и отвращением. Он видел, как острые концы впиваются в его глазные яблоки.
— Да, впиваются. И спасают твою семью! — зло сказал он себе и потянул руку в глубь стеллажа.
Рухнув на колени посреди отдела, Васютин словно взошел на эшафот.
«Ну, так… Повязка». Трясущимися руками он снял куртку и майку. Майку порвал надвое и примерил. Закрыв его еще живые глаза, она на миг окутала их тьмой. Невидимая толпа, собравшаяся у его эшафота, стала стихать в предчувствии скорого начала.
— И к-как? Вот… в-вот так, — заикаясь, шептал он. Раздвинув длинные ноги циркуля, он согнул их в коленцах. Поднес к лицу и выронил из рук.
По толпе пробежал неодобрительный ропот.
Выругавшись, он вновь схватил циркуль и снова примерил. Чуть подправил ту часть, что лишит его правого глаза. Поднес опять. Теперь ровно.
Бережно отложив его на куртку, лежащую на полу, он стал беззвучно молиться. Закончив молитву, Кирилл открыл глаза, жадно всматриваясь вокруг. Он будто старался впитать в себя фотоны света, которые больше не увидит, краски, которых не будет с ним. Обводя взглядом отдел канцтоваров, он шарил по полкам, словно пытался найти там нечто такое, что станет ему последним утешением.
Толпа перед эшафотом нервно загудела, требуя зрелищ.
Но Васютин решил не торопиться, прощаясь со всеми красками мира разом. Еще несколько минут он конвульсивно старался сохранить хоть что-то из мира зрячих.
И потянул руку за циркулем.
Зазвучала барабанная дробь, толпа замерла, и стало так тихо, что когда раскат барабанов смолк, было слышно, как жалобно скрипнул эшафот. В той тишине раздавались гулкие удары сердца и прерывистое дыхание приговоренного к пожизненной слепоте. Вены на его руках и шее вздулись, а на мертвенно-бледном лице, залитом потом, сиял пунцовый румянец.
— Ну же, давай. Одно движение — и все кончится! Начинай, сука!!! — беззвучно говорил Васютин себе одними губами, заходясь мелкой дрожью.
Взяв орудие своей казни трясущейся рукой, Кирилл судорожно сжал пальцы, стараясь унять эту пляску. Он медленно и аккуратно поднес циркуль так близко к глазам, что между его иголками и зрачками оставалась какая-то пара-тройка миллиметров. Бездонная мгла, уместившаяся на кончиках игл, смотрела в глаза приговоренной жертве. Мгла стремилась ворваться в глазницы, навсегда залив их черным.
— Боже, помоги мне, умоляю, — прошептал Кирилл, содрогнувшись всем телом. И бессильно опустил циркуль, издав отчаянный прерывистый вздох, сквозь который проступал звук загнанного животного, почуявшего верную смерть.
Толпа зло и разочарованно загудела, сетуя на нерадивого палача.
Тогда тот вновь поднял инструмент, крепко схватив его у основания левой рукой, и вплотную приблизил к лицу, нацелив жало игл в зрачки.
Барабанщики опять грянули короткой раскатистой дробью.
Подняв правую руку, палач Васютин занес ее в паре десятков сантиметров за основанием циркуля, торчащего сквозь сомкнутые побелевшие пальцы левой руки. Время перестало существовать. Бессмысленные огненные всполохи резали оцепеневший мозг. Откуда-то далеко изнутри, из самого центра сознания, доносились обрывки умоляющих стонов. Они пробивались сквозь грохочущие раскаты молчания. Молчания человека, который не собирался отступать, медля и собирая силы.
Быстрым движением отведя правую руку еще чуть дальше, Кирилл резко, с утробным гортанным звуком выдохнул. Когда последние ноты его выдоха еще затихали над невидимой толпой, правая рука палача, сжатая в кулак, стремительно рванулась к левой, обрушив на нее мощный удар.
Казнь свершилась мгновенно.
Собравшиеся у лобного места даже толком не успели насладиться моментом, и лишь дня приговоренного эти доли секунды длились мучительно долго, разрушив надежду на молниеносный исход.
Тонкие стальные иглы циркуля с треском, не торопясь, прорывали сомкнутые веки. Проникнув сквозь преграду, они сладостно впились в глазные яблоки, убивая их тонкое нежное содержимое. Вспоров податливую роговицу, жадно обрушились на хрусталик, сосуды, мышцы, палочки и колбочки. Пронзительно пискнув, словно тысячи раздавленных насекомых, глаза стали фонтанировать яркими белесыми разрядами немыслимой боли, моля о пощаде. Боль глубоко вонзилась в мозг Васютина, заставив его рывком выгнуться.
Хрипло взвыв, Кирилл рухнул на бок, схватившись руками за лицо и заливаясь кровью. Звук звякнувшего циркуля, упавшего на эшафот рядом с ним, утонул в криках жертвы.
«У-ы-ы-х», — вздохнула толпа, смакуя расправу.
Конвульсивно дергаясь и извиваясь, Васютин бился головой об пол, изрыгая что-то нечленораздельное яростными воплями. Спустя время, которое невозможно было измерить в известных человечеству единицах, пожар его конвульсий стал понемногу затухать.
Лишь когда Кирилл скрючился на полу, стеная и скрипя зубами, толпа стала потихоньку расходиться, вдоволь насладившись казнью.
Васютину показалось, что прошла вечность, прежде чем он смог с трудом подняться с пола, встав на четвереньки. Поднявшись, он неуклюже сел, все еще глухо стеная и прижав ладони к кровоточащим глазницам. Но через несколько секунд он затих, отдернув руки от лица. Растопырив пальцы, вытянул кисти вперед. Поводил ими перед собой, будто пытаясь что-то нащупать. И тогда на его лице, залитом кровью, проступило торжество победителя. Истерзанного, но торжествующего.
Он видел!
Нащупав повязку из майки, заткнутую за пояс, он плавно поднялся, оглядываясь.
— Старик… — еле произнес он, сплевывая кровь, струившуюся в рот. Осторожно утерев лицо, он вновь посмотрел по сторонам кровавыми пятнами глазниц. И тогда…
Тогда он вдруг отчетливо хохотнул. Со стороны смех этот звучал дико, как разухабистая частушка на похоронах. Но для Васютина он был звуком горна, трубящего победу и ласкающего слух. Прижав повязку к мертвым глазам, он повертел головой.
— Так вот как оно все, — пробормотал он, обвязывая лицо материей. Сделав несколько уверенных шагов зрячего человека, он направился вдоль стеллажей отдела, всматриваясь по сторонам и легонько постанывая от тупой боли.

Старик не соврал. Все выглядело в точности так, как он и описал. Перед глазами стояла густая чернота, но она являлась лишь фоном. Перед ней отчетливо виднелись бледно-оранжевые, чуть размытые и колышущиеся очертания полок с товарами. А вдалеке, где-то в центре соседнего отдела, заполненного спортивными товарами, Кирилл ясно увидел пожилого мужчину, сидевшего на полу. Справа от него маячил женский силуэт, а за ним — еще один мужской.
— Боже всемогущий, слава тебе! Услышал ты меня, Боже, услышал! — задыхаясь от настырной боли и крестясь на ходу, шептал Васютин.
Чувство счастья, превосходства, облегчения, любви и еще чего-то такого, чему Кирилл не знал имени, переполняли его. И вместе с тем где-то в глубине васютинской души жил зародыш тревоги. В голове звучало, как набат: «Не отдадут, не отдадут, не отдадут». «Заткнись, гаденыш!» — мысленно рявкнул Кирилл, пошатываясь на ходу.
Не успел он пройти и десяток метров, как услышал где-то сбоку знакомый шелестящий звук. Поворачивая голову в его сторону, Кирилл знал, кого увидит. И хотя с ходу узнать Аристарха было непросто, это был он. Огромного, нечеловеческого роста, с непропорционально длинными массивными руками, острой грудной клеткой и с приплюснутой головой. На ней косо сидело будто вдавленное в череп, плоское, непропорционально маленькое лицо. Глаза жили отдельно… Огромные, асимметричные, с тонкой сеткой сосудов по углам, они были затянуты мутными желтоватыми бельмами, сквозь которые угадывались зеленые радужки.
— Вы, Кирилл Андреевич, словно дитя малое, неразумное… — тяжело вздохнул распорядитель, делая к нему шаг. — Стоило ненадолго оставить без попечения, так вы над собой членовредительство сотворили, — сокрушенно покачал он головой. Васютин вздрогнул, на мгновение перестав чувствовать боль. Зародыш тревоги заметно подрос.
— Я сделал это. Я вижу остальных, Аристарх. И я иду искать мою семью.
— Вот и чудненько, милостивый государь. Как говорится, кто ищет…
— И как только я найду ее… — У Кирилла от волнения перехватило горло. Откашлявшись, он сказал: — Как только найду их, вы покажете мне выход!
Аристарх склонил уродливую голову набок и недоуменно протянул:
— С чего это вы так решили, любезнейший? Выход вы отыщете сами.
Глядя на монстра пустыми мертвыми глазами сквозь окровавленную тряпку, Васютин подавил в себе желание вцепиться ему в горло.
— А если я буду искать слишком долго или вовсе не найду? Тогда, выполнив все условия, я не выберусь отсюда. А это может разрушить фантом, вы ведь знаете об этом, — чеканил он сквозь ярость. — Указать мне выход — в ваших интересах.
— Боюсь, вы ошибаетесь, подполковник. Тут Петруша напутал. Освободить вас и семью вашу — вот первейшее и единственное условие, и оно будет пренепременно соблюдено. А после вы уж сам, да-с. Помилуйте, драгоценнейший… Ну что может удержать свободного человека, такой ценою свободу свою добывшего? Для оного преград в целом мире не существует, — устало закончил Аристарх, возвышаясь над Васютиным.
— Если я не… — начал было Васютин, но распорядителя перед ним уже не было.
«Твари затеяли очередную головоломку. Нашел семью — найди выход, — думал Кирилл, выходя из отдела канцтоваров. — Два варианта. Первый — выход есть, но найти его практически невозможно. Нас формально освободят, но мы так и останемся здесь, просто сможем держаться вместе. И ни хрена с магазином не произойдет. Второй — выход можно найти, но…»
Подумав об этом, он вышел на широкий проход между отделами, что был сродни авеню, от которого отходили узкие «стриты». Тогда он впервые увидел без вести пропавших в Останкине. Человек семьдесят, не меньше, брели мимо него, проходя друг друга насквозь. Некоторые сидели, прислонившись к стеллажам. Какая-то дородная тетка в дешевом спортивном костюме и тапочках стояла на коленях и мерно била себя кулаками по голове. Пространство гудело. Иногда его прорезали возгласы, крики, плач, причитания и ругань. Проходя сквозь броуновское движение несчастных, Васютин по привычке уворачивался от них, чтобы не задеть. Убедившись, что Женьки и Оли здесь нет, он стал обшаривать каждую секцию. Худощавый молодой мужчина, семеня навстречу ему и истерично оглядываясь, вдруг остановился перед полкой со строительными товарами, замер и стал оседать. «Провал», — понял Кирилл, на ходу всматриваясь в каждого.
Проходя отдел за отделом, он продирался сквозь калейдоскоп человеческих реакций на невозможное, ставшее их новым бытием. Сильные пытались понять, чтобы противостоять загадке. Они оглядывались, что-то бормотали, ощупывали стеллажи и старались забраться на них, чтобы найти хоть кого-то, взглянув на помещение сверху. Некоторые из них ходили, опустив голову вниз, как это делал когда-то Васютин. Впрочем, таких было немного. Смирившиеся сидели, закрыв лицо руками, либо потерянно бродили, пытаясь избежать встречи с тем, что отправит их в очередной провал. Раздавленные паниковали, то кидаясь на ряды полок и истошно вопя, то принимаясь носиться от отдела к отделу. Некоторые из них неистово бесновались, силясь отогнать от себя собственное бессилие. Со временем они становились либо смирившимися, либо обезумевшими. Обезумевшие вели себя по-разному, но по ним было сразу видно, что они не признают того, что вокруг. Кто-то танцевал, кто-то общался с воображаемыми посетителями. Грузный холеный парень в дорогом костюме невозмутимо разговаривал по телефону. А вот отчаявшиеся вели себя одинаково — они покорно двигались к кассам.
Свернув в очередной отдел, Васютин отпрянул в сторону, шарахнувшись от хорошо одетого мужчины с интеллигентным лицом, опустошенным непосильным горем. Профессиональная память на лица сработала безотказно, и подполковник узнал его, хотя видел только на фото. Это был Леша Ленберг. Тот самый муж Маши Ленберг, с которого для Васютина начался останкинский кошмар. Понимая, что не сможет ничего для них сделать, он внимательно присмотрелся к Ленбергу, который не мог его видеть. Леша шел очень медленно и как-то странно, будто крался на ощупь. На обезумевшего или раздавленного он похож не был. Его лицо было сосредоточенным, как будто он делал какую-то кропотливую и тонкую работу. «Петр сказал, что Женька с Олей рядом, хоть и порознь. Вроде родители могут чувствовать своих детей, особенно маленьких, и держаться поблизости, — думал Васютин, рассматривая фигуранта своего последнего дела. — И где тогда его дочь Алиса? Должна быть где-то рядом».
Быстро вернувшись в начало ряда стеллажей, он взглянул на его другую сторону и тут же заметил ее. Его позиция давала возможность видеть мужчину и ребенка разом. Девочка шла чуть впереди отца, бледная и изможденная, словно высохший цветочек. От ее вида у Кирилла пронзительно кольнуло за сердцем, отчего боль в глазницах чуть притухла. «Они здесь давно, потому она такая, — успокоил себя Кирилл. — Женька чувствует себя лучше». Он вновь перевел взгляд на Алексея, который словно тянулся за своей дочерью, чувствуя ее в пустом магазине. «Значит, и Оля будет идти так же скорее всего», — решил Кирилл. И бросился дальше, оставив за спиной обреченную Машину семью.
Мутно-оранжевые очертания секций сменяли друг друга, пропуская сквозь выколотые глаза Васютина сотни лиц. Родных среди них не было. «Большая часть магазина уже позади. Скоро я их увижу. И они меня увидят, обязательно увидят», — уговаривал себя Кирилл. Он боялся даже предположить, что этого не произойдет. А ведь одно обещание Петра уже не сбылось. Выход указывать никто не собирался.
— Выход я обнаружу. Может, придется повозиться, но я его найду, — пробормотал Васютин, стараясь не вспоминать про первый вариант развития событий. — Тратить время на поиски какой-то конкретной двери нет смысла. Надо мыслить шире, абстрактнее, аллегоричнее, — размышлял он, вглядываясь во встречных людей.
Он принялся обдумывать иносказательные значения слова «выход».
— Вход наоборот, выход из ситуации… выход… выход… Мрази, мать вашу! — бормотал Кирилл, всеми клетками своего существа чувствуя, как с каждой секундой задача становится все более размытой и неясной, ускользая от его разума.
«Или дверь? Банальная дверь, спрятанная за стеллажом. Тогда на это могут уйти годы».
Прочесав очередной блок секций, единственный слепой и единственный зрячий в супермаркете вышел на крайний широкий проход, очерчивающий торговый зал по периметру. Не успев толком окинуть взглядом немногих людей, что были там, он услышал крик.
Кричала женщина. Чуть за тридцать, красивая, милая, родная. Любимая. Это был голос Ольги Васютиной. Он продирался к нему сквозь первую боль утраты, страшную пустоту бессилия, сквозь неверие в легенды и недоверие к себе, сквозь детские кошмары прошлого и вязкие годы чужой жизни. Голос этот звучал как гимн избавления, говоря, что Женька где-то рядом. Разом пронзив взглядом всю площадь прохода, Кирилл увидел ее. Она стояла, белая как полотно, зажав рот рукой, а ее глаза были искажены внезапным ужасом. Она не верила в то, что первый человек, которого она встретила здесь за эти бесконечные дни, это он, ее муж. Муж, которого она больше не мечтала увидеть, стоял в паре десятков метров от нее, перепачканный кровью и с черной тряпкой на глазах. Женское чутье, намертво скованное страхом и недоверием, в первые секунды безучастно молчало. Но вдруг очнувшись, оно обдало Ольгу волною могучего тепла, которое может исходить только от родного человека.
Боясь, что испуг заставит ее побежать прочь, Кирилл остановился, крикнув слабеющим голосом:
— Оля! Это я.
Чуть улыбнувшись немощными серыми губами, Оля сделала пару шагов вперед, покачнулась и рухнула на пол.
Бросившись к ней, Васютин услышал стремительный топот маленьких ножек, приближающийся к нему. Молча, без единого слова, с другого конца прохода к нему во весь опор бежал Женька. Его огромные синие глаза, полные слез, казалось, с трудом помещались на лице. Он бежал к спасению, к прежней жизни, куда так хотелось вернуться и где остался папа.
Кирилл бросился ему навстречу, не сводя глаз с бесчувственной жены, лежащей на полу. Подхватив на руки сына, он прижал его к себе так крепко, как только мог это сделать, не причинив ему вреда. Примкнувшись рыжими головами друг к другу, они словно воссоединили расколовшийся материк. Заливаясь слезами, Женька выпалил:
— А где мама?
— Она уже к нам идет, сынуля, уже идет, — неуверенно поглядывая на жену, ответил Кирилл. — Пойдем ей навстречу.
Все тело наполнилось теплой волной, которая была способна обогреть полмира. Чувство это было сродни счастью, но куда глубже и сильнее. Может, это радость от спасения того, что важнее собственной жизни, что есть будущее — собственного дитя.
Не выпуская сына из рук, он двинулся огромными шагами к Ольге, лежавшей на полу без сознания.
— Папуля, у тебя кровь!!! — испуганно хныкал Женька. — Тебе надо к врачу. Ты ранен?
— Все в порядке, радость моя, — ответил Васютин, не переставая вдыхать аромат его волос. Быстро добравшись до Оли, он спустил с рук сына и бережно поднял ее с ненавистной плитки.
— Пап, ну где мама-то? — испуганно дергал его за рукав Женька.
«Они не видят друг друга, только меня. Я их проводник, их центр», — неслось у Васютина в голове с бешеной скоростью. В этот момент Оля стала приходить в сознание.
— Олечка, деточка, это я, я, все хорошо, — заговорил ее спаситель успокаивающей скороговоркой. Увидев его, с намотанной на лице тряпкой и перемазанного запекшейся кровью, она прерывающимся шепотом спросила:
— Кирюшенька, где Женька? Что с твоим лицом? Что?
— Женька здесь, сейчас увидишь. А про лицо — потом.
Кирилл догадался, что делать, и протянул руку, дотронувшись до сына. Хрипло задохнувшись то ли вдохом, то ли криком, истерзанная неизвестностью, мать кинулась к своему чаду, потеряв соприкосновение с Кириллом. И для нее Женька тут же исчез.
Крепко взяв их обоих за руки, Васютин показал им друг друга. В этот миг они снова стали семьей. И сплелись в единый организм, пронизанный общими генами и скрепленный общим будущим. Заливая друг друга слезами, они топили друг друга в потоках счастья, стоя у глухой стены торгового зала, окруженные множеством одиноких обреченных людей.
Как выйти из этих стен, Васютин не знал.
Когда все счастливые слезы были отданы друг другу, обессилевшая Оля хотела обрушить на мужа сотни вопросов, но задала лишь главный:
— Кирюша, что теперь?
— Мы скоро выберемся отсюда, но мне очень нужно серьезно кое над чем подумать, — силясь сохранить видимое спокойствие, ответил он. Жена кивнула. Васютин заметил страх, вновь сковавший ее, когда женщина осознала, что кошмар не закончен. А если так, то с ними может произойти что угодно. Оля знала, что с мужем случилась большая беда, но боялась догадаться — какая. Не понимая, как он видит сквозь повязку, она успокаивала себя тем, что это, наверное, часть какого-то мистического ритуала.
Не выпуская из рук родные руки, Кирилл попытался начать мыслить с чистого листа. Время шло, а он совсем не продвинулся. Его измотанная психика ослабляла хватку с каждой минутой, отдавая последние силы на приступ последнего рубежа. Пытаясь вообразить, что может представлять из себя выход, он вскоре сделал неутешительный вывод — что угодно. Идея о том, что в этом огромном пространстве надо искать какую-то потайную дверь, была тупиковой. Но других не было вовсе. По крайней мере разумных. Некоторое время спустя Кирилл, взглянув на притихшую семью, стал заметно нервничать. Это мешало сосредоточиться, сводило КПД его поисков к нулю.
«Успокойся! — властно приказал он себе. — Надо вспомнить и обдумать каждую мелочь. Тогда можно будет принципиально понять, как искать».
Не прошло и минуты, как Васютин решил, что для начала надо проанализировать последние события.
«Какое из них главное? Если не считать того, что я с собой сделал… Пожалуй, появление Аристарха. Он просто сказал мне, что я сам должен буду найти выход. Да еще наплел всякой нэпманской мишуры вроде „помилуйте, драгоценнейший“. И что?» Кирилл шумно вздохнул, понимая, что не найдет ответа. Мерзкие мыслишки о том, что их освобождение — фикция, пугали Васютина. Оля начинала нервничать все сильнее. Постоянно поглаживая Женьку и мурлыча ему всякую успокаивающую ерунду, она мельком кидала на мужа умоляющие взгляды. Открутив вторую пуговицу от кармана куртки, тот признался себе, что в тупике.
И вынужден был пойти по кругу, вновь вернувшись к мыслям об управляющем. Детально прощупав все варианты, он стал заходить на третий круг, словно неопытный летчик, не уверенный в своих силах. Опять начав с Аристарха, он старался не отвлекаться на боль в глазах и на картины возможного поражения, которые беспрестанно лезли в голову.
«Итак, Аристарх. Дословно вспоминай, что он говорил. Если зацепка где и есть, то скорее всего там. Все внимание к мелочам, Васютин. Последний шажок остался, — молча уговаривал он себя, собирая воедино все силы своего сознания. — Ну… давай… Значит, так. Сначала — дитя малое неразумное, стоило отвернуться… нет. Оставить без попечения — вот как он сказал. Оставить без попечения, и вы членовредительство совершили».
Васютин вдумывался в каждое слово. Он был уверен, что Аристарх, случайно или по доброй воле, дал ему подсказку. Интуиция утверждала это совершенно однозначно. «Так, дальше… Я ему про выход, а он? Ошибаетесь, подполковник. И точно — про старика сказал. Петрушей его назвал. — Идею про то, что надо снова искать старика, он отбросил еще на первом круге, поскольку был уверен, что того уже нет в живых. — Потом сказал, что главное условие — освободить нас, и оно будет непременно выполнено… А дальше вы сами. И потом вот эта фраза была… „Помилуйте, драгоценнейший“ — так она начиналась. Что-то вроде того, что никто не может удержать свободного человека, которому свобода досталась большой ценой. Я свободен, удержать меня не могут… Все правильно, они и не держат. Надо только выход найти. Досталась большой ценой».
Васютин вздохнул. Гипотеза о том, что надо искать в магазине отдел с самыми дорогими вещами, ему не нравилась, хотя он и оставил ее на черный день. «А вот потом я попытался сказать что-то вроде угрозы, и он исчез. Досталась большой ценой свобода, и сразу я стал говорить. Или нет?»
Кирилл мучал свою память, ослабевшую от феноменально долгого бодрствования, нервотрепки, боли и психостимуляторов.
«Ну же, давай! Соберись!!! Досталась свобода и… дальше… Стоп. Он сказал про цену свободы, и мне в глаза стрельнуло очень сильно… Точно! — Васютин уцепился за эту крохотную ниточку прозрения и аккуратно, чтобы не спугнуть ее, потянул на себя, стараясь не дышать. — Стрельнуло, я аж чуть сознание не потерял. Значит, говорить я не мог. Но я точно помню, что между последними словами Аристарха и моими паузы не было. Я заговорил сразу же, как он смолк, и полсекунды не прошло. Так, а вот и находочка. Была еще одна фраза, которую он сказал. Получается, была. Да я в тот момент на боль отвлекся. — Кирилл облегченно вздохнул, взъерошив волосы. — Я вспомню, иначе и быть не может».
Как он вспомнит слова или хотя бы суть фразы, о самом существовании которой он напрочь забыл, Васютин не знал. И он стал бурить свою память с утроенной силой.
«Он должен был говорить о чем-то, что имеет отношение к тому, кто свободу получил большой ценой», — подумал он, прислушиваясь к всплескам своего сознания. Поначалу оно врало ему, подсовывая самые разные слова. Он тщательно примерял их к последней реплике Аристарха, которую помнил. Отвергал и искал новые, умоляя свою психику не выдавать желаемое за действительное. Потекли немыслимо долгие минуты очередной головоломки. Иногда Кириллу казалось, что он не сможет разгадать ее, но он исступленно верил в свои силы.
И был вознагражден. Внезапно в его сознании мелькнула яркая вспышка, подарившая ему старинное слово «оного». И тут же рядом с ним появился предлог «для».
— Для оного, — произнес Васютин вслух с легкой вопросительной интонацией.
— Что? — встревоженно спросила его Ольга.
— Папулечка, мамочка! Пойдем отсюда домой! — взмолился Женька, как только мать отвлеклась от него.
— Тихо, — ответил обоим Кирилл. И продолжил размышления: «Для оного, то есть для него. Для того, кто свободу получил. Что для него? Что?!»
Через десять минут титанических усилий ответа не было. Не было и через пятнадцать.
Он явился чуть позже. Явился разом и во всей своей красе, залитый сиянием спасения. «Для оного нет преград», — прозвучало в сознании Кирилла, обдав всего его могучим эхом.
— Для него нет преград, — сказал он вслух. Оля поднесла палец к губам, прося сынишку о тишине.
«Так-так-так… Преграды. Их нет. Что для нас преграда? Запертых дверей здесь нет. Есть стены. Преграды — это стены, — размеренно думал он, стараясь не смять логическую цепочку суетливыми поспешными мыслями. — Получается… стены нам не преграда. Да!»
— Олечка, сынок, давайте подойдем к стене, ладно? — дрогнувшим от волнения голосом сказал он. Не разжимая рук, они двинулись вперед. Кирилл видел стену, но весьма размыто. Они остановились в метре от нее.
— Оля, посмотри на стену внимательно, я ее не очень хорошо вижу.
— Ты видишь? Слава Богу! — прерывисто прошептала она. — Я смотрю, Кирюша. Что там должно быть? — немного испуганно спросила она.
— Как она выглядит? — ответил вопросом Васютин.
— Обычная стена. Белая, ровная.
— Еще полшага вперед, — скомандовал он. Они шагнули, приблизившись к оштукатуренной преграде. — А теперь?
— Я ничего необычного не вижу, — не сразу ответила Ольга, вглядываясь в белую поверхность.
— Вы стойте на месте, а я чуть приближусь, — сказал ей муж. И подался вперед.
— Назад! — в тот же миг испуганно вскрикнула Оля, дернувшись всем телом прочь от стены и качнув прочь и Васютина.
— Что? Что такое?!! — почти радостно воскликнул Кирилл.
— Стена… Она трясется!! Давай отойдем, прошу тебя!
— Оленька, спокойно. Все хорошо. Ничего страшного не случится, она не рухнет, поверь мне. Давай-ка снова к ней подойдем. Совсем близко, ладно?
— Ты… ты уверен?
Кирилл кивнул. Они приблизились к препятствию, вновь оказавшись где-то в полуметре от него.
— Так, я сейчас опять вперед наклонюсь, а ты смотри на нее и говори мне, что происходит, — попросил Васютин жену возбужденной скороговоркой. — Нет, просто руку вытяну, — передумал он и стал двигать руку вперед.
— Кирюша, она трясется… Осторожно!
Кирилл убрал руку.
— А теперь перестала.
Он снова приблизил ладонь к стене, почти касаясь ее пальцами.
— Опять трясется.
— Как трясется?
— Ну, не знаю… — испуганно всхлипывала Оля. — Дрожит, что ли, — пожав плечами, ответила жена.
— Ага, дрожит, как будто не настоящая. Материя изменяется, вот почему она дрожит, — произнес Кирилл. — Оля, теперь ты поднеси руку, только не дотрагивайся до нее.
Васютина, шумно сглотнув, подняла руку с обгрызенными ногтями, направляя ее к стене.
— Нет, ничего, — облегченно вздохнула она.
— Так я и думал, — пробормотал Кирилл. — Хорошо, отходим.
Они попятились назад к стеллажам.
— Кирюшенька, умоляю, ради бога, скажи мне, что происходит? — срывающимся голосом произнесла она.
— Хорошо… Хорошо все происходит, очень хорошо, — рассеянно ответил Васютин, погруженный в свои мысли. — Оль, потерпи еще чуток, солнышко. Женечка, мы уже скоро домой. Да, сына?
Ребенок, завороженный зрелищем, лишь кивнул, облизнув пересохшие губы.
«Это выход, точно выход, — размышлял Васютин, стараясь не поддаваться эйфории. — Есть возможность, что это западня? Что стена просто уничтожит нас, если мы пойдем в нее? Есть. Возможность есть, — признался он себе. — Надо попытаться проверить».
Связанные страховкой крепких любящих рук, они втроем подошли к стеллажу. Кирилл попросил жену выбрать какой-нибудь длинный предмет. Она долго копалась, обходя полку с товарами и увлекая их за собой.
— Вот, — наконец-то протянула она что-то продолговатое.
— Олечка, что это? — спросил он, всматриваясь в предмет сквозь повязку безжизненными глазами.
— Подставка под цветочный горшок, железная.
— Умничка, — похвалил ее муж. И они стали возвращаться к стене.
— Оля, слушай… Я поднесу руку, а когда завибрирует, ты до этого места дотронься подставкой. Поняла?
— Да.
Протянув руку, он услышал как жена сказала «дрожит». «Не оставь нас, Господи», — молча взмолился Васютин. А вслух сказал:
— Давай, только тихонечко.
Изо всех сил вглядываясь в тусклую размытую картинку, он увидел, как предмет достиг стены и продолжил двигаться вперед.
— Она туда проваливается, — подтвердила Оля, зачарованно глядя на происходящее.
— Вынимай, — резко сказал Кирилл. — Что с этой подставкой? А?
— Да ничего, Кирюш. Все с ней нормально.
— Все, пойдем, — как-то буднично произнес Васютин, словно торопил копавшуюся жену пойти на прогулку.
— Как пойдем? В стену? — уточнила Оля. Женька испуганно сжался, втихаря пуская слезу.
«А вот это хороший вопрос. Как именно идти?» — подумал Кирилл. Чуть помедлив, он перекрестился свободной рукой.
— Оленька, сынуля. Сейчас будет просто интересно и не страшно.
— А больно не будет, пап? — поинтересовался Женька сквозь слезы.
— Нет, что ты, сынок. Нет конечно. Так, слушайте меня и не торопясь делайте, как я говорю. Руки не отпускаем. Женечка, иди ко мне, а руку мамину не отпускай.
Женька послушно двинулся к отцу, хоть и видно было, что он сильно испуган.
— Оль, я встану вперед. Женьку мне на закорки подсади. Держать его можешь как угодно, хоть за ногу. Главное — чтоб наша цепочка не размыкалась.
— Понятно, — кивнула она.
Когда Женька оседлал отца, словно на зимних конных поединках в парке, которые они затевали с соседскими мальчишками, Оля подошла к ним сзади.
— Хватайся за меня, Оль. И прижимайся очень крепко.
Она торопливо сделала, что было велено мужем.
— Я вытяну руку вперед и дам команду идти. И мы пойдем… Нет, как бы побежим… Ну, то есть это надо сделать очень быстро. Оленька, отталкивайся ногами что есть сил. Но только по моей команде. Поняла?
— Да, поняла, — еле слышным дрожащим голосом ответила она.
— Помолимся, — произнес Васютин, трижды перекрестясь.
— Боженька, будь ко мне милостив, пожалуйста. Спасибо! — трогательно пробормотал младший Васютин, как и учила его бабка Василиса, вечно сидящая на лавочке у их подъезда и мнящая себя блестящим педагогом.
Собрав на кончиках пальцев всю свою огромную любовь к тем двоим, намертво прижавшимся к нему, Кирилл вытянул руку к стене. Она тут же пошла крупной рябью, стремительно перестав быть бетоном и штукатуркой.
— Оль, готова?
— Да, — соврала она.
— Тогда на три-четыре. Скажу четыре — сильно толкайся.
— Хорошо, — с трудом произнесла Васютина, еле дыша от страха.
— Три, четыре! — хрипло отчеканил Кирилл.
И они ринулись вперед.

ПОВЕСТВОВАНИЕ ВОСЕМЬДЕСЯТ СЕДЬМОЕ

— Нет, ну ты погляди, что за гусар! Герой, храбрец, красавец! Жаль, не сподобился усами обзавестись, — не то восхищенно, не то насмешливо сказал Аристарх, появляясь из-за стеллажа. И, деловито повернувшись к Петру, стоявшему рядом с кисетом в руках, спросил, ехидно прищурясь своими нелепыми разновеликими глазами:
— Вот и пришла пора, Петруша, мечте твоей сбыться. Радостно тебе, старый грешник?
— Сотню лет коли грезить о чем станешь, так опосля силенок недостает радоваться. Дюже охота со смертию скорее свидеться, да чтоб без лишней муки. А уж коли мольбу мою заветную исполнишь, так вовек тебе сего добра не забуду.
— Что век твой, Петруша, а? Шуточный пустяк, сущие мгновения. Сейчас сгинешь, как и не было тебя. А с тобой и добро мое той же дорогой. Какой мне с него прок, скажи на милость?
— Сгину али нет — об том лишь Господь ведает. Это, светлый князь, не в твоей власти, а посему неча пророчить попусту. Да и не имею иного добра, коим возможно отплатить тебе. Как в земной жизни голытьбой крепостной обретался, так и по сию пору добра не нажил.
— А кисетик табачку откуда, бессребреник ты мой? Ты пошто его Васютину в карман пристроил, пока тот Борьку в огороде гонял?
— А ежели Орн глянуть вздумает на то, как все сие приключилось, так я ему и ответствую, что за ради табаку я Васютина на путь запретный наставил.
— Старый осел ты, Петя. Уж коли поостеречься против Орна решил, так чего проще сказать, что за христианскую веру православную помог Васютину. Так-то вернее будет.
— Ну уж нет, Аристарх. С той поры, как неупокоенных отпевать по чину стали, Орн ведь и злодейство страшное сотворить может. Распнет мя, страдальца, да и предаст на кресте забвению на века. А триста лет великим мучениям предаваться — сие для меня уж не по летам.
— А может, ты и прав, Петя. Всяко статься может.
— Так исполнишь ли ты мольбу мою?
— Да с чего ты себе надумал, что я эдакую возможность имею, служа Орну в его пределах? Это чушь немыслимая, сам рассуди!
— То предание не ново. Неупокоенные сказывают, ты распятие хранишь не одну сотню годков ужо.
— Петя, ты пред смертным часом, видать, ополоумел. Против воли Орна храню? Или без его ведома? Вот ведь несут околесицу! Брешут, себя не помня!
— Так сказывают, что Орн ведает о сем распятии. А за верную твою службу смилостивился он над тобою, Аристарх. Дюже ты ему надобен в сем пределе. На коленях молю, дай утешиться пред кончиной! Мне с того великое упокоение будет.
— Ну да шут с тобой, Петя. Будь по-твоему.
— Благодарствую! Всею душою своей горемычной благодарствую!!!
— Только обязан будешь уговор соблюсти. Молитву не смей даже начать, а лучше уста свои не разевай даже. То же и знамения касается. Не вздумай даже перста сомкнуть в щепоть, а не то я тебя сам узлом завяжу.
— Не ослушаюсь я воли твоей, будь покоен.
— Ладно, явлю. Всего-то пару мгновений оно подле тебя будет, так что не медли.
Сказав это, Аристарх запрокинул голову и вытянул перед собой руки с растопыренными пальцами. Слегка потряс, потом стал двигать ими так, будто барабанил по невидимому столу. Спустя пару секунд пальцы его развили немыслимый темп, мелькая в воздухе с таким проворством, что вскоре перестали быть различимы. И вот тогда перед ними, всего в нескольких сантиметрах, стали появляться очертания креста. Пальцы Аристарха словно ткали его из желтоватой паутины, как усердные пауки, но в сотни тысяч раз быстрее. Не успел Петр опомниться, потрясенный этим невероятным зрелищем, как небольшой крест был готов. Руки Аристарха замерли, но крест оставался висеть перед ними в воздухе. Тогда распорядитель резко обернулся к старику, удерживая крест в воздухе, Петр бросился к нему, успев приложиться два раза. Пытался было и в третий раз поцеловать распятие, беззвучно моля Господа о прощении, но распятие рухнуло к его ногам, просыпавшись на пол золотой пылью, которая тут же исчезла.
— Мечту твою заветную я исполнил, — сказал Аристарх, растирая разом окоченевшие пальцы. — А стало быть, пора и трапезничать. Пойдем, любезный.
Просияв, как будто был приглашен к свадебному столу, а не на собственную казнь, Петр живо скрутил цигарку, прикурил и двинулся вслед за Аристархом. Нагнав его, он спросил:
— Просвети, мил человек, он меня как — сразу жрать станет али сперва сотворит чего?
— Да на кой ляд ты ему сдался?! Преобразит он тебя. Станешь ты у него дитем малым али еще кем. Вот тогда он тебя и слопает. Живьем, прошу заметить. Тут надобно будет потерпеть малость, уж ты не обессудь. А впрочем, как повезет. Если сразу за башку ухватится, то вопрос твой решится молниеносно.
Петр внимательно слушал его, лишь пару раз кивнув. Лицо его лучилось счастливым ожиданием смерти. Переступая границу секции «Все для праздников и торжеств», старик обернулся, протяжно вздохнув и мысленно троекратно перекрестив торговый зал.
— Поспешать бы надо, Петруша, — тронул его за локоть Аристарх. — Негоже индейке на званый ужин опаздывать.
Пройдя зал навылет, они скрылись за массивной дверью покоев Орна.
Полчаса спустя старик был обглодан до костей.

ЭПИЛОГ

Плечистый высокий мужчина, на вид сорока с небольшим лет, твердой мужской походкой неспешно перебирал метры тротуара на летней московской улице дорогими черными ботинками. Его белая рубашка классического кроя была небрежно расстегнута, а аскетичные черные брюки, безупречно сидящие на нем, стали бы укорять ее в либеральном легкомыслии, если бы только могли говорить. Дорогие лаконичные ботинки были мягкими и удобными, словно кеды, в чем они видели главное свое достоинство, за глаза посмеиваясь над модной стильной рубашкой. Яркие рыжие волосы прохожего гордились своей огненной мастью и тем, что он не снимал их, даже ложась спать, как это происходило с одеждой. Размашистое породистое лицо мужчины несло на себе изящные солнцезащитные очки, которые так органично выглядели на нем, словно были частью тела.
Чуткий наблюдатель сразу бы понял, что перед ним по-настоящему сильный и надежный человек, на которого можно положиться даже в самых сложных ситуациях. Возможно, из военных.
Вот только черная трость в его правой руке никак не вязалась с обликом мужчины. Она была слишком тонка для него и настолько легковесна, что он без малейших усилий справлялся с ней тремя пальцами, при этом держа ее на весу и чуть перед собой, лишь изредка дотрагиваясь до асфальта, испещренного мелкими трещинами.
Улица была окутана сильном запахом июньской зелени, шелестом машин, звонкими детскими криками, скрипом качелей и стуком упругого неугомонного мяча, неразборчивыми разговорами спешащих москвичей, запахами снеди, скворчащей на сковородках, и наивным мотивом популярной песенки, рвущейся на свободу из оконной форточки. Жизнь сочилась соками, словно статная береза, очнувшаяся от зимнего забытья под настойчивыми лучами подобревшего летнего солнца.
Останкинская телебашня, что возвышалась на некотором расстоянии от улицы, надменно смотрела на нее с высоты своего бетонного роста, втайне завидуя ее простым и трогательным радостям. А та изредка задирала на нее вогнутые глазницы спутниковых тарелок, пытаясь представить себе тот далекий день, когда и в ее дворах появятся дома такой же, башенной, высоты. Немного помечтав, улица возвращалась к своим кустам и деревьям, стареньким панельным пятиэтажкам, песочницам, хоккейным коробкам, гаражам и магазинам, среди которых ее жители суетливо тратили отпущенные им земные сроки, беспечно соря календарными листками.
Дойдя до круглосуточной аптеки, которая стояла в центре улицы, рыжий мужчина с тростью остановился рядом с изображением змеи, пьющей шампанское, что сохранилось с великоимперских советских времен. Теперь символ фармацевтов был выставлен за стеклом витрины, спасая от забвения старую шутку про тещу, которая кушает мороженое.
Легонько тронув бордюрный камень кончиком трости, прохожий повесил ее на левую руку и принялся ждать. Стоя в персональной кромешной тьме под яркими солнечными лучами, он наслаждался симфонией запахов июньского дня. Они воскрешали в его памяти потускневшие кадры событий прошлого лета. С тех пор как он ослеп, прошло уже больше года, и каждый день черная мгла обостряла его слух и обоняние. Теперь он уже мог различить в благоухающей партитуре цитрусовые и цветочные партии скрипок, табачное соло флейты, виолончель нагретого солнцем камня и контрабас автомобильных выхлопов.
Вскоре чуткий слух слепца отчетливо различил цоканье изящных каблуков, звучащее рядом с легкой беспечной поступью маленького человека. Шаги приближались к нему, озаряя его темноту родным сиянием. Повернувшись, мужчина с тростью пошел на звук, неся ему навстречу мягкий шелест своей походки. Когда между ними оставалось полтора десятка метров, он учуял свежий невесомый аромат ее духов, а легкая поступь мальчишки сорвалась в стремительный бег.
— Привет, пап! — звонко произнес парнишка, подхваченный на руки улыбающимся отцом.
— И тебе не хворать, Евгений Кириллович! — ответил мужчина и ловко чмокнул сына в щеку, словно мог его видеть. Потом в теплом летнем воздухе прозвучало «привет, кроха моя» и «привет, родной». Снова раздался звук поцелуя, но тот поцелуй был иного свойства, хотя и не нарушал самых строгих норм приличия.
— Ну, что врач тебе сказал? — нежно спросил бархатный женский голос.
— Да ну его… — нехотя ответил глава семейства.
— Кирюшка, будь умницей и рассказывай, — настаивала она.
— Оленька, не будь заодно с докторишкой, не мучь меня. Он там понаписал галиматьи какой-то, что-то бубнил, а потом сказал, чтоб я пришел в сентябре, не раньше. То ли устал, то ли я ему не нравлюсь.
Женщина рассмеялась, погладив его по огненной голове.
— Вы мне лучше расскажите, как у пловца Васютина сегодня с рекордами дело обстоит.
— Па, я так сильно плыл, что почти всех обогнал! Честно, я чуть-чуть первым не стал! — заливаясь детской гордостью, затараторил Женька, сорвав похвалу отца.
— Кроль нам не очень удается, папуля, — уточнила спортивную сводку Оля, взяв мужа под руку. И с гордостью добавила: — Зато брасс — эталонный.
— Это тренер сказал? — серьезно спросил старший Васютин, который не мог сам оценить эталонный брасс сына.
— Да, тренер.
— И мне теперь надо два больших мороженых, чтобы силы были! — выпалил Евгений Кириллович, задрав вверх два пальца.
— Если он первый приплывет — мороженщице кассу сделает, — заметил Кирилл Андреевич, поудобнее перехватывая трость. — Давай пятерню, водоплавающий! — сказал слепец, протягивая сыну руку. Маленькая детская ладошка уютно легла в нее, и они двинулись вниз по улице, к продуктовому магазину.
На крыльце продуктового сидела нищенка, прося подаяние.
— Мам, пап, а дайте мне монетки, я их тетеньке отдам! — затрезвонил Женька, аж подпрыгивая от нетерпения.
— Женечка, ты только с ней не говори ни о чем. И не трогай ее, — напутствовала Ольга, отдавая сынишке немалую пригоршню звякающей мелочи. Аккуратно сложив руки лодочкой, он прижал их к груди и потащил монеты к нищенке. Пролив изобильный денежный дождь в картонную коробку, подле которой стояла выцветшая копеешная иконка, он пулей бросился обратно к родителям. Ухватив отца за руку, он исподтишка посматривал на просящую, ожидая ее реакции. Но она так и не обратила внимания на щедрое подаяние, продолжая лежать у ступенек в земном поклоне.
Когда семейство Васютиных миновало ее, нищенка стремительно разогнулась с грацией молодой женщины, полной сил.
— Ишь ты, артистка! — укоризненно зашипела на нее толстая тетка, выходящая из магазина с огромными пакетами провианта. Посмотрев вслед Васютиным, богомолица трижды перекрестила их, прошептав одними губами что-то неразборчивое, что венчалось словом «жертвуя».
А Женька, разочарованный равнодушием к его подаянию, не удержался от желания еще разок взглянуть на нищенку. «Это она специально не смотрела в коробку, пока мы рядом проходили. Стесняется, наверное», — подумал он, прежде чем резко обернуться назад.
— Ой, — тихонько сказал он, повернувшись обратно и побледнев. В ту самую секунду и родилась его осмысленная вера, которая со временем окрепнет, напитавшись силой от простых земных радостей и скорбей. Кинув порывистый мальчишеский взгляд на крыльцо магазина, он увидел, как с высоты небольшого человеческого роста опадает балахон богомолицы, ложась мягким ворохом рядом с коробкой. Ни одной живой души рядом с магазином в тот момент не было.
Держась за руки, семья Васютиных уходила все дальше, оставляя позади село Осташково, над которым высился бетонный шпиль башни, такой величественный и такой одинокий. Вслед им летел колокольный звон, что рождался в церкви Живоначальной Троицы, где уже больше года день за днем служил чин отпевания оптинский монах отец Алексий, изредка делая пометки в потрепанных святцах.
…Кирилл и Оля почти никогда не говорили о том кошмаре, который настиг их в Останкине. Пройдя сквозь стену, они очутились вовсе не в черте города, а в подмосковном лесу, недалеко от платформы Вялки. Выбросив их живыми, Орн не стал рисковать, даря смертным свидетелей. Да и сам момент их выхода мог попасть в объективы камер или произойти на глазах патруля. Вместо четырех суток, о которых думал Васютин, с момента его входа в фантом прошло больше двух недель.
Кое-как добравшись до дома, они поняли, что у Женьки стремительно развивается тяжелая психическая травма. Сильно рискуя, Васютин со всей осторожностью связался с Малаевым. Увидев Кирилла, вернувшегося с того света слепым, Федя не сразу поверил, что все это происходит наяву. Выслушав историю спасения его семьи и поклявшись молчать, он согласился помочь Кириллу нанять надежного гипнотизера высшего класса.
Через несколько дней такой специалист сидел перед Васютиным. Он оказался спокойным пожилым дагестанцем, который был больше известен как народный целитель. Успокоив его легендой о несчастном случае, после которого ребенок заработал травму, да еще и болезненные фантазии в придачу, Кирилл утроил гонорар гипнолога. И после исчерпывающей консультации решился на необходимое зло. С помощью дагестанца он за несколько дней попросту грубо уничтожил почти полгода из Женькиной памяти. Когда все закончилось, врач заверил перепуганного отца, что ребенок отлично перенес вмешательство. А после предупредил, что самые неожиданные последствия его работы вполне могут проявиться через многие годы.
Справившись с самой главной бедой, им предстояло действовать дальше. Бывший силовик подполковник Васютин даже не помышлял о том, чтобы открыть карты перед спецслужбами, на какое бы правительство они ни работали. Несколько месяцев семья жила в глухом таежном уголке, где-то рядом с Барнаулом, продумывая и прорабатывая свое возвращение. Тщательно выстроенная легенда, центром которой стал фальшивый развод и фальшивый несчастный случай, позволила им осторожно вернуться в Москву. Все заявления об исчезновении его семьи Кирилл осторожно аннулировал, не постеснявшись использовать легенду о том, что жена попросту сбежала от него вместе с сыном. Никто и не подумал искать за этой историей правду, тем более что ложные заявления об останкинских пропажах бывали и раньше.
Но как ни старались Васютины замуровать свое Останкино за толстыми слоями молчания, а все же невероятные события, которые иногда казались Кириллу бредом или сном, не позволяли ему быть прежним. Оля перенесла это проще, ведь не знала и не видела того, что знал и видел он.
Но одно общее жуткое осознание связывало их, день за днем роняя в них крупицы притупленного страха. Они оба знали, что то чувство защищенности и относительной безопасности, которое было с ними в прошлой жизни, лишь иллюзия. Соприкоснувшись с масштабным и могущественным непознанным, что было по другую сторону их жизни, они больше никогда не смогут увидеть в своем доме крепость. Для них на всем свете не было больше крепостей. Другой мир, страшный и непредсказуемый, мог в любую секунду вторгнуться в их жизнь, круша ее и выворачивая наизнанку. И если это произойдет, если потустороннее нечто вторгнется на их территорию, в их город, двор, в их жилище, они смогут только наблюдать за этим, не в силах спасти своего водоплавающего Женьку.
Оля старательно глушила в себе это знание, уверяя себя, что бомба не падает дважды в одну воронку. А вот Кирилл, единственный защитник семьи Васютиных, каждую секунду своего существования не мог смириться с беспомощностью слепца, который один на всей планете ясно видел, с чем могут столкнуться ее пять с половиной миллиардов обитателей.
Все чаще Васютин рывком просыпался среди ночи от ощущения, что к нему снова вернулось то зрение, что было с ним, когда он искал жену и сына с окровавленной тряпкой на глазах. В первые доли секунды бодрствования он видел сотни людей, стоящих на фоне мутно-оранжевых очертаний торгового зала. Они смотрели на него в упор, беззлобно спрашивая: «А как же мы, Кирилл? Кто придет за нами?» С каждым разом видение длилось все дольше и дольше, словно в его пустых глазницах росли новые колдовские глаза. Проще всего было списать все на галлюцинации, но Васютин знал, что это не так. Понимая это, никак не мог себя заставить поразмыслить над тем, когда ему понадобится то зрение и зачем. Он просто жил с этим, с тревогой наблюдая за малейшими нюансами поведения своего сына, и каждый раз молился перед сном, чтобы его мертвые глаза, видевшие в пределах Орна, не разбудили его этой ночью.

Спустя четырнадцать месяцев после эвакуации бетонный забор, утыканный вышками и обмотанный колючей проволокой, все так же, как и раньше, стискивал мертвой хваткой вымершее Останкино. «Внимание! Закрытая территория! Проход запрещен!» — было написано на нем красными трафаретными буквами. Когда в июле исчезновения прекратились почти на два месяца, самые смелые крикуны призывали власти вернуть район городу. Но природа феномена оставалась загадкой. А потому гарантировать людям безопасность и взять на себя ответственность за сотни, а то и тысячи жизней никто не решился. Несмотря на это, многие очень хотели верить, что все позади.
Водитель пожарной машины, без вести пропавший в конце сентября, положил конец этой полемике. Находясь на дежурстве, бригада пожарных выехала на какие-то технические работы, связанные с системой гидрантов. Стоя рядом с сослуживцами у своей машины, парень просто зашел за нее. И не вышел, больше нигде и никогда не появившись. Спустя три недели в оцепленном районе за неполный час пропали двадцать патрульных. Всю информацию об этом происшествии немедленно засекретили спецслужбы, признав лишь факт исчезновения восемнадцати бойцов и пятерых офицеров. Вскоре солдаты-срочники были отозваны из района, в котором теперь служили только профессионалы, как и в любой горячей точке планеты.
В мировых СМИ стало куда меньше мистическо-истерических статей, но новости о ситуации в Останкине выходили почти ежедневно, словно прогноз погоды. Чаще всего они появлялись в эфире и на бумажных страницах по двум поводам — если в Останкине кто-нибудь пропадал и если там не пропадал никто.
Несколько ведущих мировых телеканалов объединили свои усилия, чтобы снять двухчасовой фильм об останкинском феномене. Его мировая премьера состоялась в день годовщины эвакуации района. Он назывался очень банально, ведь эта фраза была сказана на весь мир тысячами людей, превративших ее в штамп. Но именно она емко объясняла, почему локальный кошмар, запертый за забором на площади в несколько десятков квадратных километров, был признан мировой катастрофой. «Мир никогда не будет прежним» — гласила надпись на афишах всех кинотеатров Земли. Она была выполнена в стиле надписей по технике безопасности, вроде: «Осторожно! Высокое напряжение!»
В титрах значился и Коля Берроуз. Отрывки его сенсационного материала вошли в фильм, но с оговоркой, что подлинность данных кадров не установлена, как не установлено и обратное. По требованию Берроуза изображение Кирилла Андреевича Васютина было полностью заштриховано, а голоса его и вовсе не было в фильме. Да и по прежним кадрам, показанным на ABC, опознать человека было невозможно. Коля прекрасно отдавал себе отчет в том, что он теряет, скрыв Васютина. Понимал он, и что приобретет, если вывалит на головы миллиардов землян все, что знает. Но продолжая утверждать, что вся его история подлинная, он не сделал этого. «Это потому, что я русский», — говорил он, когда оставался наедине с собой. Конечно же сам он даже не пытался связаться с Кириллом. Он твердо знал, что если тот жив (во что трудно было поверить), то свяжется с ним сам, как только это будет безопасно для него и его семьи.
Сам же Кирилл Андреевич Васютин был абсолютно уверен, что его фальшивая история проживет недолго. Пока ему просто везло. Массовые жертвы, гипотезы ученых и прочие масштабные события заслонили его и его семью от того, кто должен был разом увидеть истину. Кирилл не раз представлял себе этого зеленого стажера с последнего курса академии одной из спецслужб, который это сделает. Скорее всего случайно, готовя скучный отчет по делопроизводству в рамках останкинской операции. Сперва будет ошалело сидеть, вылупившись в экран, потом уточнит что-нибудь, куда-нибудь позвонит… Вскочит с кресла, облившись кофе, а спустя минуту будет заикаться, сбивчиво объясняя старшему по званию все детали.
Насчет Феди Малаева, который знал все то, что стремился узнать весь мир, он был спокоен. И дело было не в доверии. Вступив в сговор с Васютиным ради возможности получить информацию величайшей ценности (при этом не рискуя жизнью), он стал заложником тяжелейшего должностного преступления, которое тянуло на предательство интересов Родины, за что раньше ставили перед расстрельным взводом. Теперь же просто на всю жизнь запирали в клетку. К тому же Федя, получив эту информацию, лишь логически допускал возможность ее подлинности. Понять пытался, но принять — не мог. Заглянуть в бездну невозможного было выше его сил.
Так что Малаев ему не угрожал. Другое дело стажер… Васютин думал о нем так часто, что стал почти видеть его на фоне своей вечной тьмы. Иногда ему казалось, что он слышит его имя, видит кофейное пятно на его пиджаке. Каждый раз, когда этот сосунок всплывал в его воображении, он с ужасом понимал, что история с фантомом Орна лишь подбирается к своей кульминации. «Там я их спас. Теперь надо спасать их здесь. Да и себя уж заодно», — мрачно думал Кирилл, вглядываясь в темноту яркого летнего дня. Потом надолго уходил в себя, лавируя между мыслью и эмоцией, мелькавшими перед ним во мраке.
Из оцепенения его выводил сынишка, который по привычке все пытался показать ему что-то важное и интересное. Он хватал отца за руку и тащил его в свою комнату, взахлеб приговаривая: «Пап, я тебе сейчас покажу такую клевую штуку!» А спохватившись, неловко пытался объяснить на словах, виновато совал ему вещицу в свободную руку, не отпуская руку слепца из своей ладони.

Постскриптум

Васютин сидел с женой в гостиной перед огромным телевизором, который давно уже стал для него радиоточкой. Оля жонглировала каналами, выбирая программу, которую она бы могла посмотреть, а он — послушать. Вдруг она глухо охнула, тут же переключив.
— Что там? — спросил он, повернув к ней невидящие глаза.
Она чуть помолчала и тихо произнесла:
— Забор.
— Кроха, это не забор, — спокойно возразил ей Васютин. — Это ограда. У них там в Останкине стихийное кладбище, много веков уже. А оградки нет. Люди туда-сюда шляются, могилы топчут. Вот они себе оградку и смастерили.
В этот момент один из смертных, кто тоже был в этом уверен, стоял перед алтарем церкви Живоначальной Троицы. Перекрестившись, он начал службу.
Перед ним лежали молитвенник и святцы.